Таким он предстаёт по материалам рассекреченного дела ФБР ‹ 65-68720. В 1999 году из архива Федерального бюро расследования (ФБР) США согласно Закону о свободе информации было извлечено и предано гласности дело русского артиста балета Рудольфа Нуреева о шпионаже. Это произошло по запросу биографа танцовщика Дайаны Солвей. В соответствии с этим законом все сведения, которые могли бы раскрыть имена осведомителей ФБР, или другие всё ещё секретные данные из опубликованных документов исключаются. И тем не менее доступное для прочтения даёт почувствовать огромный мировой резонанс, который получил его побег из СССР, и соответственно пристальный интерес к нему со стороны спецслужб двух великих в то время сверхдержав.
...18 марта 1964 года в гостинице «Хайятт» в небольшом калифорнийском городке Салинас шёл ремонт. Когда со стены номера 110 сняли алебастровую плиту, из углубления выпал листок бумаги, рабочие тут же передали его администратору. Прочитав содержание записки, она немедленно позвонила в Федеральное бюро расследований. В написанной печатными буквами по-английски записке говорилось:
«Нуреев – Я встретился с агентом в M.L.S., и он согласился, что мы должны повременить с попыткой вступить в контакт с 3689001427. Я надеюсь, что вы найдёте эту записку там, где вы просили, – я положил её сюда 19 июля. Я на самом деле против этого тайника, который может вызвать подозрение».
Ознакомившись с документом, ФБР немедленно завело дело о шпионаже за ‹ 65-68720, и в нём появился документ ‹ 1 – факсимиле записки.
Неужели Рудольф Нуреев был советским шпионом и его бегство на Запад – тщательно подготовленный и отлично разыгранный КГБ спектакль? Это случилось 16 июня 1961 года. Завершив гастроли во Франции, балетная труппа Кировского театра приехала в парижский аэропорт Ле Бурже, чтобы продолжить зарубежное турне в Лондоне. Биограф Нуреева Виолетта Баша так описывает сенсационные обстоятельства его побега: он был гомосексуалистом и в Париже не смог удержать в секрете от агентов КГБ контактов с «голубыми». Тогдашний председатель КГБ Шелепин доложил в ЦК КПСС: «Из Парижа поступили данные о том, что Нуреев Рудольф Хамитович один уходит в город и возвращается в отель поздно ночью. Он установил близкие отношения с французскими артистами, среди которых – гомосексуалисты. Несмотря на проведённые с ним профилактические беседы, Нуреев не изменил своего поведения...» Из Москвы пришло решение Нуреева «наказать». В аэропорту руководитель труппы Константин Сергеев сообщил 23-летнему танцовщику, что тот не летит вместе со всеми в Лондон, а должен немедленно вернуться в Москву для ответственного выступления в Кремле (по другой версии – из-за болезни матери). Самолёт Аэрофлота вылетал через два часа.
Нуреев позвонил знакомой француженке Кларе Сенн, и через двадцать минут та примчалась в аэропорт с двумя полицейскими. Нурееву удалось обмануть бдительность заместителя директора Кировского театра капитана КГБ Владимира Стрижевского и прыгнуть прямо в объятия французских блюстителей порядка. Дальнейшие события подробно описаны и прессой, и в многочисленных книгах о жизни и творчестве талантливого танцовщика.
Анализируя текст записки, следователи ФБР прежде всего обратили внимание на имя адресата. Фамилия «Нуреев» редко встречается в Америке, но имя знаменитого танцовщика-перебежчика тогда было достаточно широко известно: за короткое время после побега он уже несколько раз гастролировал в США. Сразу стало ясно, что дату в записке – 19 июля – следовало отнести к 1963 году. В июне того года гостиница перешла в собственность компании «Хайятт», и записка была написана на бланке компании. Наконец, внимание следствия привлекла и аббревиатура M.L.S. Она довольно легко расшифровывалась как Monterey Language School – Школа иностранных языков в Монтерее. В этом небольшом городке в 20 милях к югу от Салинаса находилась военная школа Министерства обороны США, где готовились кадры военных переводчиков и «слухачей» военной разведки. Известно, что ГРУ и КГБ давно и серьёзно интересовались этой школой и, по всей вероятности, имели там своих людей. Получив список гостей, живших в те дни в номере 110 (и смежном 108), номера их автомобилей и адреса, агенты ФБР первым делом сравнили этот список со списком сотрудников школы в Монтерее. Они надеялись найти упомянутого в записке «связного», но ничего подозрительного не обнаружили. По картотеке гостиницы агенты установили, что никто под фамилией «Нуреев» там не останавливался. Зато местонахождение самого танцовщика на тот период было известно. Будучи членом Королевского балета Канады, он вместе с труппой гастролировал в Калифорнии в мае–июле 1963 года. Видимо, Нуреев уже тогда находился под наблюдением секретных служб: в донесении от 8 июля 1963 года сообщалось, что он танцевал в Голливуде 5 июля 1963 года и должен был лететь в Нью-Йорк отдельно от остальной группы.
