«ЛГ» представляет читателям эссе Александра Балтина о поэтах Победы. Разумеется, здесь не обо всех авторах, сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны. Написать обо всех практически невозможно. Но в дни великого праздника стоит вспомнить самые разные имена, в том числе и подзабытые…

 

 

М.Кульчицкий.jpgКульминационные стихи Михаила Кульчицкого

 

В узлах, в сочлененьях черна военная работа, а что тяжела и страшна – говорить не приходится, но – черна: в том числе и от пота, поэтому строки Кульчицкого:

 

Когда, черна от пота, вверх

скользит по пахоте пехота…

 

бьют в сознание, не знакомое с войной, как в бубен, высекая из него звук понимания.

Вероятно, это стихотворение – одно из лучших, написанных о войне (о! гигантские тома всего сочиненного, где подлинные перлы приходится искать, разрывая и откидывая в стороны горы муры!), ибо плотность восприятия трагедии столь велика, что стихотворение, как будто перерастает само себя, уходя в небо, в корневища его живым укором за допущенное…

Но даже и «труд» слово более веское, чем заурядно-будничное «работа», не употребляет Кульчицкий – именно работа:

 

Война – совсем не фейерверк,

а просто – трудная работа…

 

Не велико наследие Кульчицкого, но и не могло быть иным: тяжелая работа войны часто завершается смертью; не велико, но сущностно, значительно, многонасыщенно:

 

Дуют ветры дождевые

Над речной осокой.

Щорса цепи боевые

Держат фронт широкий.

       

Цепкий, хищный взгляд поэта четко фиксирует действительность, не допуская ничего лишнего, избыточного; исключая рыхлость поэтической фактуры.

Много страшного – даже не горького: именно страшного в стихах Кульчицкого, но иначе – было бы не по правде, а правда его: обнаженная, бьющаяся нервом:

 

В привокзальном сквере лежали трупы;

Она ела веточки и цветы,

И в глазах ее, тоненьких и глупых,

Возник бродяга из темноты.

 

Страшного, но не безнадежного, ибо дальше появляющийся Хлебников сжигает для девочки свой лучший том:

 

Но он, просвистанный, словно пулями роща,

Белыми посаженный в сумасшедший дом,

Сжигал

Свои Марсианские Очи,

Как сжег для ребенка свой лучший том.

 

Мощь стиха соответствует мудрости оного – как величию поступка.

И все же, думается, лучший документ, оставленный Михаилом Кульчицким – это военные его стихи.

 

 

С.Гудзенко.jpgСемен Гудзенко: поэзия солдатского долга

 

Для поэта поэзия, казалось бы, самая значительная высота, однако…

Поэт-солдат, чьи образы усложнены беспрецедентным опытом, и реальность будет воспринимать сквозь окуляр мужества, поэтому   строфы Семена Гудзенко читаются столь же закономерно, сколь… несколько презрительно к тем сочинителям, кто «пороха не нюхал»:

 

Быть под началом у старшин

хотя бы треть пути,

потом могу я с тех вершин

в поэзию сойти.

 

Поэзия Гудзенко резкая, выпуклая, вещественная: будто чувствуется краткость предстоящей жизни, и на всякие поэтические рассусоливания жалко времени; поэзия простая в сложности, ибо узнать то, что довелось узнать представителям поколений, к которым принадлежал Гудзенко, – это как заглянуть в бездну.

Но бездна рвется конкретными снарядами и разлетается смертельными веерами пуль:

 

Я в гарнизонном клубе за Карпатами

читал об отступлении, читал

о том, как над убитыми солдатами

не ангел смерти, а комбат рыдал.

 

Ангел смерти – далекий и абстрактный; а комбат – всегда комбат: в чем-то отец, в чем-то равный солдату…

И то, какою конкретикой завершается для уцелевших бой:

 

Бой был коротким.

А потом

глушили водку ледяную,

и выковыривал ножом

из-под ногтей я кровь

              чужую

 

обжигает сознание не прикасавшихся к военному опыту.

Сух и жесток мир Семена Гудзенко, тяжел космос данных им стихов, но сумма их – великолепный документ таланта и мужества: в сущности, наиважнейших человеческих качеств.

 

 

Н.Старшинов.jpgНежный космос Николая Старшинова

 

Ночная пора... Власть мудрой ночи, тишины, из какой растут стихи, преодолевая незримые барьеры времени, и, сами неся в себе кванты добра, вовсе не обеспокоенные наличием добра материального:

 

А мне теперь всего желанней

Ночная поздняя пора.

