«Выдалась короткой Русская весна»

Максим ЖУКОВ

Родился в 1968 году в Москве. Поэт, прозаик, журналист. Лауреат международного конкурса «Таmizdat» специальный приз (2007). Победитель конкурса «Заблудившийся трамвай» (2012). Обладатель Григорьевской поэтической премии (2013). 

Публиковался в «Литературной газете», а также журналах: «Знамя», «Нева», «Юность» и др. Автор четырех поэтических книг. 

С 2010 года живет в Крыму (г. Евпатория).




* * *

 

Голос, словно в церкви – просветленный,

Затянул под окнами куплет:

«Голуби летят над нашей зоной,

Голубям нигде преграды нет».

 

Под благоухание черемух

Не звучит гитарный перезвон;

Во дворе на лавочках укромных

Заиграет разве что смартфон.

 

То ли это времени апноэ

Перед тем как перейти на бег,

То ли все пацанское, блатное

Изживает XXI век.

 

Превратились в бабушек, дедусей

Все мочалки наши и кенты.

Благорастворение воздусей

Перед наступленьем темноты.

 

За окном уснула спортплощадка,

Вместо муравы – Canada Green.

Из подъезда, будто бы с устатка,

Выхожу, как Лермонтов, – один.

 

На меня наставлен сумрак ночи;

Прислонясь к дверному косяку,

Размышляю, как бы покороче

Подойти к ближайшему ларьку,

 

Где я тусовался с разной пьянью

Где сидел и думал, как в огне, –

Заливая голову баранью, –

Что скачу на розовом коне.

 

Воздух, как в невидимых пираньях,

Весь в новорожденных комарах.

Я теперь скупее стал в желаньях,

Только не за совесть, а за страх.

 

В забубенной жизни и отпетой

Как я не пропал – наверняка?

Не пойду!.. Ведь знаю: в стороне той

Нет давным-давно того ларька.

 

 

* * *

 

Выпили 0,8

Крымского вина.

Много было вёсен, –

И опять весна.

 

Но зашел при этом,

Как родной, портвейн, –

Будто спел дуэтом

С Летовым Кобейн.

 

Примешался Запад

К шелесту берез,

Словно Ванька-лапоть

Загулял с Кейт Мосс.

 

Соблюдал приличья,

Но дерзил (в ответ);

А любовь девичья

Не проходит, нет.

 

Было же когда-то!

Да не то – теперь.

Белая палата,

Крашеная дверь.

 

Вишня отцветает;

Нынче с высоты

Кто-то осыпает

Белые цветы.

 

За портвейном – водка –

Со слезой, до дна,–

Выдалась короткой

Русская весна.

 

 

* * *

 

Идут по вип-персонной –

По жизни центровой –

Сережка с Малой Бронной

И Витька с Моховой.

Практически – Европа.

Цивильная толпа.

Услуги барбершопа,

Веган-кафе и спа.

 

У всех живущих в Центре –

Особый кругозор:

И BMW, и Bentley –

Заставлен каждый двор.

И прочно – пусть нелепо! –

Роднит одна земля

С агентами Госдепа

Прислужников Кремля.

 

Стритрейсер по наклонной

Летит как чумовой –

Сережка с Малой Бронной

Иль Витька с Моховой?

В хоромах эксклюзивных

Который год подряд,

Наевшись седативных,

Их матери не спят.

 

Сплошные биеннале.

Хотя не тот задор,

Кураторы в подвале

Ведут привычный спор:

Почти во всякой фразе –

«Контемпорари-арт».

Как лох – так ашкенази,

Как гений – так сефард.

 

Но если кто из местных,

То ты за них не сцы!

Сидят в высоких креслах

Их деды и отцы:

Фанаты рок-н-ролла,

Любители травы.

Одни – из комсомола,

Другие – из братвы.

 

Но всем с периферии

Девчонкам, что ни есть,

За столики пивные

Возможность есть подсесть –

С улыбкою нескромной

И с целью деловой

К Сережке с Малой Бронной

И к Витьке с Моховой.

 

И, влезшие счастливо

В шикарные авто,

Под крафтовое пиво

О тех не вспомнят, кто

За этот кайф бездонный,

За праздничный настрой

В полях за Вислой сонной

Лежат в земле сырой.