Перед лабораторией ФБР поставили следующие задачи: сравнить почерк в записке с почерками лиц, подозревавшихся в шпионаже или бывших ранее под следствием; установить примерную дату написания записки; определить, имеется ли в записке тайнопись; выяснить, не имеет ли каких-то особенностей бумага записки; сравнить почерк записки с почерками тех гостей, которые занимали в те дни номера 108 и 110; проанализировать имеющийся в записке цифровой код и сравнить его с кодами из других расследований.
Каждое региональное отделение ФБР получило свои задания. Лос-анджелесскому отделению следовало проверить расписание гастролей и передвижения артиста после окончания гастролей. Следователей особенно интересовало, не поехал ли он в июле 1963-го из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско на машине, ведь гостиница «Хайятт» находилась на шоссе 101 между этими двумя городами, и было бы логично сделать остановку именно там. Также следовало проверить, в какой гостинице останавливался Нуреев в Лос-Анджелесе, и получить записи его телефонных разговоров между 29 июня и отъездом из Америки.
Отделения ФБР в Нью-Йорке и Вашингтоне должны были подготовить материалы, связанные с бегством танцовщика на Запад, и опросить его знакомых с целью узнать, не мог ли Нуреев быть причастным к шпионской деятельности.
Пока лаборатория анализировала текст записки, следователи беседовали с людьми, проживавшими в номерах 110 и 108 гостиницы «Хайятт» в июле 1963-го. Судя по документам дела, все они охотно сотрудничали со следствием, но никто не смог сообщить каких-либо полезных сведений. Довольно быстро следствие вышло на одного преподавателя военной школы в Монтерее. Этот человек (по-видимому, русский, из эмигрантов) вызывал определённые подозрения, но его имя в рассекреченных документах ФБР тщательно зачернено, так же как и тексты разговоров с ним.
Уже 15 апреля вашингтонское бюро ФБР рапортовало, что в архиве имеются газетно-журнальные вырезки с сообщениями о жизни Нуреева на Западе. В одной из них сообщалось, что 6 июня 1963 года его ненадолго арестовали в Торонто, он пытался оттолкнуть полицейского, попросившего его идти по тротуару, а не танцевать на мостовой. Дело заведено не было. Гастроли канадской балетной труппы проходили в Лос-Анджелесе 28–30 июня и 2–7 июля. Однако выяснить, куда и каким путём выехал Нуреев из Лос-Анджелеса, агентам не удалось. Не смогли они ответить и на вопрос, где Нуреев останавливался. Вся труппа обосновалась в гостинице «Амбассадор», но Рудольф предпочитал жить у своих знакомых – то ли из соображений безопасности, то ли из экономии. В деле имеются результаты многочисленных интервью, проведённых агентами ФБР на Восточном и Западном побережье. Судя по всему, у ФБР был осведомитель в антрепризе Юрока. Как известно, Сол Юрок был в те годы монопольным организатором гастролей советских коллективов в США. Надо отдать ему должное, вопреки прямым советским угрозам он не побоялся заняться организацией выступлений недавнего перебежчика. Другой осведомитель, с которым беседовали по этому делу в конце апреля 1964 года, был высокопоставленным сотрудником советской колонии в Нью-Йорке. Он сообщил, что слышал о Нурееве, который не был слишком известен на родине, но никогда с ним не общался. Он также знал, что недавно вышла автобиография танцовщика, но не читал её (имеется в виду вышедшая уже в 1963 году, всего через год с небольшим после бегства: Rudolf Nureyev: an autobiography. Introduced by Alexander Bland. New York, Dutton. 1963). Этот человек не мог сообщить ничего конкретного о бегстве танцовщика или о его возможной шпионской деятельности. Но он утверждал, что никто из советской колонии в Нью-Йорке не общался с беглым артистом.
