«Ночь распахнулась, как крыло…»

Василий КИЛЯКОВ

Родился в 1960 году в Кирове. После окончания Московского политехникума работал мастером на заводе, служил в армии. Окончил Литературный институт им. А.М.Горького. Публиковался в журналах «День и ночь», «Гостиный Двор», «Литературная учеба», «Наш современник», «Новый мир», «Огни Кузбасса», «Октябрь», «Подъем», «Юность», «Роман-газета 21», в газете «Литературная Россия» и других изданиях.

Лауреат Всероссийских литературных премий «Традиция» (1996), им. Б.Н.Полевого (1996), премии «Дойче Велле» (Берлин, 1992), премий им. А.Платонова «Умное сердце» (2010) и «Югра» (2020). Обладатель «Бронзового Витязя» (2019) Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь». Лауреат Открытого конкурса изданий «Просвещение через книгу» Издательского Совета РПЦ (2019).

Член Союза писателей России. Живет в городе Электросталь Московской области.

   

 

* * *


Кричит испуганная птица.

Ночь распахнулась, как крыло,

и на уснувшее село

холодный лунный свет ложится.

 

Я, очарованный луной,

смотрю на дальнее светило.

И вдруг очнулся: что за сила!

И что за бездна надо мной!

 

А там, в мирах иных полей

так мрачно облака теснятся,

что хочется к земле прижаться,

как в детстве – к матери своей.

 

 

Утро в деревне


Самолет позолоченной бритвой

перерезал окошко мое.

За окном – воробьиная битва,

крест полета... поет самолет...

Вянет в банке букет полевой...

 

И такое волнение, братцы,

словно в небо нырнул с головой,

а до дна – ну, никак не добраться!

 

 

* * *

 

Цепью загремев, толкаю лодку,

слышу плеск весла...

Не беда, что эта жизнь короткая –

мигом нам мила!

 

Снова правлю на огни далекие.

Млечный путь пылит...

Там – луна, косая и пологая,

и туман разлит.

 

Жизнь – веснянка в васильковом платьице

под колючий снег...

Весь-то смысл – в надежде и в сумятице,

друг мой, человек.

 

 

* * *


                               Александру Нестругину

 

В морщинистый август уперся осо́корь,

с корнями в России увяз.

Пьянеет душа от антоновки сока

в заброженный Яблочный Спас,

и кружится солнце со скрипом тележным.

В терновнике – ветер и тень,

и радует осень простором безбрежным...

И кличет петух в голубень.

  

 

* * *

 

Подгорели листья кленов,

и подсохла грязь тропинок.

Вьются в рощах отдаленных

нити светлых паутинок.

Ближе оклик журавлиный,

даль яснее, эхо глуше.

И заря костром калины

сентябрю рубаху сушит...

 

 

* * *

 

Вот октября последний теплый взгляд,

осенних яблок спелый аромат,

их тяжкий стук в укроп, в сырую землю...

Всему я рад, все чувственно приемлю:

осенние и светлые пруды,

и липовых аллей сквозное солнце,

и лодку с ржавым черпаком на донце,

и дальний свет предутренней звезды…

 

Пройду один, опять по грудь в тумане –

и с тихой радостью вдруг сердцем оживу:

нет, некуда спешить – и никуда не тянет.

Бортом хлебает лодка на плаву...

А завтра – глядь! – уже случайный снег –

безмолвно, медленно, волшебно, как награда...

 

Я на пороге – зрелый человек –

вдруг сам замру, жалея целину

осыпанного снегом сада.

 

  

* * *

 

Дорогая, добрая, славная моя,

чем перед тобою провинился я?

Потеплела песнями белая весна –

что же ты не весела, отчего грустна?

 

Что же ты с подругами песен не поешь,

что ж ты, одинокая, стороной идешь?

И, мечту заветную бережно храня,

что же ты по имени не зовешь меня?

 

Сядем тесно-тесно, и – рука в руке!

Пусть баян выводит вальсы вдалеке...

 

Ночь тиха, над плавнями

ясный месяц всплыл...

Юность моя дальняя,

я ли это был?

 

 

* * *

 

Я постигаю этой жизни суть:

дышу морозной высотой карнизов

и бережно за пазухой несу

тебе весну: три стебелька ириса.

 

Учусь смотреть на горе свысока,

учусь искать покоя – в непокое

и отвечать улыбкой простака

на грустное сочувствие людское.

 

Летит навстречу снеговая муть,

и по застрехам вьюга дико стонет...

А я несу сквозь всю свою судьбу,

сквозь все ветра – весну в твои ладони.

 

 

Владивосток

 

Опять вернусь я к тихой бухте,

на камень сяду у воды...

Горит над бухтой, не потухнет

мое созвездье в три звезды.

И буду ожидать чего-то

в печальных думах ни о ком...

Есть в мире легкая забота:

уйти веселым моряком.

Найти туман Единорога,

придумать берег дальних стран,

где ожидает при дороге

в песках кочующий варан.

Услышать моря шум беспечный,

почувствовать, как сумрак сжат...

 

Увидеть сердцем, как не вечно,

все, чем так люди дорожат.

 

 

* * *

 

Ночь светла, и на сердце легко.

Далеко-далеко до рассвета...

Лунный отблеск искрист над рекой,

а равнина – как в саван одета.

 

Я затеял себе костерок –

он дымком мои пальцы оближет...

Все короче отмерянный срок,

а земля – и страшнее, и ближе.

 

 

* * *

 

Ты помнишь, Таня, желтые акации

и теплый пар, всходящий от земли?

Рука в руке мы шли с тобой со станции

и к старому погосту забрели –

и замерли...

 

Стояли мрачно ели,

краснела храма битая стена,

и в пятнах водянистой акварели

цвели венков крикливые тона.

 

Лежали вкось крестов косые тени...

И страшной тайной был нам в этот час

печальный след угасших поколений

и тишина, связующая нас.

 

 

Спасенье в миру

 

…Сверкала мысль – как солнце по ножу,

а где-то под столом пищали мыши...

Жена ему сказала: «Ухожу!» –

а он творил, и даже не услышал.

Друзья забыли, умерли враги...

Чернильница сочилась черным соком,

и бился ветер крыльями пурги

в косые стекла перемерзших окон.

Он пишет, кашляет в глухую полутьму,

на пальцы леденеющие дышит...

Теперь хоть смерть сама стучись к нему –

он не откроет ей: он не услышит.

 

 

* * *

 

Случайно, все случайно на земле.

Случайны эти сборища правительств,

Сервантеса случаен добрый витязь.

Случаен свет, и урожай, и хлеб.

 

Случайна осень с желтыми холмами,

паденье оземь переспелых груш...

Лишь не случайны звезды, что над нами,

и нравственная тайна наших душ.

 

 

Далеко до Пасхи

 

За счастьем бегут огоньки-поезда,

весной не по-мартовски жарко...

Вечерня. Слезою стекает звезда

к застрехе церковной неяркой.

 

Обещанный Праздник:

Причастием жить,

коль святости нет и в помине,

и верить, как верит голодный в коржи

горячего хлеба на тмине...

 

Великая боль отзовется во мне

всех, верящих крепко и свято –

и я залюбуюсь в церковном окне

на тусклые блики заката

 

и вспомню, что мы не умрем никогда...

Так что ж мне так грустно, так странно

смотреть на бегущие вдаль поезда

у храмовой двери желанной?