Я сплю в нетопленном чулане,

В котором не хранят добра.

Чувство времени, как чувство природы – и то, и другое ярко проявлено в стихах Старшинова, как например:

 

А мы позабыли на даче,

Что осень уже на дворе:

Как полдень июля, горячей

Была эта ночь в октябре.

 

И в природу вписана любовь – или она и создана ею: столь огромной, что не вместит людское миропонимание? Или любовь и есть код всеобщности, все объясняющий? Но стихотворение, продолжаясь мускулисто и лаконично, дает представление о виртуозном владении поэтической эмоцией:

 

И губы с губами встречались,

И руки – твои и мои...

За окнами сосны качались,

И пели всю ночь соловьи.

Но ты подняла занавески:

Деревья, земля и дома –

Все стыло в серебряном блеске...

И сердце упало: зима.

 

Опаленные ленты трагедии – начало, почти начало жизни поэта: ибо война оставляет раны навсегда, хоть и заживают раны телесные, ибо военная тема будет вибрировать раскаленной нитью в сознание, в душе до конца дней:

 

Когда, нарушив забытье,

Орудия заголосили,

Никто не крикнул: «За Россию!..»

А шли и гибли

За нее.

 

Просто. Ярко. Без пафоса – ибо военный труд, один из самых тяжелых, вершится без пафоса, а если он идет с осознанием своей правоты, то и смерть становится условностью, хотя не отменяет своей конкретики.

Тайна хлеба – о! тут не просто пища, тут сила крестьянских корней и глубина землепашеского рода; вечная тайна природа – зимне-снежно-хрустальной ли, элегической осенней – разной, русской, богатой, вечное соприкосновение с ней: на рыбалке, иль просто в недрах пейзажа – многое вбирает в себя изрядное наследие Николая Старшинова: вбирает, лучась добротою и теплом, столь непопулярными в наши дни.

 

 

Ю.Друнина.jpgДоля и дар Юлии Друниной

 

Концентрация военной правды и боли, соли ужаса войны и кристаллов мужества, что прирастают этой солью, может быть дана в одном четверостишии:

 

Я столько раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу – во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

 

Лента военных лет – коли опалила сознание – останется навсегда, будет томить и обвивать душу, и если участник боевых действий – поэт, не может не выхлестнуться рваными краями лента сия в стихи.

И то, что четверостишие Юлии Друниной грандиозно, свидетельствует о великих ее поэтических возможностях: четверостишие вибрирует, заставляя чувствовать то, что, казалось бы, не в силах ощутить человек, на войне не бывавший.

О, конечно, Друнина прежде всего лирик:

 

А я для вас неуязвима,

Болезни,

Годы,

Даже смерть.

Все камни – мимо,

Пули – мимо,

Не утонуть мне,

Не сгореть.

Все это потому,

Что рядом

Стоит и бережет меня

Твоя любовь – моя ограда,

Моя защитная броня.

 

Лирик с трепетом тонких строк, чья поступь – точно движения кошки; и вместе лирик, считающий возможным в стихотворение о любви упомянуть броню (отблеск войны), каковое слово вроде бы совсем не подходит к теме...

!Царица бала» и «Царевна», «Шторм» и «Я курила не долго» – нити стихов соплетаются в общий свод, творимого Друниной, – иногда тяжело, иногда с легкостью бабочки; кристаллы строк вспыхивают на солнце времени, а соль их остается белой, как бы ни пытались прыскать грязью нелепые года нашей современности; и Юлия Друнина созидала, живя стихом, до тех пор, пока нечто не перекрыло питающий канал, погрузив ее во тьму самой страшной трагедии для поэта: творчество теряет смысл.

Только не теряют оного стихи – оставаясь мерцать живущим искрами и полосками света, изъятыми из сердца поэта.

 

 

А.Недогонов.jpgЗолотые капли Алексея Недогонова

 

Весьма интересно в стихотворение «Камень» Алексей Недогонов концентрирует капли мудрости эзотерического толка, едва ли популярной в Советском Союзе, верным сыном которого он был; тут в сгустке камня, точно в призме – мерно мерцают блестки тайнознания:

 

Водою горной камень точится,

потом в пылинку превращается;

ему лететь, как прежде, хочется;

он снова к звездам возвращается.

