«Таинственный месяц заглядывал в дом…»

Елена ДУБРОВИНА

Поэт, прозаик, эссеист, переводчик, историк литературы (поэзия 1-ой волны эмиграции). Родилась в Ленинграде. Уехала из России в конце семидесятых годов. Живет в Филадельфии, США. Является автором трех книг поэзии, двух книг прозы на русском и английском языках, а также сборника литературоведческих статей «Силуэты».

Составитель и переводчик антологии «Russian Poetry in Exile.1917-1975. A Bilingual Anthology», составитель, автор вступительной статьи, комментариев и расширенного именного указателя к трехтомнику собрания сочинений Юрия Мандельштама («Юрий Мандельштам. Статьи и сочинения в 3-х томах». М: Изд-во Юрайт, 2018).

В течение десяти лет была в редакционной коллегии альманаха «Встречи». Является главным редактором американских журналов «Поэзия: Russian Poetry Past and Present» и «Зарубежная Россия: Russia Abroad Past and Present». Входит в редакцию журнала «Гостиная», где ведет раздел «Литературный архив». Входит в состав редколлегии нью-йоркского «Нового Журнала» и так же ведет раздел «Культурно-историческая археология» в приложении к «Новому Журналу». Печатается в англоязычной и русскоязычной периодике.

 

 

Письмо

 

Слова, не сказанные в письмах,

Давно травою поросли:

«Прости, что слишком тонкой кистью

Пыталась наносить мазки

На полотно из грубой ткани,

На жизнь из толстого сукна,

Когда слова уже не ранят,

И жизнь напрасно протекла.

Ты помнишь, расползаясь в строчку,

Минуты ускоряли бег…»

В конце письма, поставив точку,

Я не отправила конверт.

 

 

Питеру

 

1.

 

Сиреневый воздух. Обводный канал.

Никольская церковь. Но день опоздал –

Остался один на широком мосту,

Как страж у ворот, он опять на посту.

 

Подмога не скоро. Ночь утра белей,

И город стоит как в камнях Колизей.

Спит время, как пьяница, в белой ночи,

Забыв на скамейке от счастья ключи.

 

Вот утро проснулось, и воздух дрожит,

И город уже на ладони лежит.

Заря расцвела и раскрылась зонтом,

И блещет Исаакий в дыму золотом.

 

Нева улыбаясь, течет не спеша.

В глубинах ее тяжелеет душа.

Бледнеют полотна. И красок мазки

Чуть тронули неба седые виски…

 

2.

 

Таинственный месяц заглядывал в дом,

Повиснув чуть-чуть неуклюже, ребром.

Нева распласталась, как загнанный зверь.

А ночь запирает железную дверь.

Стучи, ни стучи – не откроет никто…

Но бледное утро уж смотрит в окно.

А день на мосту – он почти невидим –

Стоит до утра, не проснувшись, один…

Разбуженный город светлеет слегка,

И с ночью сливается утром река.

Сиреневый вечер. Обводный канал…

Вот Пушкин с Натальей собрался на бал –

Последний, наверное. В белой ночи

Останутся только от счастья ключи.

 

 

* * *


В пустом, однозначном мире,

Серой краской размытом,

В темной без окон квартире,

Грустить о давно забытом –

 

О городе в белой дымке,

О львах, стерегущих время.

И только на старом снимке

Осталось мое поколенье.

 

А небо темнее, и густо

Туман поднимается выше,

И к вечеру так же грустно,

И «жить» означает – «выжить».

 

 

* * *

                            Памяти поэта Юрия Мандельштама

 

Он водит карандаш беззвучно по тетради –

Неверные слова, неправильный ответ,

Но падает, как тень, холодный лунный свет,

И жить ему зачем? Писать – чего же ради?

А говорят, дожди с утра идут в Неваде,

И в Магадане снег намел сугробов горб,

Сидит поэт, согнувшись, у старенькой тетради,

Он жил когда-то, где-то, и молод был, и горд.

Вдали от милых мест оставленных судьбою,

В чужой ему стране, под кровом серых крыш,

Под марш немецких песнь, и с желтою звездою,

Он видел из окна как погибал Париж,

Как уводили ночью друзей поодиночке,

Добрейшего соседа и злейшего врага,

Еврейского мальчишку, еврейскую девчонку.

А он еще живой. Но это лишь… пока…

 

 

* * *

                   Памяти поэтов русского Парижа

 

И сердце чуть глуше, и голос чуть тише,

В накуренной комнате дым выше крыши.

Шуршание листьев, шептание истин,

Как будто провел кто-то черною кистью

По лицам сидящих и тех, кто не выжил,

И кто не вернулся, погиб под Парижем.

Их фото в дыму, будто в камере смерти

Они задохнулись. И в черном конверте

Последние строчки исписаны кровью

С какой-то почти что мистической болью.

 

 

* * *

 

Что, наша жизнь есть – вихрь, смерч?

И что там – за земною аркой?

Но будет наш уход – подарком,

А жизни продолженьем – смерть.

 

 

* * *

 

Как заново прожить тот миг,

Когда упали тучи в бездну.

И день, как ночь, к земле приник,

И жизнь вдруг стала бесполезна?

 

И только солнечная сень

Раскрылась где-то в океане,

И лунная дрожала тень

В уже сгустившемся тумане.

 

Рука касалась сонных туч,

И раздвигала шторы рая,

И кто-то звал передохнуть,

Другую землю вспоминая.

 

Но эхо падало в провал,

Терялось где-то на границе.

И грусти голубой опал

Строкой ложился на странице.

 

 

* * *

 

Мне кажется – я царь в холодном царстве,

Как в сказке, или в легкой оперетке,

И жизнь была каким-то вечным фарсом,

Как щебетанье птиц на тонкой ветке.

 

И пробудившись вдруг от всех сует,

Вдруг понимаешь – жизнь прошла напрасно.

Увидишь тьму, где раньше видел свет,

Как уличный фонарь, мерцающий неясно.

 

А ты идешь, и темен этот путь,

На ощупь, как слепой – к звезде шестиконечной.

Но тикают часы, течет в сосуде ртуть

По нашим венам, как мгновенье – в вечность.

 

 

* * *

 

Исчезают за кадром прошедшие дни,

Словно память окутала нить паутины,

Словно было «вчера» только знаком судьбы

И замедленным кадром из старой картины.

 

Исчезают года, и все кажется – бред,

И все кажется сном, не свершившейся былью,

Будто мы рождены в девятнадцатый век,

И покрылись картины столетнею пылью.

 

Ночью снятся нам сны – черно-белый квадрат –

В нем играют актеры несбывшейся драмы.

И меняются кадры кино невпопад,

Разрушая мечты, как воздушные храмы,

 

И они растворятся за белой стеной,

Недоступной ни духу, ни зренью, ни воле.

И, проснувшись, мы ищем глазами покой,

И сжимаем кулак от нахлынувшей боли.

 

Пробужденье от сна – это вспышка на миг,

Освещенный восходом чужой небосклон.

Только памяти взрыв, и прапамяти крик

Нам напомнят, что жизнь быстротечна, как сон.