Нежная сила

Любовь Турбина. Петровский парк. Стихи. – М. .Изд. «Восточный Экспресс», 2020, – 168 с. Книга издана при финансовой поддержке Министерства Культуры РФ и СРП.


Любовь Турбина в своем поэтическом творчестве, несомненно, принадлежит к петербургской школе. Хотя родилась в Ашхабаде, куда была эвакуирована ее семья, а потом лишь несколько дет детства пришлись на послеблокадный город – ее отец-академик был переведен в Минск, где она и выросла, получила высшее образование и далее, уже будучи кандидатом биологических наук, закончила в Москве Литературный институт им. Горького, став в конце концов москвичкой.

Когда у очень петербургского Андрея Битова на встрече с читателями спросили, кто его учителя, он ответил – город, его камни, его архитектура, то есть Ленинград/Санкт-Петербург. Да, именно от этого города архитектоника стихов Любови Турбиной, приверженность к классическим пропорциям, к взвешенности чувств и мыслей, к строгой отточенности формы. В отношениях лирической героини с окружающим ее пространством – и дань традиции и своя, незаемная интонация, выстраданная неповторимым опытом жизни.

Нынешний сборник «Петровский парк», вышедший в этом, 2020-м, году, автор считает итоговым, и даже если это еще не итог, есть повод определить характерные особенности собранных в нем стихотворений.

Перед нами лирическая поэзия, а значит, в ней присутствует альтер эго автора, лирический герой, автобиографический двойник, готовый к исповеди. Иначе это не работает. Но искренность, исповедальность требуют от поэта немалого мужества. Выход на подмостки – это испытание лишь для сильных духом.

 

Перо нам – от птицы, из древа – бумага,

Из тучи – чернила, небесная влага

Усмешки и слезы – все в дело, все благо,

Но где взять решимость для первого шага?

 

От первого шага до легкого взмаха

Лежит полоса отвращенья и страха.

Пока на груди не промокнет рубаха,

Не вылетит слово, живое как птаха.

Перо нам от птицы, из древа – бумага…

 

Шаг сделан, а дальше… дальше жизнь, а точнее – отражение внешнего мира в мире внутреннем, в космосе души. Она же полна неупокоенности, ожидания перемен. Состояние лирической героини подчас рифмуется с осенью – временем (пусть условных) утрат.

 

По пожелтевшим страницам, отжившим эпохам…

Кто-то невидимый листья листает со вздохом.

 

Где мы? – зову. На вопрос не дождаться ответа.

Дачные домики стынут без дела до лета.

Голы поля, а деревни и пусты, и бедны…

Лечь, успокоиться, сгинуть навеки бесследно.

   

Но утраты могут быть и реальными:


И спицы впивается жало

Когда отворяется шкаф –

Тебе этот свитер вязала,

Не кончила левый рукав.

 

А сад зарастает крапивой,

А в доме – холодная ночь…

Смотрю, как уходишь, красивый,

Стою и не смею помочь.

 

Судьбу утюгом не разгладишь –

Дорога пошла на излом…

Последний, единственный, младший

С одним лебединым крылом.

 

Или:

 

Мой бывший муж! Ужель все зря –

Все те метанья, всплески, слезы?

Летят листы календаря,

Судьба ложится под колеса.

 

Так возникает тема пути – метафора странствия, подчас без пункта назначения, как самоцель в бесприютности бытия:

 

Под вечер выскочить из дома –

Кто не оглянется – тот прав!

Но оглянусь и по живому

Отрежет, тронувшись, состав.

 

А вот из другого замечательного стихотворения:

 

Постоянно полустанок, ветер серый и бездомный,

На пустой платформе с Таней стынем мы, пожитки сжав…

Оказалось – на распутье мы живем в стране огромной,

Из туманно-желтой мути приближается состав.


И далее:

 

Нам сойти бы – остановки нет. В мелькании названий

Отрывает безвозвратно, удаляет наотрез

Нас оттуда, где в предвечном, грозном, розовом сиянье;

Косогор, дымится баня срез луны, застывший лес,

Конь пасется вороной,

Дом родимый за спиной.

 

Родной дом за спиной – как одновременное ощущение опоры и потери. В этом движении не только сквозь пространство, но и сквозь время проступает образ огромной страны, пережившей войну, но не обретшей духовного мира, не знающей цели.

