«Воспоминанья – это города…»

Иван ВОЛОСЮК

Родился в 1983 году в городе Дзержинске Донецкой области в семье шахтера. Выпускник русского отделения филологического факультета Донецкого национального университета.

Публиковался в журналах «Дружба народов», «Нева», «Новая Юность», «Юность», «Москва», «Волга», «Новый берег», «Новый журнал», «Интерпоэзия».

Участник ряда Форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья, Фестивалей Фонда СЭИП на Украине и в Белоруссии.

Живет в Донецке, сотрудничает с российским сайтом «Год литературы».

 

    

* * *

 

Снег сам собой не образует мифа:

мы бабу снежную лепили – дети скифов,

сакральный смысл оставив на потом,

с кургана покатились кувырком.

 

А зимы были страшные: страшнее,

чем ночь в бомбоубежище. Дощечки

привязывали вместо лыж к ногам,

и даже если дом не уцелеет,

то в кухне летней как-нибудь у печки

перезимуем. И хвалу богам

 

весной, когда снега сойдут с курганов,

мы выразим посредством истуканов.

 

 

* * *

 

Давай о смерти ни гугу,

кто был не прав – война поправит,

мой голос внутренний картавит,

и я по снегу, как могу,

иду домой.

 

Но медленней ползет улитка,

чем я (во сне) туда иду.

Что, если это не молитва,

а так – губами шевелю,

о, ангел мой?

 

Хоть стены там тепла не держат,

есть только стулья и кровать…

Из человека выпал стержень,

и больше нечего ломать.

 

 

* * *

 

Остался вымпел на Луне, 

где нет следов собак и кошек,

где Армстронг выпил в тишине,

где небо в беленький горошек.

 

Тем, кто не прыгал с гаражей,

поможет мягкая посадка.

За домом в девять этажей –

овраг, подстанция, посадка.

 

Попробуй небо обогреть,

оно не даст тебе свалиться,

бывает проще умереть, 

чем из Фейсбука удалиться.

 

 

* * *

 

                                  Трое смотрят, светится один…
                                                     Андрей Фамицкий

 

Я был немым, но мой светился рот,

и, кулаком не пробивая лед,

я видел: ты со мною говорила.


Здесь и звезде бывать невмоготу,

ее солдат сбивает на лету,

орлы – над нами, а над ними – вилы.

 

Давай, мой мальчик, там, в степи, ложись,

ты солнцу говорил: «Остановись!»,

повязанный мышленьем Птолемея.


Но в глубине души весь космос зрил,

и вот Господь тебе глаза открыл,

и ты застыл, пред Ним благоговея.

 

 

* * *

 

                 Душа моя! гостья ты мира: Не ты ли перната сия?

                                                                                   Державин

 

Переведут меня across the board,

а дальше смерть, как именинный торт, −

загадывай желание для смеха.

 

Брейкбит на двухкассетнике, «Speedway»,

то пассик рвется, то обрыв троллей,

и никуда отсюда не уехать.

 

Вези меня по вечной кольцевой

на поезде Эйнштейна, ангел мой,

где звезды одинаково мерцают.

 

Переживем латынь или санскрит,

мой рот предусмотрительно открыт:

смотри, оттуда птичка вылетает!

    

 

* * *


Воспоминанья – это города,

не важно где, куда важней − когда,

шагнешь за дверь − убьют или ограбят.

 

Играет Robert Miles «One & One»,

моя душа глядит в телеэкран,

не замечая разницы в масштабе.

 

Потом все оцифруют, кроме нас,

и выкинут кассеты, как балласт,

что есть в Сети, беречь уже не нужно.

 

Я понимаю – глупо и смешно,

но так боюсь, хоть двадцать лет прошло,

всего происходящего снаружи.

 

 

* * *

                             Песок остывает согретый

                                                   Мандельштам

 

Пора пространство сматывать в рулон,

носить с собой мирок, куда ни шел бы,

но выход в космос был осуществлен:

прыжок в уме и медный лязг щеколды.

 

Пора привычку перенять у птиц

сидеть в ветвях и не чирикать всуе,

мне остается несколько страниц,

но я живу, а значит – протестую.

 

Тому виной «Наука» и «ДЕТГИЗ»

(нас всех ругали, что читаем лежа).

Холодный воздух опустился вниз,

нагретый поднялся, но умер тоже.

 

 

* * *

 

Опять Клинских нам что-то про туман

вопит из магнитолы, как в припадке,

и пусть Луна − оптический обман,

вообразим, что с нею все в порядке.

 

Крышует Землю купол слюдяной,

а мы в степи с биноклем без штатива,

и Горшенев, всю ночь кричавший: «Хой»,

пока колонка не забарахлила.

 

Сгорай, болид, свергая темноту,

мы смотрим вверх, хоть космос иллюзорен.

Мятежников узнаешь за версту,

я, если можно, Отче, предпочту

участвовать в их тихом разговоре.

 

 

* * *

                                мать с отцом и брат…

                                            Алексей Цветков

 

В стране советской вечный был destroy,

ежовщина, совхоз и домострой,

как выживали − мне ответ неведом.

 

Собрались вместе, помню, всей семьей,

наверное, за праздничным обедом,

сестра сказала: «Пап, ты станешь дедом».

 

По радио транслировали съезд,

я обратил свой детский интерес

к приемнику, где треск и гул оваций.

 

И вдруг сказал любимый Леонид:

«Нам год ребенка встретить предстоит

по замыслу объединенных наций».

 

И понял я: нет места на земле,

где человек способен затаиться:

за пять минут проведали в Кремле,

что у меня племянница родится.