Второстепенные или главные?

…Романы в этом обзоре – о маленьких людях, занимающих важное место в жизни, и значащих порой больше, чем все главные герои вместе взятые. Ведь они, как всегда, «оттеняют», живут «на контрасте», «сквозь призму», «в контексте», а на самом деле – олицетворяя эпоху и создавая ее портрет. Пускай даже коллективный, массовый, но именно в нем узнаваемы индивидуальные черты времени.

Например «Грустная песня про Ванчукова» Михаила Зуева – семейная сага, охватывающая период от «большого террора» и «оттепели» до «перестройки» и «лихих 90-х», география которой раскинулась от Москвы до Сибири и от Донбасса до Казахстана. На самом же деле это история жизни одного-единственного талантливого человека, рожденного в начале шестидесятых, росшего в семидесятых, взрослевшего в восьмидесятых и принявшего на себя огромную ответственность в девяностых. Московский врач, история которого рассказана как раз в контексте двух поколений его семьи. Рассказана неторопливо, подробно – опять-таки, сквозь призму времени, через отношения главного героя с многими десятками героев второго плана. Которых никак не получается назвать второстепенными, поскольку они были главными в свое время, такими и остались в памяти. Ведь жить, работать и выживать им приходилось в труднейшие времена – военные, послевоенные, непростые даже в мирную эпоху. «Барышев знал огромный завод до самого последнего винтика, до самого потаенного закоулка. Уж кто-кто, а именно он и был отцом меткомбината. Это же он, было дело, в цеху, сделав замечание рабочему и услышав в ответ: «Гудит, как улей, родной завод, а нам – до фени, долбить тя в рот!», вломил прилюдно кулачищем размером с детскую голову в перекошенное рыло так, что только пятки кверху мелькнули! С Барышевым можно было ругаться – он был отходчив; с ним можно было спорить – он уважал оппонентов и никогда не позволял себе переходить на личности; с ним можно было травить анекдоты – он их знал вагон и маленькую тележку. Одного с ним было нельзя, никогда и ни при каких обстоятельствах: нельзя было обижать комбинат. Потому что он был отцом комбината. А какой отец позволит обидеть своего ребенка?!»

Типажи и характеры, бытовые сцены, мелочи и подробности – все в «Грустной песне про Ванчукова» захватывает и подкупает исторической правдой. При этом всегда бывает интересно, как создаются такие масштабные полотна, в которых именно «второстепенные» герои влияют на концепцию, сюжет и действие романа. Иногда это сказывается даже на выборе жанра, и в случае с эпосом Михаила Зуева его книгу можно отнести и к историческим романам, и к роману воспитания – явлении, казалось бы, уже почти невозможным в наше время. И всегда и во всем чувствуется, что это была одна семья, один род – в данном случае Ванчуковых – который воспитал героя уже нашего недавнего времени. Московского врача, живущего в перестройку и девяностые, сумевшего пробиться сквозь стену неудач и выжить в те «лихие» времена, добившись своего в жизни и профессии.

2_левина.jpgВ автобиографической трилогии «Отражения» Виктории Левиной – история страны также рассказана сквозь призму детства, юности и зрелости, прожитая героиней и заодно ее семьей параллельно с неминуемыми во все времена «перегибами» и «головокружениями» и множеством «второстепенных» героев. Послевоенное детство, звонко начавшееся в Забайкалье, где служил отец, и где «медвежатина в лопухах, испеченная на костре в саду, суп из акульих плавников, добытых на Белом море, зайчатина и кабанятина из местных лесов, филе из копченой змеи и дикие утки на вертеле – да чего только не готовилось проворными толстенькими пальчиками моего папки», плавно перенеслось на берега Днепра, в украинскую провинцию. И здесь уж – запойное чтение в детстве, не менее пьянящие воспоминание о взрослых.

Хороша эта трилогия еще и тем, что все в ней правда, без обиняков и цензуры. Героиня романа фиксирует семейную историю, рифмующуюся, как уже было отмечено, со всесоюзной, и живописует личный «трудный период» длинною в жизнь. Яркую, веселую, горькую. «Я видела застолья с большим количеством алкоголя с очень раннего возраста, – не скрывает она. – Гостеприимный дом моих родителей часто посещали руководители тогдашней Грузии. Иногда я наблюдала, как открывается калитка и по небольшому переулочку, ведущему к дому, неторопливо и с достоинством идут красивые грузинские мужчины в строгих черных костюмах, держа в руках плетеные корзины с кувшинами молодого пьяного вина, зеленью и барашками. «К Яну на пленэр», – так это у них называлось».

