Ольга МАНВЕЛЬЯН

* * *
Она
Со взглядом на высоких каблуках,
Сама ж в кроссовках и небрежных джинсах.
И не нужны ей дорогие платья
С их откровенно-жарким нетерпеньем,
Она идёт в рубахе мешковатой,
Зато улыбка в наглом декольте!

* * *
А мудрый даже у глупца
Всему сумеет научиться.
Он в камне видит мир лица
И музыку вдыхает в лица.

Но ничему не научить
Лишь умного, ведь он – зеркален.
И невозможно излечить
Того, кто в камне видит камень.

* * *
В пятнадцать лет была уже старухой,
Носила мешковатую одежду,
Сутулилась под грузом размышлений
И отрешённо всматривалась вдаль…
И знать не знала, и не понимала,
Где шутка круглолицая живёт.
А к тридцати в подростка превратилась:
Игристый смех, пушистые глаза,
Пружинистая смелая походка,
Коротенькие шортики, юбчонки…
Нет, мысли тяжкие остались те же,
Но так окрепли мышцы этих мыслей,
Что всё казаться лёгким стало мне.

Валентина КОРОСТЕЛЁВА

ДУБЫ
Праздничны осенние деревья.
Увлекает роща в глубину.
Всё полупоёт и полудремлет,
Всё оберегает тишину.

Шёпот ветра, запахи грибные…
Мир и нежность – в сказочном пиру,
Лишь дубы – могучие, родные –
Чуть звенят кольчугой на ветру…

ПЛЯШИ, ВДОВА!
…Одёрнув юбку узкую,
Анфиса в круг вошла
И не спеша, под музыку
Плечами повела…
Вдруг топнула, нарядная,
По-русски, от души!
И кто-то крикнул, радуясь:
– Пляши, вдова, пляши!..

Ах, как она отчаянно
Пошла кружить-дробить!
Как будто всё печальное
В паркет хотела вбить, –

И горе незабытое,
И слёзы, что в тиши…
Нет милого – убитого.
Пляши, вдова, пляши!

За слово, что не скажется,
За свет земной души,
За всех, кому не пляшется,
Пляши, вдова, пляши!

О, СЕНТЯБРИ!

Недели, словно дождики, мелькают,
Но веет благодатью от реки…
Как дороги, как душеньку ласкают
Погожие сентябрьские деньки!

Пригреет солнце – и уже награда,
И бледен гонор всяческих теней…
О, сентябри! Щемящая отрада
Почти ушедших осиянных дней…

И неба синь, и снова птица вьётся,
И далеки ещё капризы гроз,
И этот блеск пронзительного солнца –
Сквозь ветви замирающих берёз!..

Ольга ДЬЯКОВА

***
Ветер в грудь – как в открытое море,
Не сквозняк, что проходит, как горе.
Сотню раз тебе в сотовый крикну,
Что в иное пространство проникну.

Я сижу себе в кресле-качалке,
Образ твой ветер высушил жаркий.
Ни на что не смотрю среди зноя,
Всё качается вместе со мною.

Опьяняющий ветер стихает,
Где я, что я – никто не узнает.
Просто бабочка в мире садится
На листок, на пустую страницу.
Ты кричишь в телефон леденяще,
Чтобы чёрт меня взял настоящий.
Но я бабочкой этой задета,
Навсегда оставляющей лето.

***
Пропитались губы горицветом.
Хуже нет любимой быть поэтом.
Месяц – одуванчиков венок.
Спи, поэт. Ты в счастье одинок.

БЕДУИНЫ
В душном зное и поныне
Бедуин – челнок пустыни.
От беды ли бедуины
Бесконечностью бредут?
Взгляды их в песок зарыты,
Лик обветрен, думы скрыты,
И слепящие зениты
Тень багровую крадут.
Мир пустыни не пустынен,
В нём расплавлен воздух синий.
Караван идёт, и в спины
Ветры столб песка несут.
Бедуины терпеливы,
Темноглазы, горделивы.
Здесь пески веками выли,
Кости тлели там и тут.
Бедуины нелюдимы,
Жаром солнечным палимы.
И как будто исполины,
Над барханами плывут
На верблюдице чванливой,
Сильной и неторопливой.
Беспрерывен бред пустыни,
Словно те, кто прежде жили,
Голос тайный подают.

