«И однажды становится странно…»

Станислав ЛИВИНСКИЙ

Родился в 1972 году в Ставрополе, где и проживает. По образованию фотограф. Работал фотокорреспондентом, видеооператором и звукорежиссером. 

Публиковался в «Литературной газете», журналах «Юность», «Знамя», «Дружба народов», «Сибирские огни» и др. Лауреат Международного литературного Волошинского конкурса. Автор книги стихов «А где здесь наши?» (2013). 








*  *  *


Дышим воздухом сплошь загазованным

и не лезем в карман за словцом,

и живем, как Пьеро, с нарисованным

и экзистенциальным лицом.


Уроженцы страны невезения,

расстояний, державных побед,

где торчит колеса обозрения

ископаемый жуткий скелет.


Виноград узловатый и жилистый

весь облеплен с утра мошкарой

и деревья вдоль речки извилистой

рассчитались на первый-второй.


Мы ж любовными тешимся ссорами,

наживая рубец за рубцом.

И колючка торчит над заборами,

притворяясь терновым венцом.



*  *  *


Совсем другие люди, лица –

отъедешь только от столицы

верст приблизительно на сто.

На новом месте плохо спится

и ночью снится черт-те что.


Районный центр тебе попался

и номер тесный, словно гроб,

чтоб ты, мой друг, не расслаблялся,

не привыкал бы сильно чтоб.


С утра с пакетом мыльно-рыльных

причесывался пятерней,

курил и ставил кипятильник,

укутав тело простыней.


Смотрел, как медленно светает

и вдруг становится тепло,

как время тикает и тает

и муха бьется о стекло.



*  *  *


Она теперь не любит зим:

ходить труднее в магазин

да и суставы больше ноют.

В шкатулке спрятан валидол.

И старомодный круглый стол

с ее ровесником – алоэ.


И мне подумалось – она

за то и будет спасена,

что было слишком много мрака.

Что, пережив детей, мужей,

быть может, стала и хужей,

а все ж не разучилась плакать.


За то, что письма все хранит

и зла не держит, не винит,

и ничего не ждет при этом.

За комнатушку с образком.

За то, что плакать есть по ком,

хотя ни тех, ни этих нету.



*  *  *


С каждым годом все ближе, как у нас говорят,

потому я, дружище, каждой мелочи рад.


Обнимая подругу, выпивать, словно ас,

и несчастному другу, что обнял унитаз.


Этим запахам в книжном, где торчу без рубля,

как эстет-передвижник, развлечения для.


И пописывать вирши, чтобы слух ублажать,

но духовную пищу в морозилке держать.


А вернувшись с прогулки, заварить суррогат,

взять Иванова с полки и открыть наугад.



*  *  *


Кто в кишлаке, а кто в ауле

искал отечества химеру,

глотал свинцовые пилюли,

переходил в другую веру.


А может, грыз гранит науки,

как будто крыса тыловая,

и думал: если будут внуки,

о чем рассказывать – не знаю.


Мы ж, не носившие афганки,

их братья младшие, живые,

пусть на уме – одни гулянки,

любовей раны ножевые.


Составим заново цепочку –

обычную, не золотую.

Горячая остынет точка

и превратится в запятую.



*  *  *


Был в красавицу-соседку

в детстве по уши влюблен.

Тыкал пальчиком в розетку,

думал – нафиг я нужон.


С кленом Кельн все время путал.

Это – город, это – сад.

Это вечер или утро?

Я ни в чем не виноват.


Я стучу по батарее,

жду, когда ко мне придут.

Обними меня скорее

и поплачь, пока я тут.



*  *  *


Ещё не брился и не знал,

что всем на свете правят «бабки»,

что в мире жуликов, кидал,

кто первый встал, того и тапки.


Ещё не вел о главном речь,

но был влюблен в биологичку

и мог играючи зажечь

о что угодно на спор спичку.


Когда не выучен урок

и разрисован весь учебник,

и если есть на свете бог,

то он не больше, чем волшебник.


Снаружи холодно и снег,

а здесь внутри родные рожи,

и на плакате человек

нелепо выглядит без кожи. 



*  *  *


И однажды становится странно,

как устроена эта земля.

Отстреляются скоро каштаны,

им на смену придут тополя.


Возле Думы, сменяя друг друга,

были бюсты царей и вождей,

а теперь депутаты с прислугой – 

и не встретишь обычных людей.


И становится странно и больно,

как стираются полутона.

На горе Крепостной колокольня

будто чуточку наклонена.


На горе возле старого храма,

где мурашки бегут по спине.

Под горой в царстве нового хама.

Или это мерещится мне?