Апофеоз Боратынского (Ч.2)

Апофеоз Боратынского (Ч.2)

 

   Декабрьское восстание нарушило издательские планы Боратынского: в 1825 году намечался выход его первого авторского сборника, но занимавшийся им поначалу Кондратий Рылеев был в числе руководителей мятежа и оказался одним их пятерых взошедших на эшафот. Тогда, уже в Москве, поэт обратился за помощью к Н.А. Полевому, издателю набиравшего популярность журнала «Московский телеграф». Результатом усилий последнего стала отпечатанная в типографии Императорской медико-хирургической академии изящная книга в зелёном марокеновом переплете с золотым теснением на корешке – «Стихотворения Евгения Баратынского» (1827). Вскоре в «Московском телеграфе» появилась реклама, принадлежавшая, конечно, бойкому перу Полевого, кстати сказать, введшего в русский язык само понятие «журналистика»: «Издание стихотворений Баратынского исполняет давнишнее желание публики — иметь собранными в одну книгу все мелкие стихотворения певца Финляндии, Пиров и Любви… Издание стихотворений Баратынского прекрасно. Пожелаем, чтобы наконец дурные издания остались у нас на долю дурно переводимых романов, сборников и новейших способов делать сургуч и ваксу, а изящные творения и учёные книги издаваемы были достойным образом». «Издание прелестно, — в тон Полевому писал Боратынский в ноябре 1827 года.— Без вас мне никак бы не удалось явиться в свет в таком красивом уборе. Много, много благодарен». И едва ли не теми же чернилами и в те же дни «певец пиров и любви» записывает стихи, разительно отличающиеся от всего, прежде им сочинённого:

 

 

Есть бытиё; но именем каким

 

Его назвать? Ни сон оно, ни бденье;

 

Меж них оно, и в человеке им

 

С безумием граничит разуменье.

 

Он в полноте понятья своего,

 

А между тем как волны на него

 

Одни других мятежней, своенравней,

 

Видения бегут со всех сторон:

 

Как будто бы своей отчизны давней

 

Стихийному смятенью отдан он;

 

Но иногда, мечтой воспламененный,

 

Он видит свет, другим не откровенный.

 

 

Созданье ли болезненной мечты,

 

Иль дерзкого ума соображенье,

 

Во глубине полночной темноты

 

Представшее очам моим виденье?

 

Не ведаю; но предо мной тогда

 

Раскрылися грядущие года;

 

События вставали, развивались,

 

Волнуяся подобно облакам,

 

И полными эпохами являлись

 

От времени до времени очам,

 

И наконец я видел без покрова

 

Последнюю судьбу всего живого…

 

 

Так начинается большое стихотворение (или отрывок из неоконченной поэмы, на что есть указания современников), не слишком удачно озаглавленное автором «Последняя смерть». Позже В.Г. Белинский назовёт его «апофеозой всей поэзии Баратынского». Необходимо, однако, учитывать контекст, в котором была произнесена эта фраза. Она появилась под пером Белинского в 1842 году, в критическом и едва ли не издевательском отзыве на книгу «Сумерки». До этого, выделяя «Последнюю смерть» в числе других, наиболее удачных, по его мнению, произведений, вошедших во второе прижизненное собрание стихов Боратынского (1835), критик тем не менее отнёс его к разряду тех, которые «хороши по мысли, но холодны, а все вообще оставляют в душе такое же слабое впечатление, как дуновение уст на стекле зеркала: оно легко и скоропреходяще». Это потом, после смерти поэта, «намеднишний зоил» будет на полях его сочинений помечать тексты «особенно достойные внимания и памяти», а покамест ничего долговечного в них Белинский не усмотрел.

 

Надо отдать должное «неистовому Виссариону» – в своих разборах он высказал несколько дельных замечаний, продемонстрировал культурный кругозор и выразительный слог, которыми так сильны его работы о Пушкине. Но в то же время в этих разборах, особенно во втором, отчётливо проявилось близорукое представление критика о поэзии и неверное понимание им самой природы поэтического творчества. Вот характерный пример:

 

«Помнится нам, г. Баратынский где-то сказал что-то вроде следующей мысли: положение поэта трудно потому, что в одно и то же время он находится под противоположным влиянием огненной творческой фантазии и обливающего холодом рассудка. Мысль, не скажем несправедливая, но не точная: обливающий холодом рассудок действительно входит в процесс творчества, но когда? – в то время, когда ещё поэт вынашивает в себе концепирующееся своё творение, следовательно, прежде, нежели приступить к его изложению, ибо поэт излагает уже готовое произведение. Разумеется, здесь должно предполагать высшие таланты, потому что только низшие сочиняют с пером в руке, ещё не зная сами, что сочиняют они, или затрудняются в выражении собственных идей».