Галина ПОГОЖЕВА

* * *
Это кто там при свече
Ночью маленькой и бледной
Плачет куколкой балетной
У эпохи на плече?
Обезьянкой безответной
Над шарманкой? Ах он бедный!
Ах он… то-то я гляжу:
То не я ли? Это я ли
На больничном одеяле
Сумасшедшая сижу?

* * *
На бабочек, умерших на окне,
Я умиляюсь – бедные, оне
Прижали лапки, как бы умоляя.

Сгустилась ночь, настала темнота.
С кривой усмешкой храброю у рта! –
Ужели плакать, землю оставляя?

Уж сколько лет упорною лозой,
Ушедшею корнями в мезозой,
На благо всех душа плодоносила.

Но люб прелюбодей и лиходей,
И только нас не надо средь людей,
И вот поля песком позаносило.

* * *
Людмиле Корсавиной

Лето, полдень. Тихий свет.
Упоительный покой.
Мы играем в «да» и «нет»
Над медлительной рекой.

В это лето хода нет,
В то померкшее тогда,
Где какой ещё ответ,
Кроме только «нет» и «да»?

Мы очнулись вдалеке
От поляны и реки.
Мы бежали налегке:
Платье, шляпа да чулки.

Как хотите, так живите,
Не хотите, так умрите,
Чёрна с белым не берите,
«Да» и «нет» не говорите.
И тогда из дальних лет,
От оставленных полей
Наплывает менуэт:
– Вам прислали туалет,
В туалете сто рублей.

Что хотите, то купите
(В речке смелая вода).
Только «да» не говорите,
Только «нет» не говорите,
О, смотрите, никогда.

К свадьбе будет туалет
Весь прозрачный, как вода,
Нежно-млечный, как рассвет,
Но не белый никогда.

Провожать его – пальто
Тёмно-синее, как ночь,
Но не в чёрном ни за что –
Этим горю не помочь.

И вам дастся много лет
Между счастьем и петлёй,
Где-то между «да» и «нет»,
Между небом и землёй.

Не хотите, не берите
(В речке чёрная вода),
Но потом не говорите,
Не жалейте никогда.

Людмила ЩИПАХИНА

* * *
Мой кров убог, скупы одежды,
Пустых идей – ненужный хлам…
– Подайте два гроша надежды
С щепоткой веры пополам.
Когда страна всемирной шайкой
Разорена, разъята нить, –
Мне не зазорно попрошайкой,
Точнее – нищей духом быть.
Мне, независимо от хлеба,
От благ, от моды, от вождя, –
Достаточны: кусочек неба
С прозрачной пригоршью дождя.
О мир, разорванный на части,
Молитву сердца улови:
Подай мне толику участья
С солёной капелькой любви.
Стою у Русского Собора,
К Кремлёвской прислонясь стене…
Нет в нищенстве моём позора.
Подайте милостыню мне.

СТОЛИЦА
Тебе ли пристало, столица,
С державной дороги свернуть?
В фальшивые храмы рядиться,
Рекламы повесив на грудь?
Насмешливо ахать и охать
Над горем великой страны?
Коль топчется грязная похоть
У самой Кремлёвской стены?
Твои ли посланцы, столица,
Урвав криминальный кусок,
На пляжах Ривьеры и Ниццы
Вальяжно плюют на песок?
Зачем подлецам потакаешь?
Пивной разливаешь коктейль?
Зачем ты, столица, толкаешь
Своих дочерей на панель?
…Чужая обглодана пицца,
Бродяга приник к фонарю,
Прости, дорогая столица,
Я больше тебя не люблю.

