«Верить, как верят почти мертвецы…»

Анатолий АНТОНОВ

Автор книг «Белые стихи о черном и красном», «Закат закончен», «Сквозь сухие ветки», «Вирши  левши», составитель двухтомной антологии  «Семейная лира».


 

СБОРКА СОЦИОТЕКСТОВ


 

В нашем доме распахнуты окна,

но забились в углы сквозняки,

и над нами как меч дамоклов

эти душные потолки.

Нашей улице тоже не дышится

ни в конце ни в начале дня

мостовой тротуарами крышами

слышу просит: дождя, дождя!

В нашем городе небо пустое,

но прикованы к небу глаза,

может в небе, стиснутом зноем,

назревает незримо гроза?

 

 

Верить, как верят почти мертвецы

в лекарства, которых нигде

не достанешь… Но если верили

долго отцы, потомство, ты верить

устанешь. А если устанешь,

в ярости дик, усталостью распираем,

спокойно задавишь в себе

этот крик и будешь ходить по краю,

по краю, по грани, по острию –

минёр устрашился бы даже:

чтоб не попасться, попасть чтоб

в струю – жизнь не придумаешь гаже.

Дороги не сыщешь, честняга,

прямой – есть много и всяких моралей,

правда любая бывает кривой –

извлекают ее по спирали.

 


А верит ли сам римский папа,

когда без свиты он, один,

что Иисус страдал и плакал,

и по земле босой ходил?

А верит ли, что в самом деле

вселенной правит божий дух,

и воплощен в его же теле,

иль эта вера – для старух?

А верит ли святой наместник,

взойдя на царственный амвон,

в свои же благостные песни,

или поет для паствы он?

А верит ли он в буллы эти,

в которых смертным рай сулит?

В догматы верит, в кабинете

когда над Библией сидит?

А сам, сам верит, посылая

иезуитство всё в поход,

чтоб ересь всюду истребляя,

в той вере укрепить народ?

 

 

Живи они при Николае,

вновь при романовской династии,

они бы также верно лаяли

о правильности «нашей» власти.

Живи они опять при Сталине,

при том же самом культе личности,

они б не хаяли, а славили усы его,

его величие. И добровольными

ищейками за чуждой им идеологией,

охотились бы, выгнув шеи,

и не щадя при слежке ноги.

Живи они при тех, кто после

хрущёвобрежневых взойдет,

они почить не смогут в бозе,

жить будут задом наперед.

И будут пятиться извечно,

на жалких пялиться вождей,

ярмо лелеять, врать беспечно,

страдать без пайки и вожжей.

 


Товарищ, верь придет она,

пора расцвета россвалюты,

когда изменится все круто,

Рассея вспрянет прям с толчка –

не даст за доллар пятачка!

А ты пока надейся люто,

что будет жизнь твоя вкусна –

не просыпайся ото сна.

 

 

Город

 

Попытайтесь представить себе

город, в котором горожане

все время выбирают:

по своему вкусу кинотеатр,

подходящий для себя сеанс,

выбирают в зале ряд,

в ряду место,

выбирают в кресле удобную позу,

приятный наклон головы,

приемлемый прищур глаз….

Попытайтесь представить город,

в котором лишь тем и заняты,

что непрерывно выбирают,

выбирают и выбирают…

Попытайтесь (на минуточку только)

представить себе этот город,

в котором, во всех кинотеатрах,

изо дня в день, из недели

в неделю, из месяца в месяц,

из года в год

                         идет и идет

один фильм, один и тот же,

все идет и идет и идет…

 


Как будто резче, чем прострел,

и тяжелее, чем снаряд,

в меня попал враждебный взгляд,

и сник я, скис, обмяк, осел…

Веселье юных лиц вокруг

смещается на задний план,

и я средь них пьяней, чем Пан,

сам затаил в себе недуг.

Настигла чья-то мысль врасплох

и метастазой стать спешит,

чтоб затвердел мозг как самшит,

чтобы ослеп я и оглох.

Кто, кто она и кто же он?

Как снять их ноосферный сглаз?

И коль зомбирован хоть раз,

ты, может, уж не ты, а клон?

           


Искус двуличия в двуногости,

в сплошной двуполости людской.

Двурушничество из двуушия,

и из двуглазья мир двойной.

Истоки раздвоенья явны,

и каждый сам в себе Эльбрус:

вам в этом я двустопным ямбом

двуликим Янусом клянусь.

 

 

А Россия на всех одна –

колыбель наша немощь и сила.