 

Интересно, с чего это г. Белинский вдруг решил, будто «высшие таланты» излагают на бумаге лишь нечто заранее обдуманное? Верно, судил по себе. Но неистовый критик не был поэтом. В противном случае он знал бы как дважды два, что всё в существе поэта подчинено не рассуждению, а творческому импульсу, озарению, порыву. Вдохновение, почему-то оставляемое Белинским в удел талантам «низшим», сочиняющим «с пером в руке», непосредственно в момент создания произведения чаще всего предшествует осознанию автором в той или иной степени того, что он собственно создаёт. Это напоминает решение математической задачи, где могут быть известны некоторые вводные данные, но никак не результат, обнаружение которого и является целью процесса. Логичность высказывания, стройность формы поэтического творения не должны вводить в заблуждение читателя: как бы изначально предполагаемая завершённость стихотворения только кажущаяся. В этом дежавю – одна из величайших тайн искусства, в мельчайших подробностях «вспоминающего» то, чего не было никогда прежде.

 

 Неудивительно, что «Последняя смерть» осталась не понятой Белинским, ведь её автор всё-таки оставался для него носителем «высшего таланта». А коли так, чёткое заявление о пограничном состоянии сознания должно было восприниматься скептически, как некая риторическая фигура для выражения «выношенного», и при этом совершенно исключался визионерский характер следующих строк:

 

 

Сначала мир явил мне дивный сад:

 

Везде искусств, обилия приметы;

 

Близ веси весь и подле града град,

 

Везде дворцы, театры, водометы,

 

Везде народ, и хитрый свой закон

 

Стихии все признать заставил он.

 

Уж он морей мятежные пучины

 

На островах искусственных селил,

 

Уж рассекал небесные равнины

 

По прихоти им вымышленных крил;

 

Всё на земле движением дышало,

 

Всё на земле как будто ликовало.

 

 

Исчезнули бесплодные года,

 

Оратаи по воле призывали

 

Ветра̀, дожди, жары и холода;

 

И верною сторицей воздавали

 

Посевы им, и хищный зверь исчез

 

Во тьме лесов и в высоте небес

 

И в бездне вод сражённый человеком,

 

И царствовал повсюду светлый мир.

 

Вот, мыслил я, прельщенный дивным веком,

 

Вот разума великолепный пир!

 

Врагам его и в стыд и в поученье,

 

Вот до чего достигло просвещенье!..

 

 

«Великолепная фантазия, но не более, как фантазия! – восклицает Белинский по поводу «Последней смерти». И выводит отсюда заключение обо всём поэтическом наследии Боратынского: «Здание, построенное на песке, недолговечно; поэзия, выразившая собою ложное состояние переходного поколения, и умирает с тем поколением, ибо для следующих не представляет никакого сильного интереса в своём содержании».

 

Между тем стихи Боратынского живут в XXI веке, и как раз содержание «Последней смерти» представляет для нас сильнейший интерес. Вы, надеюсь, обратили внимание на проигнорированные критиком винтокрылую авиацию и управление климатом. Во времена Боратынского всё это казалось его современникам фантастикой. Но мы начнём с искусственных островов.

 

Как известно, японцы в середине XVII столетия насыпали в бухте Нагасаки крошечный островок Дэдзима, чтобы нога чужестранного торговца не осквернила их священной земли. Кронштадтские форты при Петре I возводились каменно-набросным способом в Финском заливе у острова Котлин. Не один век неуклонно увеличивались территории, отвоёванные голландцами у моря, т.н. польдеры. Но польдеры являются не островами, а затопленными некогда прибрежными районами, которые постепенно «прирезаются» к берегу, путем строительства дамб и откачивания морской воды. Между тем Боратынский говорит не просто об искусственных островах, а о таких, на которых человеком будущего должны быть «поселены» «морей мятежные пучины». Никак не о мелководье. Возможно, поэт имел в виду подъём отдельных участков морского дна, путём стимулирования в них геологических процессов. Но мне описанное им представляется не выступающим над поверхностью моря. Скорее это искусственные островки человеческого обитания прямо на дне, в «мятежных пучинах»!

