Петр I в поэзии

Пушкин часто обращался к нему: неистовому российскому царю, столь круто поменявшему реальность; вот он в «Полтаве»: живой, как плазма, крепкий, как кленовый свиль, щедрый к победителям:


Пирует Петр. И горд, и ясен,

И славы полон взор его.

И царский пир его прекрасен.

При кликах войска своего…

 

А это – навечно связанный с городом, созданным им, точно вместившийся нетленной своею сутью в грандиозный памятник, преследует, с громким звоном медных копыт, бедного, скорбного главой Евгения…

Из камня высеченный стих Батюшкова резок и зол:

 

Не странен ли судеб устав!

Певцы Петра – несчастья жертвы:

Наш Пиндар кончил жизнь, поэмы не скончав,

Другие живы все, но их поэмы мертвы!

 

Петр-персонаж, Петр – данный через поэтическое видение, Пtтр, неумолимо влекущий к себе поэтов: слишком обширен жизненный материал.

А вот – жесткий приговор Цветаевой: данный через рябиной горящий неистовый её ритм:

 

Вся жизнь твоя – в едином крике: –

На дедов – за сынов!

Нет, Государь Распровеликий,

Распорядитель снов,

Не на своих сынов работал, –

Бесам на торжество! –

Царь – Плотник, не стирая пота

С обличья своего.

 

Но и форма ниспровержения – громоздка: раз Распровеликий…

Мистика Блока туманна, и, вспоминается статья Д.Андреева о нем – поэте-вестнике, прозревавшем другие реальности:

 

Он спит, пока закат румян.

И сонно розовеют латы.

И с тихим свистом сквозь туман

Глядится Змей, копытом сжатый.

 

Памятник велик: он таинственен, он…отчасти туманен, он влечёт, как и сам образ, точно оставшийся вечным символом в монументе.

Неприязненный стих дал и А.Тарковский: выверенный и точный:


У, буркалы Петровы,

Навыкате белки!

Холстинные обновы.

Сынки мои, сынки!

 

Петр-казнящий: как было – и стихотворение наименовано «Петровы казни».

Совершенно восторженно – на волнах классицизма – пел образ царя Ломоносов:

 

Отца отечества, Великого Петра

Положенны труды для общего добра:

Ужасные врагам полки вооруженны

И флотами моря велики покровенны…

 

Песня – звенела веками, и высокие ее знамена взвивались в дали небес.

Обширный, с ювелирно выделанными строками стих Антокольского, играет разными красками, и так звонок и гулок, будто отражается в веках:

 

В безжалостной жадности к существованью,

За каждым ничтожеством, каждою рванью

Летит его тень по ночным городам.

И каждый гудит металлический мускул

Как колокол. И, зеленеющий тускло,

Влачится классический плащ по следам.

 

Могущество Петра, образ человека, вздыбившего огромно-сонную, византийскую страну разлетается множеством поэтических озарений: они вспыхивают, трепеща и проклиная, восславляя и живописуя, и – суммарно – составляют интересный остров в океане русской поэзии.


Александр БАЛТИН