 

Давка у автовокзала

Реплики, ропот и ор.

Ветру открытый, безмерный.

Сорванный с места простор.

 

Война в стихах Турбиной – это то, что пережито страной, родителями, то, что осознано потом, в ретроспективе:

 

Свинцовою тучей прошел над страной

В тот год, самый первый из прожитых мной:

Волна эпидемий, и голод, и зной –

Далёкого грома раскаты –

Сердца в напряжении сжаты.

Нас выжило мало, рожденных тогда…

 

Однако послевоенные годы в послеблокадном Ленинграде уже освещены собственной памятью поэта, и каждая деталь таких стихотворений – бесценна как свидетельство того времени. Одно из них хочется привести полностью.

 

Ленинградская весна

 

Дворы-мешки, дворы-колодцы…

Что там, за каменный стеной?

Ни шагу, чтоб не напороться

На след, оставленный войной.

 

Вприпрыжку, с улицы, сквозь арку

(Где втайне мы жевали вар)

Вбегала, радуясь подарку,

Но улетал за крыши шар.

 

Печали детства так мгновенны,

И было нечего копить,

Хоть предлагал нам немец пленный

За хлеб – копилку смастерить.

 

Весна по улицам бродила,

Дул теплый ветер из-за стен…

Тогда с особенною силой

Счастливых ждали перемен.

 

Да, перемены в стране наступят, но счастливыми их не назовешь. Взять хотя бы сфабрикованное властью «Ленинградское дело», по которому в конце 40-х – начале 50-х были репрессированы и расстреляны многие видные партийные, советские и хозяйственные работники города. Хотя – да, после смерти Сталина наступит то, что историки назовут словом «Оттепель». Но детство имеет право на счастье, как и юность – на надежду. Да и не только детство и юность. Душа ведь принадлежит скорее не социуму, а гипотетическому духовному универсуму, как бы Высшему началу, построенному по законам гармонии, справедливости и добра.

 

Вот стою на пороге, всем ветрам отверста,

В узелке уместилась вся кладь,

Еще бродят по свету сколько хочешь ответов –

Кем угодно могу еще стать

 

Однако, похоже, у детей войны, выросших и ставших отцами и матерями, сердце так и осталось «сжатым от напряжения», которое порой почти невыносимо.

 

Когда впереди нищета и мытарства,

Уехать – такая мелькнула возможность!

 

Но и отъезд может быть чреват потерей чего-то важного и дорогого… например, города детства.

 

Не изгоняли, увезли,

Без лишних слов, по малолетству –

Туманный берег, город детства –

Громадой каменной вдали.

 

Университет и длинный двор,

Где пахло гарью и цветами…

Вторично мы родимся сами

Там, где душа отверзет взор.

 

Во сне я видела зимой

Последний день – без колебанья

Моё последнее желанье –

Перенестись туда, домой.

 

Блестит замерзшая Нева,

Я вдоль – не узнанною тенью,

Как уличенная в измене,

Как будто я уже мертва.

 

С закатом истекает срок,

И слабо теплится надежда:

Меня узнает встречный прежде

У дома, где родился Блок.

 

Какая тут дивная перекличка с ностальгией Набокова, Мандельштама, Ахматовой… Петербуржцы, разумеется, понимают, что речь идет о так называемом Доме ректора на набережной Невы, рядом с университетскими зданиями петровских двенадцати коллегий. Там, в одном из домов в университетском дворе и жила семья профессора ЛГУ, будущего академика Турбина.

При всей турбулентности бытия все же в каждой жизни наступает период обретения себя, осмысления своего места в мире, в ежедневном быту, в полетах над ним. Это время зрелости духа, время утверждения непреложных ценностей, к которым рано или поздно приходит ищущий и взыскующий истины.

 

Стремление все увязать воедино –

Четыре портрета, четыре картины,

Четыре лица одного человека:

Крест-накрест, на каждую сторону света.


Или вот, например:

 

Нас уносил Шопен куда-то по спирали…

Грядущих перемен понятен смысл едва ли:

Свечение двух лиц – напротив, с чашкой чая,

Общенье без границ – я по тебе скучаю!

 

Полеты над бытом могут быть такими:

 

И приоткрылась тихо дверь –

Ты попадаешь в мир особый,

Для зависти и мелкой злобы

Недосягаемый теперь.