Интенсивная работа по делу Нуреева продолжалась весь май и июнь 1964 года. Лаборатория сверяла почерки, агенты на обоих побережьях опрашивали тех, кто мог бы пролить свет на деятельность молодого танцовщика. Но идентифицировать почерк человека, написавшего записку, или найти сходство с почерками подозреваемых лиц так и не удалось. Агенты проверили банковские счета подозреваемых, данные кредитных бюро, регистрацию автомобилей, ситуацию на работе. В процессе каждого интервью агенты собирали и дополнительную информацию – открыто или тайно брали отпечатки пальцев и образцы почерков. Наконец 5 августа агенты встретились с самим Нуреевым. Увы, кроме факта, что артист был «чрезвычайно напряжён» и не узнал имя названного ему человека (вероятно, это был или преподаватель школы в Монтерее, или же человек, проживавший в номере 110 гостиницы), ничего нельзя понять из этого документа ‹ 3 (страница допроса Нуреева): весь остальной текст беседы с Нуреевым, уместившийся на одной страничке с грифом «конфиденциально», тщательно закрашен чёрной краской.
Почти ничего нельзя понять из длинного, на семи страницах, текста беседы с каким-то свидетелем. Он сказал, что никогда не встречался с Нуреевым, а когда ему показали текст записки, заявил, что почерк очень похож на его собственный и, видимо, авторучка того же типа, какой пользуется он. Но он категорически утверждал, что данную записку не писал. Разговор, может быть, и дал какую-то полезную информацию, но нам доступны только отдельные фразы или обрывки фраз, всё остальное зачернено. Так, свидетель назвал целый ряд имён, которые могли бы быть полезными, обещал полное сотрудничество со следствием, заявил, что гордится русскими людьми, но не одобряет государственную систему в их стране. Можно только догадываться, что человек этот был или перебежчиком, или эмигрантом «второй волны», попавшим в Америку после Второй мировой войны; возможно, он преподавал в Монтерейской школе. Он признал, что писал Нурееву в Лос-Анджелес, но категорически отрицал авторство записки. Не имея достаточных доказательств, ФБР намеревалось подвергнуть свидетеля проверке на детекторе лжи, но было ли это сделано, так и осталось неясным. Здесь, как и в других документах, тщательно оберегаются имена людей, проходивших по делу. В деле имеется специальная пометка, что «все осведомители, чьи имена и биографические данные в деле затемнены, в прошлом поставляли достоверную информацию».
1 сентября 1964 года в донесении сан-францисского бюро в первый раз прозвучало предложение прекратить дело за недостаточностью доказательств. 15 октября того же года в письме на имя директора ФБР такое предложение было сформулировано официально, и в тот же день дело было закрыто (документ ‹ 4).

Хотя дело Нуреева было сдано в архив, оно время от времени пополнялось новыми материалами: ведь танцовщик довольно часто посещал США, гастролировал с разными коллективами и в разных регионах, прежде всего в Калифорнии и Нью-Йорке.
Следующее происшествие, отражённое в деле Нуреева, случилось в 1967 году в Сан-Франциско. Местная газета «Сан-Франциско экзаминер» вышла с аршинным заголовком: «Звёзды королевского балета в тюрьме. Фонтейн и Нуреев арестованы в результате рейда на квартиру хиппи!» Действительно, группа хиппи пришла за кулисы театра после психоделического балета «Потерянный рай» и пригласила танцовщиков в гости. После спектакля, по дороге в ресторан, любопытная Марго предложила заглянуть ненадолго к хиппи, просто любопытства ради: «дети-цветы» были тогда внове. Нуреев поначалу сопротивлялся, но потом махнул рукой, и вся группа отправилась в гости. Конечно, в доме было полно наркотиков, хиппи подняли страшный шум, а когда нагрянула полиция, все разбежались. Часть гостей, включая Марго в белом меховом манто и Руди, залезли на крышу дома, где они и были обнаружены. Из полицейского участка Фонтейн позвонила менеджеру труппы и мужу. Наутро актёры были освобождены под залог в 330 долларов каждый. Конечно, дело замяли и никакие обвинения гостям предъявлены не были. Эпизод Марго Фонтейн подробно описала в своих мемуарах (Margot Fonteyn. Autobiography. Knopf. New York, 1976.