* * *
Как пёс голодный на помойке,
Почти на грани естества,
Идёт-бредёт по перестройке
Иван, не помнящий родства.
Слепой истории ошибка,
Чужой корысти тайный труд…
Но, слышишь, Порт-Артур и Шипка
Тебя по имени зовут?
И шепчет придорожный тополь
Сквозь оседающий туман,
Что помнит град-Константинополь
Твой острый меч и щит, Иван.
Ужель душа не прозревает,
Услышав отдалённый глас:
«Владей Кавказом!» – призывает
Твой побратим – Владикавказ.
И след – на суше и на море.
И свет в величии былом.
Не ветерок, а тень викторий
Витает над твоим челом.
Ещё ты до сих пор не понят,
Хранящий гены торжества…
Тебя весь мир подлунный помнит,
Иван, не помнящий родства.

Зоя ВЕЛИХОВА

* * *
Я знаю, что ты меня помнишь,
Ведь снова сегодня
Серебряная стрекоза полоснула,
По глади стекла пролетев.

М-СТРИТ
Аллоне Рабинович

Унылых раздумий покинем пустырь.
Сегодня, Аллона, – ты мой поводырь.

По яркой джорджтаунской бездне ночной
Мы будем без цели слоняться с тобой.

Свободой субботы горит и бурлит
Сплошных рандеву бесшабашная стрит

И мечется шлейфом бездумной весны
Под смутной ухмылкой апрельской луны.

Мосты с фонарями времён баркарол,
Угрюмый отель и задумчивый молл,

Свеченье реклам и сиянье витрин,
И музыки грохот из окон машин.

Волны тротуаров бессонный прибой,
Нахлынув, обдаст, волоча за собой.

Беглянки, в его ускользнувши Содом,
В таверны заглянем, в кофейни зайдём.

Там мальчик еврейский и чёрный рояль
Рассыпят пассажей звенящий хрусталь.

И вспыхнет мелодии блещущий шквал
Средь столиков и отчужденья зеркал.

В них странное время беззвучно течёт,
Там призраки водят слепой хоровод.

Их медленный сумрак нацелен в упор,
В нём канет блуждающий наш разговор.

Но поздно уже. И прощаться пора.
На блюде от устриц ракушек гора.

Уходит Джорджтауна абориген.
И стойки театр покидает бармен.

Улыбка беспечности стёрта с лица,
И взгляд затуманила тяжесть свинца.

Ладонью он пепел смахнул со стола
И, вырубив свет, потушил зеркала.

Хайвеем промозглым торопимся прочь
От праха фантазий в шершавую ночь.

И мчится пространство, и мраком слепит,
И стынет звезда над огнями М-стрит.

ВСПОМИНАЯ САПФО
Боже мой, он бы должен был
Ездить на «Ягуаре»
И иметь уйму свободных денег,
Кроме тех, что забиты
В плотные стоки Штатов.
А он работает поваром
В закрытом гольф-клубе,
И только один выходной у него иногда
Посреди недели.

Он устал, но усталость его
не от тяжёлой работы,
А от муки, что он не тот,
Кем хотел бы себе казаться.
Жена не знает английский
И дома с детьми,
Как положено на Востоке.
А он косит на людей
Затравленным взглядом,
Глаз арабского скакуна
Ослепительно чёрен,
Темнее, чем ночь Невады.

Имя его шуршит эвкалиптом
У Средиземного моря.
– Хассан… – вздыхая, шуршит эвкалипт,
Как я по нему вздыхаю.
Именем сына имама Али
При рожденьи его назвали,
Лабиринтом вязи поёт оно
На клинке кинжала.

Лабиринт не пройти насквозь,
Из него не выйти,
Путь слепой по нему запутан,
Извилист, конца не видно.
Камни долго хранят
Полуденный зной.
Я тоже – упорный камень,
Но сквозь поры его
И ветер порой сочится.

Неужели потухнешь
Перед моими глазами?
Неужели сиянье твоё
Со днями во мне угаснет?

Неужели и ты –
Легчайший мираж фантазий
Раскалённых пустынь,
Воспаливших дрожащий воздух?

Знаю, моя вина,
Что о нём продолжаю думать.
Так уж вышло, случилось так,
Но лучше о том ни слова…

Пусть уж об этом
Шуршит эвкалипт на ветру
Средиземной кроной
И, завывая, всхлипывает арабская вязь
Под серпом, над мечетью вставшим.