 

Стряхни слой пыли с башмаков,

С души – обыденности меты,

И станут внятными поэты

Чужих наречий и веков.

 

Или – как благодарность создателям и хранителям кода русской культуры, упокоившимся в вынужденной эмиграции далеко от Родины на кладбище Сент-Женевьев дю Буа:

 

Два выпуклых стекла, скрепляющая дужка,

Две линзы на могиле, слабый свет.

И траурницы вяло, друг за дружкой,

Порхали, шелестя какой-то бред.

 

Две бархатные бабочки с одышкой

Взлетали тяжело среди имен,

Известных на Руси не понаслышке

Героев, гениев и дам былых времен.

 

И бунинское «Легкое дыханье»,

И тихий шепот: «Вечером у Клер?»

А Сталкер лег в магическом молчании

И образы следил из дальних сфер.

 

Казалось, так легко поддаться нежной силе,

Которая остаться тут влекла,

Что я очки забыла на могиле –

Но все-таки вернулась и нашла.

 

Найти очки – это как обрести зрение и генетическую связь с отторгнутым большевистской страной духовным наследием России. Нежная сила – вот, пожалуй, слова, которые в полной мере характеризуют не только тот плодотворный пласт русской культуры, оказавшейся на чужой стороне, но и особенность и притягательность стихов Турбиной.

Литература, искусство, воспринимаемые как параллельная реальность, дают возможность ощущать себя в двух мирах. Впрочем, их столкновение бывает и драматичным, тем более, для неокрепшего сознания, скажем, для ребенка, слишком рано заглянувшего в книгу для взрослых…

 

Глаз этих детских листочки зеленые

Требуют точный ответ…

Вот и раскаты грозы – отдаленные.

Всполохи, яркий их свет.

 

В сердце ребенка – открытая рана,

Ветер свечу не задул,

Рыбка дорвалась до океана,

Мечется между акул.

 

Лев Николаевич, сон как агония,

Дочь – убегающий след…

Ну поженил бы Николеньку с Сонею –

Скольких бы не было бед!


Но то, что написано пером… Впрочем, и в реальной жизни свершившееся не вырубить, не удалить. Инвариантность судеб литературных героев – как урок или предупреждение, пример того, как надо или не надо поступать. В искусстве и литературе разыграны все ходы и выходы. Как бы делай вывод и выбирай, но жизнь, судьба подчас сами выбирают – нас или за нас…

Стихи о любви… Любовные коллизии – темы особенно рискованные для их автора, где так легко соскользнуть на общие места, и повторы. Но не в данном случае:


И вдруг поверить до конца

Посмела – истово, рисково,

Не в обещание, не в слово.

А в выражение лица.

….

И были: озеро, трава,

Но зазвучали сроки, даты,

Ты не звонишь – я виновата,

И зазвучал мотив утраты –

Еще вдали, едва-едва.

 

И как апофеоз любви – такой вот подлинный шедевр, может, главная жемчужина сборника:

 

Ты есть – случилась весть

В миру невзгод и бедствий!

Не различить, не счесть

Первопричин и следствий.

 

Иных, чем легкость плеч,

Не требуй подтверждений!

Уплыть от глаз, облечь

В покровы сновидений…

 

О, бедный Соломон!

О, Суламифь нагая!

Течёт по венам кровь

Стихи из слёз слагая.

 

Качается ковчег –

Живое вечно хрупко –

Стряхнув с оливы снег,

Приносит ветвь голубка.

 

В размышлениях о судьбах народа, среди метафор сиротства, неприкаянности, невозможности что-либо кардинально изменить, вырваться из тенет фатализма, как бы прописанного в характере и образе мыслей русского человека, особенно ярко обозначена у Турбиной тема лишнего человека, воспринятая от классиков нашей литературы.

Приведу стихотворение полностью:

 

Рудин

 

Русские лишние люди –

Это не барская блажь!

Нет, не Онегин, а Рудин –

Вот удивительно наш.

 

Нет, не Печорин, но Рудин,

Бедности горькой в когтях,

Ибо бюджет его скуден –

Часто обедал в гостях.

 

Нет, не Обломов, а Рудин –

Идеалист, книгочей,

Речь произносит – и чуден

Взор его в блеске свечей.