 

Далее у Боратынского со всей определённостью сказано о «рассекании» небес при помощи «крил» (крыл). Следовательно, знаменитые опыты братьев Монгольфье с воздушным шаром (кон. XVIII века) тут не при чём. Теоретические работы Джорджа Хейли того же времени оставались неизвестными даже на родине этого пионера самолетостроения, в Англии. В том же 1842 году, когда Белинский приговорил к забвению стихи Боратынского, Уильям Хенсон, другой англичанин, правда, запатентовал «Воздушный паровой экипаж», но дальше неудачных прототипов дело у него не пошло. Ровно через сорок лет в России крылатая паровая машина контр-адмирал Александра Можайского потерпела крушение, попытавшись оторваться от земли, а в романе Жюля Верна «Робур-Завоеватель» (1886) воздухоплаватели всё ещё спорили о преимуществах геликоптера над аэростатом, хотя великий французский фантаст и не сомневался уже, что когда-нибудь в будущем «аэропланам суждено достичь определённых и немаловажных результатов».

 

Что же касается управления климатом («Оратаи по воле призывали ветра, дожди, жары и холода»), то это – реалия ближайшего будущего. Впрочем, и сейчас погоду на отдельной местности можно в известной мере контролировать.

 

Итак, перед нами нечто гораздо большее, чем фантазия. Теперь, когда в серьёзности сказанного Боратынским не приходится сомневаться, особенно пристально стоит всмотреться в следующие строки, на мой взгляд, не требующие комментария:

 

 

Прошли века. Яснеть очам моим

 

Видение другое начинало:

 

Что человек? что вновь открыто им?

 

Я гордо мнил, и что же мне предстало?

 

Наставшую эпоху я с трудом

 

Постигнуть мог смутившимся умом.

 

Глаза мои людей не узнавали;

 

Привыкшие к обилью дольных благ,

 

На всё они спокойные взирали,

 

Что суеты рождало в их отцах,

 

Что мысли их, что страсти их, бывало,

 

Влечением всесильным увлекало.

 

 

Желания земные позабыв,

 

Чуждаяся их грубого влеченья,

 

Душевных снов, высоких снов призыв

 

Им заменил другие побужденья,

 

И в полное владение своё

 

Фантазия взяла их бытиё,

 

И умственной природе уступила

 

Телесная природа между них:

 

Их в Эмпирей и в хаос уносила

 

Живая мысль на крылиях своих.

 

Но по земле с трудом они ступали

 

И браки их бесплодны пребывали.

 

 

Прошли века, и тут моим очам

 

Открылася ужасная картина:

 

Ходила смерть по суше, по водам,

 

Свершалася живущего судьбина.

 

Где люди? где? скрывалися в гробах!

 

Как древние столпы на рубежах

 

Последние семейства истлевали;

 

В развалинах стояли города,

 

По пажитям заглохнувшим блуждали

 

Без пастырей безумные стада;

 

С людьми для них исчезло пропитанье:

 

Мне слышалось их гладное блеянье.

 

 

И тишина глубокая вослед

 

Торжественно повсюду воцарилась,

 

И в дикую порфиру древних лет

 

Державная природа облачилась.

 

Величествен и грустен был позор

 

Пустынных вод, лесов, долин и гор.

 

По-прежнему животворя природу,

 

На небосклон светило дня взошло;

 

Но на земле ничто его восходу

 

Произнести привета не могло:

 

Один туман над ней синея вился

 

И жертвою чистительной дымился.


(Продолжение следует)

 

Новости
13.12.2018

Завтра в Санкт-Петербурге откроется первый Новогодний Книжный салон.

Традиционный праздник книги на этот раз будет проходить в центре дизайна ARTPLAY SPb в течение четырёх дней, по 16 декабря включительно.
12.12.2018

Цикл вечеров Русского ПЕН-центра. Борис Евсеев и Максим Замшев

Русский ПЕН-центр и Библиотека искусств имени А.П.Боголюбова продолжили цикл творческих вечеров: "ПОЭЗИЯ, ПРОЗА, ТЕАТР". На этот раз с большим успехом прошёл вечер писателя, прозаика, вице-Президента Русского ПЕН-центра Бориса ЕВСЕЕВА и писателя, поэта, главного редактора "Литературной газеты" Максима ЗАМШЕВА.

Все новости

Книга недели
Чингиз Айтматов.

Чингиз Айтматов.

Осмонакун
Ибрагимов.
Чингиз Айтматов.
– М.: Молодая гвардия, 2018.
– 221 с.: ил. – 3000 экз. – (Жизнь замечательных людей).
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Замшев Максим

Из рода праведников

Перечитывая Солженицына, неизменно поражаешься тому, как таинственно и чудесно у...

Кабыш Инна

Хамить разрешается

Я ушла из школы. Мой последний рабочий день пришёлся аккурат на День учителя.