Нашей люлькой была она,

может стать нам братской могилой.

Будут помнить о нас по ней,

мы ее грядущие были,

и судить правотой своих дней,

как мы прошлое сами судили.

Будет призван к ответу герой

и злодей, что героя ухлопал.

Будет суд разбирать мировой

кто какую тропинку протопал.

И на том суде воздадут

всем молчавшим бесчестно и честно,

всем кричавшим УРА и САЛЮТ,

безымянным всем, всем известным,

всем довольным собой и житьем,

всем лишенным ума и покоя,

павшим в битвах кровавых

с врагом, и ушедшим навек

под конвоем…

Но особо спросится с тех,

кто за родину жить оставался –

и стерпев пораженье, в успех верил –

вновь за прежнее брался;

кто дву-жилен (не-личен) был,

рисковал, распрямляясь все выше,

кто взаправду Россию любил,

и с неправдой сражаться вышел.

 

 

Свобода! свобода! свобода! – торжествовал он

и на радостях задушил меня в своих объятьях.

Когда меня похоронили, а его расстреляли,

кто-то сказал, что не каждому удается

умереть действительно за свободу.

 

            

Уехать бы… уеду… уезжаю: теряю,

помешивая ложечкой чай в стакане,

постылый – ненаглядный этот мир.

Он растворяется как сахар, оставляя

взамен вначале сладость чая –

воспоминание,

потом привкус во рту –

воспоминание воспоминания,

ничего не оставляя –

воспоминание воспоминания воспоминания

 

 

Маленький камешек

у подножия большой горы

о как он хотел

как хотел променять

века своего бесчеловечного

существования

хотя бы на один день

на один миг

мимолетной человечьей жизни

и чудо произошло

этот камешек стал человеком

но каким!

он заставил окаменеть весь мир

он заставил его стать постаментом

самому себе

себе – каменотесу людских груд

себе – генералиссимусу каменного века

 

 

Новых покроев одежды

на то же голое тело

новых названий груды

на дряхлый издревле порок

о сколько прошло поколений

о сколько сменилось народов

и только ты неизменен

по-прежнему человек!

И современны эзопы

и современны нероны

и современны кораны

и ужас – понятны романы

в которых у городничих

глуповцев тошные орды

и в тайной и в явной охранке

вечно живой Бенкендорф

 

 

я хочу убить и надежду

никогда не придет время

в котором найдутся улики

исповеди… дневники

никогда не придет время

в котором будут судить о прошлом

не только по отчетам и рапортам

не только по не выженным книгам

и по не вытравленным идеям

никогда никогда история не вынесет

свой справедливый приговор

потому я и хочу убить надежду

без неё невозможно жить

жить нужно без неё

без исповедей без дневников…

я хочу убить и надежду

      

        

                         Бенедикту Сарнову


Нет, не с любым умершим рухнет век,

и прошлым станет целая эпоха.

Так вышло, когда умер человек,

с руками палача и маской бога.

Он умер, и восстала из могил

расстрелянная по его приказам правда.

К своим, как и к чужим,

он беспощаден был,

и знал, что будет беспощадным к нему

Завтра.

Он умер и с собою потащил

в могилу сотни новых трупов,

метались милицейские плащи,

хрипел, стонал и выл с толпою рупор.

Восстал из немоты народ

и верноподданно сник в рыданья.

Как без него теперь,

искать ли брод, иль строить мост

к райским берегам соцмироздания?

Из замуровок нежившие пришли,

чтоб жизнь пришила их опять

своим прикосновением…

Амнистии за реформаторство сошли,

как оттепель зимой за дни весенние.

Он умер в назидание живым,

чтобы остаться пугалом стальным.

 

 

Запрограммированный как

                                             компьютер

ты всегда всем доволен – даже своим недовольством, предусмотренным

другими… Посмотри на себя, массовый

человек образца двадцатого века, –

нет ничего легче заставить тебя

сделать предрешенный кем-то выбор,

или придумывать веские оправдания

своему повиновению любым приказам.

Нет ничего проще раскрутить твои

мирные руки так, чтобы они потянулись

к автомату, а не к серпу и молоту…

Ты, ты, это ты, когда придет приказ

убивать таких же, как и ты сам,

ты назовешь их врагами родины,

и будешь стрелять, стрелять и стрелять

по цели… А целью могут оказаться

чисто случайно и дети, чужие дети,

твои дети. Дети ни в чем не виноваты,

а может быть виновны, слепо веря

что их любят отцы?