 

Благоухает жасмином

Теплая южная ночь…

Поздно. Опять по равнинам

Мчится в кибитке он прочь.

 

В той мировой круговерти

Спутались судьбы идей…

Рудин – три шага до смерти

Множества лишних идей.

 

Нет, не погиб он в Париже

И, если верить молве,

С красным полотнищем вышел

К белому дому в Москве.

 

Выстрел тяжелых орудий!

И, как развеется дым,

Знамя поникло, и Рудин

Тихо скончался под ним…

 

И если, скажем, в советское время русская интеллигенция, как носитель культурных идеалов нации, была по марксистско-большевистскому проекту поставлена на службу гегемону – пролетариату, то в наши дни она как бы вовсе исчезла, точнее сказать – растворилась в социуме малоимущих и невостребованных. Потому еще суровей звучат строки следующего за героем тургеневского романа стихотворения, пусть иносказательно, под маской мифа:


Нас под гипнозом лишили

Прежних заслуг и наград.

 

Чести, достоинства, славы…

Новый порядок – виват!

Если богатый, то правый,

Бедный всегда виноват.

 

Если нет золота, плата –

Кровь наших юных сынов…

Русь, ты и впрямь виновата

Сменой не вех, но основ.

 

Впрочем, к чему эти споры?

Светлый мерещится блик –

Духа славянства основа:

Речи пречистый родник.

 

Достаточно ли родника славянской речи для надежды на иное, более достойное страны и его граждан будущее? Вопрос риторический. Но никто не лишит нас упований. Одна из задач высокой поэзии – поощрять такие упования, находить свет во тьме.

И все же – не слишком ли жестко и горько, а порою даже безнадежно? Нет, не слишком, если правдиво. Да, действительность сурова, реальность дает мало поводов для светлых иллюзий. Но тем не менее жизнь продолжается. А искусство, в том числе искусство слова, и рождается из сопротивления энтропии.

Про переводы Любови Турбиной с белорусского, которые щедро представлены в этом сборнике, хочется сказать особо. Вообще, переводная поэзия, на мой взгляд, это чаще всего фикция, папье-маше, повторяющее разве что внешнюю форму оригинала, но никак не его сущность, оставаясь бумажно-картонной, на клею, поделкой. Ибо хорошие стихи состоят из воздуха и дождя, из звездного дыхания, из спазма удивленной души - как это передать? Магия слова в переводе, как правило, исчезает, и мы получаем только брикет информации, завернутый, в лучшем случае, в нарядную фольгу. Исключение – это когда за дело берется хороший поэт и создает некое свое подобие оригинала, свою ритмо-мелодическую реплику, пропитанную глубокой душевной эмпатией. Таковы и переводы Турбиной. Главная их особенность – они не похожи на переводы. Это стихи, написанные крепко, рукой мастера, по-русски. И что особо удивительно, каждый раз это как бы другая рука – и интонации Рыгора Бородулина не спутаешь с ритмами Владимира Некляева или с изяществом Галины Корженевскоий.

Ну, например:

 

У Корженевской:

 

Природа снова манит нас в капкан,

В свою игру опять играет с нами,

Ты завладел вполне моими снами,

Пока пишу про вереск и туман.

 

 

У Бородулина:

 

А ливень так и не обрушился,

Подался вдаль, во мрак завернутый,

И не взаправдашней, игрушечной

Стояла радуга за городом.


У Некляева:

 

Как страшно черна ледяная вода!

Но гонит судьба ветром, дующим в спину,

И я, хоть не знаю – зачем и куда,

Со льдины на льдину, со льдины на льдину...

 

У Анатоля Сыса:

 

О, как складно и вечно ведут караван журавли,

их языческий клекот слагается в песни астральные,

а на том берегу вдруг проснулись в созвездие львы –

это ты, моя любая,

                                песни запела купальные.

   

Перед нами прекрасная книга, сверкающая отточенностью стиля и мысли, полная искренности и глубины, и исповедальной тяги к истине, что бы последняя ни обозначала. Это очищающая тяга помогает жить и преодолевать то, что по жизни следует преодолеть ради высших смыслов, позволяющих не только смириться с неизбежным, но любить все, что вокруг. Пусть строгой, даже суровой, любовью.

  

Игорь КУБЕРСКИЙ