Он старца-астронома радует

несмелой искрой появления

и снова метеором падает,

след оставляя на мгновение.

 

И падение может быть светлым – прочертить яркий след, заиграть приглушённым смыслом.

В котором при ближайшем рассмотрении и окажется суть.

Разным насыщены стихи Недогонова – иногда их наполняет чистое лирическое дыхание: так, будто поэт и не особенно участвует в сочинении:

 

Осыпаются клены.

– Анна!

К синю морю ушли дожди;

ты меня на рассвете рано

обязательно разбуди.

Я уйду.

И под небом белым

буду тихо бродить, дрожать;

только б сердцем, глазами, телом

осень желтую ощущать…

 

Порою они слишком конкретны, и будто бы не поэтичны, оставаясь, разумеется, в пределах смысловых границ и поэтического мастерства:

 

От зари и до зари

через сотни синих рек,

сквозь чужие пустыри

едет, едет человек.

Тишина оглушена,

бьют копыта в тишине:

едет, едет старшина

по Европе на коне.

 

Но их вектор всегда – устремление к высоте, которая такой блестящей серебряной пылью просыпалась в стихотворение «Камень».

 

 

С.Поделков.jpgПоэтическое поле Сергея Поделкова

 

Жесткое, почему-то хочется сказать византийское мастерство: иконописцев, мастеров эмали – присуще каждому словесному изделию Поделкова, и свидетельством тому может быть любая строчка: всякая гарантирует крепость высказывания и точность глазомера:

 

Солнцестояние! Метель бежит.

Песцы поземки – белое виденье.

Капель. Лучи сквозь кровь. Изюбр трубит

от нарастающеговозбужденья.

 

Все соединено и славными логичными связями, и великолепным касанием незримых клавиш. Строчки бегут по проводам реальности, достигая цели стихотворением; строчки следуют за нервами силы и смысла:

 

Гудит земля. Стремительно вращенье.

То свет, то тьма... Идет круговорот.

 

О! это не круговорот реальности, столь известный нам, но круговорот духа: вращение, что обеспечивает разнообразие жизни и ее устойчивость.

И лик Пантократора вечно взирает на ткущуюся жизнь, на молодых, поющих ей гимн каждым действием своим, каждым днем:

 

Лик Пантократора

На старом древке

был строг, безумен, темен

– и под ним,

смеясь, пахали парни,

пряли девки

и без оглядки пели жизнь,

как гимн.

 

 

С.Щипачев.jpgСлово о Степане Щипачеве

 

По-разному пишется осень, но если речь о трудах военных дней, то и восприятие ее, осени, будет специфическим:

 

Кончен с августом расчет,

и дожди не ждут указок.

Серая вода течет

струйками с зеленых касок.

 

Вода осенняя, серая, скучная; период быта и жизни в блиндаже: слишком не похожий на обыденную: ту, которой должны жить люди; весомая конкретика стиха:

Под ветвями мокнут танки

на исходном рубеже,

и вода в консервной банке

плещется на блиндаже.

 

Степан Щипачёв, знаменитый строчками

 

Любовь не вздохи на скамейке,

И не прогулки при луне

 

был поэтом жесткой формальной графики, сухого мастерства и точных определений, даже в процитированном стихотворении финал настроен на афористическую волну:

 

Любовь с хорошей песней схожа,

а песню не легко сложить.

 

Трудно сложить, а еще и сложить так, чтобы пелась другими; трудно и свой мир представить стихами: выпукло, объемно, отчасти фундаментально.

Работа поэта – больше, чем работа: она есть перекладывание своей жизни на поэтические ленты, то есть жизнь сия идет сразу на нескольких линиях, причем основная, связанная с поэзией, отбирает столько сил…

Когда-то это понималось. Потом поэзия стала равносильна филателии, или разведению кактусов.

Стихи Щипачёва пронизаны сквозным, сплошным ощущением жизни – нет ей конца, не может быть:

 

Мне кажется порой, что я

вот так и буду жить и жить на свете!

Как тронет смерть, когда кругом – друзья,

когда трава, и облака, и ветер –

все до пылинки – это жизнь моя?

 

Разумеется, он не был религиозен, но в подобных стихах есть прикосновение к тайне всеобщности, той, о которой так сложно и поэтично писал старый русский философ Федоров, назвав ее «философией общего дела».

 

Александр БАЛТИН