P. 247–248). Она утверждает, что никто из актёров театра наркотиками не баловался.

Так был ленинградский танцовщик-перебежчик советским агентом или нет? Если советские секретные службы искусно завербовали и перебросили его на Запад, что мог он сообщать, чем мог быть полезен? Считалось, Нуреев был совершенно аполитичен. Но это в России, а на Западе? В его деле имеется короткая, но примечательная заметка из светской хроники газеты San-Francisco Chronicle. В 1967 году в сан-францисском ресторане «Лос Галлос» американский издатель Джек Ветор обратился к понурому Нурееву: «Выше голову. Если бы вы всё ещё были с коммунистами, вам бы и не снились такие деньги, которые вы зарабатываете на Западе». На что Нуриев бросил: «Какие деньги! Почти всё забирает ваш дядя Сэм. Я не против, если эти деньги идут на войну во Вьетнаме, но мне не нравится, когда они идут на поддержку Израиля».
Ещё один важный момент: неуёмная сексуальная активность Нуреева и его хулиганские выходки нередко вызывали негативную реакцию и даже подозрения в его окружении. В мемуарах Марго Фонтейн есть эпизод: вскоре после их знакомства Нуреев выразил желание остановиться в лондонском доме балерины. Она сказала мужу: «Это забавно. Я уверена, что Нуреев действительно хочет у нас остановиться, но мне это кажется подозрительным. Предположим, русские договорились, что позволят ему остаться на Западе при условии, что он будет шпионить для них или ещё что-то. Что ты об этом думаешь?» На что её муж, панамский политик и дипломат, ответил: «Какая чепуха!» Можно было заподозрить, что советские органы решили использовать природную слабость танцовщика, как они это нередко делали с людьми нестандартной сексуальной ориентации. Но, с другой стороны, какие секреты Нуреев мог выведать в доме Фонтейн? Способен ли был танцовщик взять из тайника записку и следовать указаниям агента? Весьма сомнительно, не говоря уж о том, что Нуреев не останавливался в той гостинице.
Против версии о шпионаже говорит и то, что советские власти всегда относились к танцовщику крайне враждебно. Сам факт его гомосексуализма был красной тряпкой для КГБ. О негативном отношении к Нурееву и на Лубянке, и на Старой площади свидетельствует, в частности, майор КГБ Виктор Шеймов, перебежавший на Запад и издавший там книгу «Башня тайн» (Victor Sheymov. Tower of Secrets: A Real Life of Spy. 1993. P. 92–93,153). Добавлю, что в
1980-е годы Нуреев не раз обращался к советским властям с просьбой разрешить ему посетить больную мать, но неизменно получал отказ. И когда в 1988-м ему наконец разрешили приехать к матери, то издевательски ограничили встречу буквально несколькими часами. Понятно, что, если бы Нуреев был заслан на Запад КГБ, свидание с матерью было бы ему предоставлено без всяких затруднений. Кроме того, опасаясь за мать и сестру, танцовщик никогда не выступал с политическими заявлениями и подчёркивал свою аполитичность. Его бегство нанесло идеологический ущерб престижу страны, но не её безопасности. Может быть, поэтому суд приговорил его лишь к семи годам, а не к «высшей мере», какую обычно получали беглые сотрудники органов безопасности. Старая гвардия КГБ сопротивлялась до конца, реабилитирован Нуреев был лишь в 1998 году – через пять лет после смерти.
Против версии о шпионской миссии танцовщика говорит и такой факт: он всегда безумно боялся, что советские агенты его похитят. С ним постоянно, даже в конце 1970-х годов, находился телохранитель. Вот как вспоминает об этом многолетний любовник Нуреева, знаменитый датский танцовщик Эрик Брюн: «Он вечно боялся, что кто-то может его похитить. Он бледнел и цепенел при мысли, что его вернут в Россию. И Рудик жил в таком страхе много лет» (Eric Bruhn. Danseur Noble. By John Gruen. The Viking Press. NY. 1979. P. 11). А вот как писал об этом сам Нуреев: «Мы шли под дождём, миновали Национальную галерею, галерею Тэйт. Телохранитель не мог понять, почему меня охватил такой ужас около Кенсингтонского дворца, когда мы оказались вблизи советского посольства. Только через несколько минут он понял, схватил меня за плечи и повлёк в сторону». В той же книге упоминаются постоянные угрозы по телефону и по почте. «Ещё одна угроза убить ожидала в гостинице. Полицейский сказал, что письмо было склеено из заголовков издающейся в Нью-Йорке русскоязычной газеты». В книге Отиса Стюарта сообщается, что даже после многих лет жизни на Западе Нурееву нередко звонили перед спектаклями с угрозами; иногда, по наущению КГБ, звонила мать, умолявшая его вернуться домой (Otis Stuart. Perpetual Motion. The public and private lives of Rudolf Nuriev. Simon&Shuster, 1995.