Наталья СТЕЛЬМАХ

* * *
Солонка крепкого стекла,
Зелёно-нежно-голубая,
Легко на краешке стола
Стояла, гранями играя.

Солонка крепкого стекла
Всегда исправно нам служила.
О, как её ты берегла!
В ней соль всегда имела силу.

Твой сын погибший – до войны
Тебе купил её в подарок.
Вот ободок, на нём видны
Лучи, их свет всегда был ярок.

Солонка крепкого стекла
Теперь лампадкою мне стала.
Я в ней огонь свечой зажгла.
Молитву Богу прочитала.

Он знает всё про пот и кровь,
И лишних слов Ему не надо!
Жива, жива твоя любовь!
Горит, горит моя лампада.

* * *
Я перед всеми виновата,
Мой слабый ум горит огнём.
Он судит обо всём превратно,
Стоит на малом, на своём.
Своё неразвитое знанье
Считает важным и большим,
Своё неясное сознанье
Вменяет в правило другим.
Я перед всеми виновата,
И мне всё ближе и родней
Чужая женщина, когда-то
Встречавшая нас у дверей
Успенского большого храма
В лазоревом раструбе дня,
Что попросила со слезами
Прощенья лично у меня,
Что говорила, обращаясь
Ко всем, идущим в храм гурьбой,
Рыдая, слёзно надрываясь:
«Перед тобой… и пред тобой –
Я перед всеми виновата,
Мой слабый ум горит огнём.
Он судит обо всём превратно,
Стоит на малом, на своём…
Я виновата, виновата,
Простите, видят небеса…»
И все смотрели воровато,
И опускали все глаза.

* * *
В фильме Кончаловского
бродит Одиссей
Посреди языческих, красочных затей,

Средь богов, являющих
брезжащий обман,
Бороздит рокочущий,
знойный океан.

О брега далёкие бьётся впопыхах.
Нимфы златоокие любят
персть и прах.

Облака летучие плавают вдали.
Во пески зыбучие входят корабли.

Роза пойманных ветров,
Посейдонов дар,
Всё развеет из того,
что любил ты, Царь.

Огневого тартара жаркие ручьи
Выжгут все излучины,
все мечты твои.

И войдёшь, измученный,
чтоб свой дом вернуть
В тесный – между Сциллою
и Харибдой – путь.

Марина ГЕРШЕНОВИЧ

* * *
Отпущенная, как стрела из лука,
лечу туда, где места нет двоим.
Живи и здравствуй, матушка Разлука,
будь милостива к пасынкам своим!

Ты, верно, перед Богом обязалась
ходить за мной по жизни след во след.
Ко мне ты так сердечно привязалась,
ты нянчишься со мною с малых лет.

Куда ни поспешу, опережаешь,
без надобности хочешь угодить:
идущих ли навстречу прогоняешь,
меня ли вынуждаешь уходить.

Любая блажь, любой намёк желанья
находит отклик в голосе твоём.
Ты так умеешь молвить «до свиданья»,
что вздрогнут те, кто счастливы вдвоём.

Твержу: прощай, прощай! В ответ ни звука,
способна тишиной с ума свести,
Ах, матушка моя, Печаль-Разлука,
оставь меня, не мучай, отпусти…

КОЛОКОЛ
Юрию Юрьеву
Всё горше звук и голос ниже…
То колокол в рассветной нише
перешагнул
порог молчания и боли.
Протяжней ветра в чистом поле
тот звон и гул.

Звони, звонарь, повсюду люди.
Не тишина, так гром орудий
сведёт с ума.
Он, колокол, поёт на счастье.
Пускай поёт, он языкастей,
чем жизнь сама.
Он, окаянный, знает силу,
ты бьёшь в него, он бьётся с тылу
с тобой.
Крюком
он цепко держится за небо
и голосит не ради хлеба.
И ни по ком.

ПЕСНЯ РАЗУМА
«Я становлюсь и сорняком и злаком;
сырьём для статуй и надгробных плит,
когда Душа в преддверии стоит
подобьем вопросительного знака…
Она ребёнка пестует и зверя.
Меня призрев, не спросит ни о чём.
Я требую стучать в любые двери.
Она их отворит своим ключом.

