В колыбели Сербии

Никита БРАГИН

Москвич, 1956 г. рождения, доктор геолого-минералогических наук. 

Автор десяти сборников стихов и многочисленных публикаций в журналах и альманахах. 

Лауреат многих литературных конкурсов.




Пахота Марко Королевича


Дремлют сабля с булавой,

ятаган – за поясом!

На дороге столбовой

Марко пашет полосу.

Небо плачет и дрожит

над землею выжженной,

под ударами копыт

крошево булыжников.


Глыбы камня на пути

с глиной перемешаны –

никогда здесь не пройти

ни аскеру пешему,

ни визирю на коне,

ни слону-орудию,

ни султановой казне –

злата многопудию.


Что посеешь, богатырь,

по кровавым рытвинам,

что родит земная ширь,

вскормленная битвами?

– Не простое то зерно,

сила в нем безмерная.

Долго будет спать оно

в колыбели Сербии.


А взойдет – в чужих краях,

и, в зарницах адовых,

обратит бетон во прах,

опрокинет надолбы;

рухнет сталь, как водопад,

броневыми плахами,

самолеты не взлетят

с полосы распаханной,


потечёт уран ракет

плюхами навозными,

и польётся лунный свет

на травинку росную...

Будет вешняя вода

словно слёзы девичьи –

помяните же тогда

Марко Королевича!



Гайдук


У тебя в дому серебро и сталь,

арабески ножен и холод лезвий,

костяных рукоятей сухая трезвость,

бирюзовых накладок томный миндаль.


Неужели не жаль этих гордых трофеев,

неужели не слышишь, что враг у ворот,

что косматая смерть и войдёт, и посмеет,

и врагу о тебе не соврёт!


– Я давно услышал шаги врага,

мне давно известна моя участь –

арнауты прошли сквозь лесистые кручи,

батареи стоят на речных берегах.


Но сокровищ моих спасать не надо,

им тесна тайников железная клеть!

Пусть горюет жена о дамасских нарядах,

но дамасскую сталь недостойно жалеть!


Вот ударит ядро, разрывая грудь!

Упаду в траву, полечу к Престолу,

безоружным, в седой наготе глагола,

постигающим самую суть...


Пусть берет паша пистолеты и сабли,

и, гордясь победой, помянет меня –

был он самый удачливый, самый храбрый,

был он кровью земли и душой огня!



Изгнание народа


Опустошение земли,

переселение народа –

сойди с дороги и замри,

и слушай, как скрипят подводы,

как умолкает детский плач

в объятиях мужского стона –

смотри, кровоточит икона,

потрогай пепел – он горяч,

как сердце только что убитой

малиновки – её гнезда

уже не видно под копытом,

а впереди горит звезда –


одна, как Божия лампада,

неугасающий елей...

Так пастырь направляет стадо,

идущее с родных полей –

и весь народ вечерней жертвой

сквозь горла каменных теснин

по хрусту ледяных седин

идет своей дорогой смертной –

чужие земли впереди,

бесплодье, стылые болота,

солдат свинцовые ряды,

держав железные ворота...


Пролистывая триста лет,

я вижу тот же, тёмно-синий

бескрайний небосвод, и свет

звезды, горящей над пустыней.

Мы все уходим – кто сейчас,

кто завтра от своих кочевий,

о нашем горе, нашем гневе

чужой язык ведет рассказ,

и в облаках иссиня-черных

грохочут сорок сороков,

и умирающие зерна

дробятся в жерновах веков...



Арьергардный бой


Впереди ползёт обоз, 

беженцы и госпиталь –

там вода дороже слёз, 

помоги им, Господи!

Впереди во весь свой рост

скалы-исполины,

позади горящий мост, 

факел над пучиной.


Горы плетью по горбам

хлещет смерть крылатая –

это вам не кегельбан, 

не постель измятая –

это ребра ржавых скал, 

мертвые стремнины,

это огненный оскал 

выпрыгнувшей мины…


Это жажда, всем одна – 

как дожить до вечера,

это кровь, черным-черна, 

из пробитой печени,

это вздох издалека, 

из иного мира,

это капля молока, 

это ладан с миром.


Это памяти река, 

сжатая теснинами,

это руки старика, 

взрытые морщинами,

это гребни черных гор 

в тихой звёздной темени,

и прощальный разговор 

с уходящим временем.



Воинский храм


То не золото горит,

не мерцает серебро,

то не отсветы зари,

не жар-птицыно перо –

это светлая свеча,

это грозная печаль,

это блещет, горяча,

сабельная сталь.


Там горит патронов медь

с высоты паникадил,

и угрюмо дремлет смерть

возле воинских могил;

в медь одет иконостас,

жаркой сталью обрамлён,

и сурово смотрит Спас

с бархата знамён.



***


Белый камень древних крепостей,

выветрелый, выщербленный, рыхлый –

пали царства и сраженья стихли,

хлынул шум пустейших новостей,

болтовня расхристанной Европы,

позабывшей самоё себя…

Ветхие страницы теребя

вплоть до дней всемирного потопа

лучшего примера не найдёшь –

лёгкий белый камень Ташмайдана,

и заката траурная рана,

и луна, как одинокий грош,

обронённый деспотом Стефаном…


Сербия, ты здесь совсем одна

посреди содома и гоморры,

в мусорных потоках речи вздорной,

пузырями вздувшейся со дна!

Сербия, ты нам теперь Европа –

белый камень над волной потопа,

белый город над слияньем рек,

белый храм и двадцать первый век. 



***


Во многих странах закрывают церкви

затем, что паствы нет, и вера меркнет,

меж тем жилплощадь – страшный дефицит.

И вот вам, словно клоун на параде,

доходный дом в готическом наряде,

и радужный флажок на нём висит.


Но есть державы, где святые храмы

и ныне строят, не скупясь на мрамор,

и золотят кресты и купола.

В небесной вышине виденья рая,

и праведные воины взирают,

и смальта благородная светла.


И вижу я великих два собора –

один весь в беломраморном уборе,

другой как будто в танковой броне,

один в Белграде над священным пеплом,

другой на месте фронтового пекла

в привольной подмосковной стороне.