P. 171). «Руди впадал в панику при виде любого человека в чёрном плаще», – вспоминает хореограф Глен Тэти» (там же). Стюарт считает, что артист ещё в России готовился к побегу: брал уроки английского языка. Но, с другой стороны, когда в СССР раскрыли вещи танцовщика после его побега, то обнаружили трико, купленное специально для ближайшей постановки «Легенды о любви» в Кировском балете, где он увлечённо репетировал с Юрием Григоровичем партию Ферхада.
Все биографы танцовщика отмечают, что Нуреев наивно мечтал о возвращении, надеясь, что после грандиозного успеха на Западе власти в конце концов разрешат ему вернуться. Он тяжело переживал разлуку с матерью и никогда не выступил ни с одним антисоветским заявлением. Наоборот, довольно резко критиковал западных коллег-артистов: «Западные танцовщики хорошо подготовлены в техническом отношении, но в целом они лишены интеллектуального багажа русских». В том же интервью, первом после бегства, он говорил: «Запад и я дали другу другу шанс. Если мы не добьёмся успеха, я, возможно, вернусь».
Возможно также, что когда ему чудилась слежка, то это были агенты ФБР, а не КГБ. Такое предположение делает Майкл Доббс в небольшой заметке, помещённой в 1999 году в газете The Moscow News. Это, кажется, единственное упоминание в российской печати (правда, на английском языке) «дела о шпионаже» Нуреева. Тогдашний корреспондент газеты «Вашингтон пост» в Москве Майкл Доббс приводит следующие слова Дайаны Солвей, автора наиболее полной биографии Рудольфа Нуреева: «После моего запроса я уже через несколько месяцев получила дело Нуреева из КГБ. Когда в 1994 году мне его выдали, документы были предоставлены без изъятий, и власти признали, что были совершены ошибки на самом высоком уровне. Но ФБР понадобилось 6 лет, чтобы открыть «дело», и, когда его рассекретили в 1999 году, большая часть текста была закрашена чёрной краской».
О советском досье Нуреева и реакции Кремля на бегство танцовщика рассказывает Василий Митрохин, перебежавший на Запад с документами из архива КГБ. Оказывается, в 1962 году был разработан план «специальных мероприятий» для наказания Рудольфа Нуреева. Например, была идея переломать ноги танцовщику (Christopher Andrew. The sword and the Shield. The Mitrochin Archive and the Secret History of KGB. NY, Basic books. 1999.
P. 369–370). Известно, что такие «мероприятия» начались с самого первого выступления танцовщика, когда французские коммунисты устроили в зале обструкцию. Рудольф Нуреев так описывает это событие в своих мемуарах: «Я только что вышел на сцену... когда зал взорвался криками и свистом, почти что заглушив музыку Чайковского... Я был уверен, что коммунисты хотели сорвать выступление. Я с трудом слышал музыку и видел, как на сцену летели какие-то предметы... но продолжал танцевать». По сообщению лондонской газеты Sunday Times от 2 июля 1961 года, присутствовавшие в зале коммунисты начали кричать: «Предатель!», «Убирайся в Москву!» и на сцену полетели помидоры, гнилые бананы и другие предметы. Крикам и мяуканиям противостояли возгласы возмущения и поддержки со стороны другой части аудитории. Всё это превратило зал в настоящую какофонию». Ещё один биограф Нуреева, Питер Уотсон, ознакомился с переводом некоторых документов из дела Нуреева в КГБ (Peter Watson. Nureyev. A biography. London, 1994. P. 487). По его словам, КГБ считал, что побег Нуреева был подготовлен ЦРУ. Знакомая Нуреева Клара Синн названа там агентом ЦРУ, она якобы работала под началом сотрудника этой организации некоего Вилсона, прикрывавшегося должностью лондонского корреспондента газеты «Балтимор сан»...

Итак, вероятность участия Рудольфа Нуреева в шпионской деятельности в пользу СССР чрезвычайно мала, хотя полностью исключить её всё-таки невозможно. Откуда же появилась записка в стене американской гостиницы «Хайятт»? Она пролежала около года и могла лежать там ещё несколько лет, обнаружили-то её совершенно случайно. Или адресатом записки был какой-то иной человек по фамилии «Нуреев»? Я спросил об этом биографа танцовщика Дайану Солвей. Она ответила по электронной почте: «Что касается записки, то кто знает, откуда она взялась. Записка не имеет никакого смысла. И совершенно очевидно, что была послана (или оставлена) кем-то, кто не знал Нуреева». По-видимому, эта история так и останется тайной...

Валерий ГОЛОВСКОЙ, ВАШИНГТОН