Благодарю за редкую удачу.
Не пробую решать давнишний спор.
Я для Неё порой так мало значу,
как для семи ветров глухой забор.
Я ничего не значу в час рассветный,
спелёнутый таким глубоким сном,
что кажется, уносится бесследно
весь опыт мой и даже мысль о нём…»

Блажен, кто осознал своё сиротство,
кто таинством сосуда дорожит.
Рассудок прав. Но право первородства,
Душа моя, Тебе принадлежит.

Елена СУХОВА

МИРОЗДАНЬЕ

А хочешь, я сварю тебе варенье
из спелых звёзд сегодняшнего лета?
В нём будут плавать зёрна мирозданья
и тысячи рассеянных лучей.
Вот только б ночь поглубже наступила,
и я примусь за сбор созревших ягод,
они легонько холодят ладони
и слабо пахнут пылью поднебесья.
Варенье будет сине-золотое
и сладкое, как всякая надежда,
пока она не стала ожиданьем
и не покрылась плесенью покоя.
Ну а теперь – хвали моё уменье,
зови гостей и угощай на славу.
А вдруг из косточек, что выплюнули гости,
другое Мирозданье прорастёт?

САН СУСИ

Французский парк черёмухой пропах,
А соловей акцент нижегородский
Рассыпал бисером по мраморным уродцам,
Державшим своды мира на плечах.
Весна, увы, не вырвалась из плена
Изысканных и строгих галльских форм,
Прямолинейности и узости пленэра,
Стригущего под ноль.
Король пытался жизнь устроить кучно,
Распорядившись трезвостью ума
Настолько, сколь ему чужда весна
И страшен случай.
Ах, не мучай
Себя, соловушка, и трели не мечи,
Здесь славные тевтонские мечи
Всё знают лучше.

ЕЩЁ
Мой травный мир – душист и разнокрыл.
Зеленоватыми тенями света
Округлое гнездо под сенью свил
Не помышляя, сколь безумно это
Стремление к домашнему теплу
На сквозняке под сводами пространства.
Съем ягоду и голову склоню
Перед его безумством постоянства.
Крыла венецианское стекло
Над грязью лужи стрекоза расправит,
И отразится небо глубоко,
Астигматизм миров моих исправив.
В них гомон то ли песен, то ли свар
Легко плетёт невидимые сети,
Чтоб своды от паденья удержать –
Ещё на миг, столетие…
На лето.

Инна МИЛОРАДОВА

* * *
Я допиваю чёрный чай – скучаю!
Фонарь уныло тусклый свет качает…
И над окном твоим луна гуляет вольно,
В кафе за окнами – зима… и мне довольно!

Здесь – полумрак, тепло, уют… всё больше – пары,
Не говорят, вино лишь пьют – звенят бокалы…
От тусклых ламп и от свечей припухли веки,
Среди людей погрязла я в зиме навеки…

Картонно-фартучный вокруг царит порядок
Официанточно-надменных переглядок.
Заходят многие – назад никто не вышел,
И шум за окнами Москвы совсем не слышен.

Что ты? Где ты? Сидишь, иль тихо бродишь
По комнатам пустым, иль просто гонишь
Тоску свою, как я, таким же чаем
И так же, как и я, сейчас печален?

Как близки-далеки твои мне окна…
Автомобильная Москва и в них промокла.
И я за окнами кафе такую ж сырость
И ощущаю, и гоню… с тобою близость.

* * *
Всё обусловлено нашим сознанием,
К счастью приколото воспоминание.
В жизни даровано – не отворовано.
Каждому – дарено,
К сердцу – приварено.
Памятью названо,
Мыслями издано.
С новым любимым –
Оно переиздано…

* * *
Я вдохновение
В себе пробуждаю,
Мои наслаждения
В тебе порождаю,
Себя – обнажаю,
Тебя – обожаю,
Как зеркало,
Солнечный свет отражаю…
Какой непонятный
Ноябрьский был вечер.
И будет ли встреча,
Не будет ли встречи –
Одно! Рай дарован
При жизни навечно!
Ты мной – очарован,
Я в мыслях – беспечна!