Кстати, о еде и питье в то хлебосольное время в романе немало еще и оттого, что праздника в послевоенную эпоху не то чтобы не хватало, его попросту не ощущали. Ну, или «не наедались» им, что ли. Поскольку голод, от которого до войны спасали вынесенные с хлебзавода крошки, а после войны – памятливые бабушки с наволочками, полными сухарей, просто генетически не мог исчезнуть из коллективной памяти народа. Плюс, конечно, война.  «Иногда к папе и маме приезжали в гости их фронтовые друзья, – вспоминает героиня. – И тогда тоже много пили, пели и вспоминали былое под громкие тосты и звон бокалов. Папа имел феноменальную память: он сыпал именами, датами, событиями, названиями населенным пунктов и городов, где шли бои. И все это сопровождалось неизменными печальными тостами, которые горчили слезой: – А помнишь, Машенька моя дорогая, как мы во время артналетов немца, тяпнув по сто грамм чистого спирта («сто грамм фронтовых»), спорили, кто кого телом своим накроет, спасет от смерти?».

3_айзенберг.jpgИли, скажем, «Агент влияния» Александра Айзенберга, в котором автор описывает как «трещали и рушились миры». Ведь даже если все в романе начинается с древней истории – сонмы народов, армии героев, яркая хронология державных жизней и судеб – сюжет кружит вокруг одного-единственного персонажа, пресловутого «маленького человека», агента всех времен и народов. В целом же, эта проза с «пунктирно» выстроенной графикой повествования – горсть сюжетных абзацев из официальной жизни «и эллинов, и иудеев», пересыпанная пудрой любовных отточий – отсылает к «пунктирному» же и образованию в чьей-то юности.

Любовных интриг в романе Айзенберга – как и заговоров, государственных тайн и измен – безусловно, хватает, причем как из «римской» жизни, так и всех последующих времен. Это, по сути, некий конспект истории «внутренней» жизни той или иной эпохи. Ветхозаветная кабала, римский синедрион, шляхетские унии. И тот самый «агент» во все времена оказывается у автора то Гайдаром Капитолия (Цезарь), то еще каким-нибудь шляхтичем, но краше всех, конечно, «древнеримские» герои. Мы узнаем, что «после защитительной речи самого Целия говорили Марк Лициний Красс и Марк Туллий Цицерон», а «нынешние консулы Гней Корнелий Лентул Марцеллин и Луций Марций Филипп недоброжелательно относятся к триумвирам». И это важно, поверьте, если уж честно погружаться в пучину страстей, как говаривали обэриуты, не доверяя, по определению, какому-нибудь Луцию Домицию Агенобарбу.

В любом случае, совершенно волшебная порой абракадабра имен, событий, сломанных копий и разбитых судеб отсылает к детальной генеалогии упомянутого Светония с его «Жизнью двенадцати цезарей»: «Причиною ненависти Суллы к Цезарю было родство последнего с Марием, ибо Марий Старший был женат на Юлии, тетке Цезаря; от этого брака родился Марий Младший, который, стало быть, был двоюродным братом Цезаря». В романе из всей этой античной роскоши соткан не менее блестящий текст, в котором вязнешь будто в пене минувших дней, словно в патоке героических будней, если можно так назвать наше доброе букинистическое прошлое.

…Многие, очень многие из нашего прошлого неожиданно встречаются на страницах этих романов, в которых история не пересказывается, а проживается. Благодаря, напомним, декорациям и задникам, а именно – второстепенным героям, которые из массовки вырастают настоящими героями своего времени. Именно таким образом книги вроде бы складывается из глав, рассказ в которых, на самом деле, посвящен главным вехам общего пути. При этом элемент личного, непредвзятого, субъективного «авторского» мнения выстраивает «альтернативную» историю «коллективной» жизни. А на самом деле – внутреннюю, частную и семейную, на которой и держится феномен «устной» памяти. Какой бы «травматической» она ни была.

Игорь Бондарь-ТЕРЕЩЕНКО