«…где висит человек на блесне»

Алексей ГРИГОРЬЕВ

Родился в Ленинграде, живет в Москве. Печатался в «Литературной газете», «Вечерней Москве», журналах «Нева», «Зинзивер», «Волга», «Эмигрантская лира», «Сибирские огни», «Зеркало», «День и ночь», «Дети Ра», «Новая юность», «Интерпоэзия», Homo Legens и др. 

Автор трех книг стихов. Лауреат конкурса «Заблудившийся трамвай». Участник литературных объединений «Сибирский тракт» и «Пиитер».


 





*  *  *


говорили зима а это сходил февраль

в голубые хляби и сердце отверзлось вдруг

доживем до завтра пожалуйста до утра

превратимся в травы яблочный цвет кору

это дождь вчерашний и кроткая тьма в тебе

говорит я пастырь и стадо мое пасу

и пока подносит руку пятый к своей трубе

золоченое солнце словно ковчег несут



день


словно любопытный крупный лис

смотрит куст, прищуривая веки.

дети изучают красный лист.

желтый лист качается на ветке.


сохнущие пятна – облака –

точки на осенней изобаре.

желтый лист останется пока.

красный лист отправится в гербарий.


одинокость в жухнущей траве.

теплый луч в посудине консервной.

человеку нужен человек –

взгляд, конечно, варварский, но верный.



блесна


по-весеннему кычет клошар,

снег лежит почерневшими кучами.

а на небе сверкающий шар,

ни любить, ни жалеть не приученный.


золоченный пустой батискаф,

в океан уходящий обеденный,

где по дну ковыляет тоска,

словно шахматный конь недоеденный.


где опять это утро, и снег,

и дорога, и школа, и госпиталь.

где висит человек на блесне

никудышной приманкой для Господа.



*  *  *


в гефсиманской темной роще

под метеоритный росчерк

утешает ангел ночью молодого рыбака.

мол, свершилось, что свершилось,

это был лишь тест на вшивость,

ты не будда и не шива, вот и спи себе пока.


будет день, подружка зина

из податливой резины,

будет крепкая осина в редколесье между скал,

карта visa, счет в сбербанке,

из любимых – рыбка в банке.

это завтра, а сегодня ты его поцеловал.



в маршрутке


эта женщина может быть не красива

(и скорее всего, так и есть: не красива),

но когда она водит в маршрутке рукой по стеклу,

небо в левом квадрате над ней получается синим,

а в правом квадрате напротив гаснет последний луч.


а вода блестит на ее капюшоне,

и маршрутка сквозь вечер все так же идет ко дну,

и сижу я похмельный и несколько отрешенный,

читая на спинке сиденья всякую ерунду.


а рукав ее в звездах, как будто в стразах,

и пока она чуть покачивает головой,

в безнадежье моем нескончаемо несуразном,

не вовремя объявившись, печалится бог живой.


*  *  *


какая стынь на белом свете, боже мой,

какая блажь, какой высокий клен.

не ангелы, а редкие прохожие

взлетают над заснеженной землей.


и снег летит – щекочется и дразнится,

и не на кого, в общем-то, пенять.

и, знаете, какая, к черту, разница,

что вы не очень любите меня.


и в парке так же холодно и мусорно,

и снег летит, и муторно, и не

уместна, в самом деле, эта музыка,

чудесная, чуть слышимая мне.



*  *  *


почему говорит, словно капает с яблонь,

словно струйки дождя разбежались по коже.

проведи ее там – между снами и явью –

запрети приходить ей, боже.


серафимы смыкают шерстистые крылья,

запах серы замешан с вечерним озоном.

города обращаются прахом и пылью

у последнего горизонта.


отмирает полынь, и вербена, и донник,

тяжело человеку без видимых правил.

не давай ей касаться моей ладони,

пощади меня, боже правый.



литерный


девчонка в вагоне читает поплавского

и лампа в вагоне дрожит

а вечер в окне бестолковый и ласковый

немного похожий на жизнь


наверно я тоже хотел бы такую

чтоб книги и тихий уют

девчонка читает а в тамбуре курят

и даже по-легкому пьют


и мир в этот час желтоватый и тесный

как самый последний вагон

девчонка читает и книжные тексты

несутся вагону вдогон


и вся ее жизнь это буки и веди

и рифм нескончаемых нить

девчонка читает а литерный едет

и скоро пора выходить


стоп-машина


страстной четверг, на улице бардак,

скворчит скворец, собака звонко лает.

допустим, это все не просто так,

и человек в больнице умирает,

чтоб пел скворец и тузик не на страх

драл глотку на поддавшую сволоту,

чтоб был рассвет и яблоня в цветах…

но стоп-машина. кладбище. суббота.


на пасху мы пригубим крепкий яд,

и, прислонившись к новенькой оградке,

начнем трындеть про смысл бытия

и обо всем вообще миропорядке.

про музыку и прочее кино,

что тут бардак, и всякий неприкаян,

что умирать – унылое оно,

и только жизнь такая, вот такая…