Адреса моей улицы

Павел СЕРДЮК

Родился в 1953 г, житель города Донецка. Образование техническое горное и экономическое высшее. 

Участник и дипломант литературных конкурсов и фестивалей. 

Публиковался в газетах, журналах альманахах.

   

 


* * *

 

«Дожить до понедельника» в кино

гораздо проще, чем на перекрестке,

где все в прицел позорно включено,

а по краям сюжетные берёзки

и голос Левитана за спиной,

и все не за ценой стоять готовы,

или бежать, а непорочный Ной

готовит плот отеческий кондовый

в эпоху санкций, склок и мелодрам.

А жизнь одна – и та из неудачек –

таких смешных, что и не пустят в Храм

покаяться, а у оффшорных дочек

на западе огромные счета.

Трещит бюджет и только волонтеры

честны с рождения. Не спит Феличита

и чаевые не берут вахтеры

на вахте оборонного щита

ядреного орехового Спаса.

И верует святая нищета,

и бьется лбом о твердь иконостаса.

 

 

Маме с благодарностью и любовью

 

Скорби нет, и нет недоумения,

есть вполне осознанный прием

видеть яркий след местоимения

в истинном бессмертии твоем

за границей видимого ада

жизни, ставшей частью жития.

Там примет и почестей не надо,

здесь святая видимость твоя

в каждом жесте, прочерке и миге

каждого прожиточного дня

на страницах вечных истин книги

жизни, убивающей меня.

 

 

* * *

 

Родственники в подавляющем большинстве

в нижней колбе песочных часов.

Генеалогическое древо не прибавляет в листве,

все меньше громких избирательных голосов.

На улице проживало всего пять семей,

в трех мужчины уже перебиты.

Душе не прикажешь, мечтать не смей,

она покидает земные орбиты

и воспаряет (без пары) в околоземное

пространство, впадая в ересь или в прострацию.

А перестрелки особо неистовы по ночам.

Пойдешь на кухню, как в ресторацию,

и ужин без электричества, благодаря свечам,

усвоишь быстро однообразный,

пока не отбили слабеющий аппетит.

А между крышами жареный, красный,

крупнокалиберный третий петух летит.

 

 

* * *

 

Стекло дрожит, как лист осины.

По обе стороны окна

идет война, и где взять силы,

чтоб чашу не испить до дна.

Напиток горек, бесконечен

и так привычен, что тошнит.

И бесполезно, да и не чем

укрыться, небо осенит,

но прилетает же оттуда

так часто, что не сосчитать.

Нависли тучи, как простуда,

приходит смерть в ночи, как тать,

и похищает, кто попался

ей под руку и под косу.

И жизнь поставлена на паузу,

и дело движется к концу.

И не успеешь помолиться,

как догорит души свеча.

А, может, запотеет линза

прицела и у палача

конечность дрогнет, или совесть,

и чашу не подаст пока,

отложит смерть и невесомость

хранитель ангел с облака.

 

 

Адреса моей улицы

 

Опадают листья, кирпичи,

осень создает себе жилище

из кошмарных всполохов в ночи,

греется потом на пепелище

и уходит в страхе околеть,

растворяясь в облаке оскомин,

забывая пряники и плеть

у плетня, где ужасом откормлен

ждет ее любовник отставной,

а она принадлежит иному,

став вдовой, не будучи женой,

к дому подходя очередному.

   

 

* * *


Время ходит козырями

возраста, болезней, войн,

нарами и лагерями.

Предлагает выйти вон –

из себя, из дружбы, веры.

С ним играть, себе дороже,

ангелы его, как воры,

поминутно за порожек

входят тихо, незаметно,

прибавляя седину.

Громкой лентой пулеметной

призывают на войну.

У него тузы в колоде,

у меня его расклад.

Время траурных мелодий,

горький черный шоколад.

 

   

* * *


Все войны начинаются внезапно,

хотя их ждут, предчувствием полны.

Сегодня мир еще, а послезавтра

хоронят тех, что были влюблены.

А завтра все не вовремя начнется,

ведь столько дел, а тут чужая рать.

И почва под ударами качнется,

и вспыхнет дом, и надо выбирать:

спасать его, себя иди державу.

А убивать нет силы, хоть убей.

Держу в руках осколок мины ржавой,

сразившей мир и мира голубей.

Их миномет накрыл ударом стаю

и в пух, и в перья разорвал весну.

А я морщины памяти листаю

и до сих пор не верится в войну.

 

   

* * *

 

Крышу снесло, улетели грачи,

осень поспела, отпели соседей.

Не приезжают на вызов врачи,

кнут остается, а пряник изъеден

мышкой худою, что жалко убить.

Холодно нынче в полях-то полевкам,

страшно, промозгло и нечем забыть.

Память скрывается по подоплекам

скрытых причин, комсомольских дружин.

Вспомнился яркий костер пионерский,

взвился ночами курками пружин.

Дети рабочих, Крещатик и Невский…

школьные завтраки, вызов к доске,

девочка с бантом и фартук без пятен.

Поговорить бы об этом, да с кем…

Модус вивенди от ужаса спятил.

Карлсон на крыше осколком убит,

так и лежит он в коротких штанишках,

Как серпантин, мотыляется бинт,

и, словно сердце, пробитая книжка.

   

 

* * *


Декабрь явился календарный

и отстегнул по Цельсию

прохладой и волной ударной,

и Интернетную сию

на ноль помножил честь и участь.

Не долго ж было проводам

лежать на почве. Неминучесть

вмерзать в расклад, подобно льдам,

исправилась, как ученица,

бригадой пришлых мастеров.

Блажен, кто в сеть укоренится.

Пустеют площади дворов

и всяк спешит пред монитором

впасть в счастье, позабыв порой

зубную пасту с вредным фтором,

посуду, что лежит горой,

и долг семейный залежалый,

поскольку ждут его в сети

друзья, враги с змеиным жалом.

И я жду, Господи, прости!