 

 

* * *

 

Страдал одним, а умер от другого

Средь медсестер, напоминавших бикс.

Вначале, может быть, и было Слово,

Но в тишине пересекают Стикс.

 

Конечно, потрясение и горе,

Но если чистой правды не скрывать, –

Когда пришли прощаться в крематорий,

Над гробом было нечего сказать.

 

Любил, бухал, да так, что чуть однажды

Не сел в тюрьму... опять: любил, бухал.

Писал стишки, но без духовной жажды,

А значит, зря и плохо их писал.

 

Над гробом только те, кто знали лично, –

Собрались, чтобы головы склонить,

Всего пять человек – симптоматично –

Хотя, чего теперь судить-рядить.

 

С цветов снимали долго упаковку,

Но места мало заняли цветы…

И потому всем сделалось неловко,

Когда сажали крышку на болты.

 

Перед закрытой этой домовиной,

Пред тем как гроб опустится в подвал,

Немыслимый и несопоставимый –

Я наш союз в деталях вспоминал.

 

Как мы гуляли ночи до рассвета,

Как бабами менялись невзначай…

Он подарил мне как-то томик Фета

И надписал: «Читай и не скучай».

 

Он спорил о стихах со мной упрямо,

Вооруженный зреньем узких ос.

Но Фет не доставлял, а Мандельштама

В ту пору мне прочесть не довелось.

 

Я даже не врубился, как сумел он,

И не заметил даже – ну и ну! –

Как он легко и как бы между делом,

Увел мою законную жену.

 

Страдал одним, а умер от другого,–

Не вынес скачки бешеной Пегас.

Вначале – я уверен – было Слово,

Но это Слово было не о нас.

 

Он прожил жизнь легко и контркультурно,

Местами жмот, местами вертопрах.

Еще чуть-чуть и дальше – только урна,

С каким-нибудь: «Покойся, милый прах…»

 

Мы за ворота выбрались сутуло,

Но кто-то оглянулся, посмотрел, –

Как будто сталью сердце полоснуло:

Там человек сгорел.

 

 

* * *

 

Помнишь, умер тамагочи?

Хоронили мы его;

Как растет тревога к ночи

И обида за него.

 

Азиатская игрушка,

Но досадно, все равно.

Выпьем с горя; где же кружка?

Тихо, холодно, темно.

 

В ярком корпусе красивом –

Никогда не позабыть

Как он плакал, как просил он

Перед самой смертью пить.

 

Снег на крыше, рубероид.

Словно в пушкинских стихах,

Буря мглою небо кроет.

Мы на даче. Мы в гостях.

 

Прошлый раз, когда здесь были,

Без хозяев, в феврале,

Тамагочи мы забыли

На обеденном столе.

 

Ты сняла его с цепочки, –

«Подожди, – сказала, – брат».

Мы пришли полить цветочки

(Так обычно говорят).

 

Обнаружив, пешкодралом

Возвратились с полпути;

Но потом, как захворал он,

Не смогли его спасти.

 

В эротическом азарте

Не к тому стремились, не к…

В феврале. А позже, в марте,

Мы его зарыли в снег.

 

И, случившимся подавлен,

Я спросить тебя хотел:

Потому что был оставлен,

Может, он и заболел?

 

С той поры у нас, короче,

Тоже что-то не того…

Помнишь, умер тамагочи,

Как мы будем без него?

   

 

* * *

 

Что получаем в остатке неразделенной любви? –

Дачный поселок? – в порядке! – прочно стоит на крови.

Осени купол воздушный? – красные листья – ковром.

СССР простодушный мы никогда не вернем.

Нет – говорю – и не надо! Хватит того, что стою

Средь подмосковного сада в легкодоступном раю.


Как над «Поленницей» Фроста Бродский всерьез рассуждал,

Так над поленницей – просто – я бы стоял и стоял.

Думал бы, чувствовал, видел; вспомнил бы все, что забыл:

Женщин, которых обидел; женщин, которых любил;

С кем оставлял без пригляда запертый на зиму дом;

Нет – говорил – и не надо, как-нибудь переживем.

 

Дачный поселок в порядке; и за домами, вдали,

Тянутся черные грядки преданной нами земли.

Наша кривая дорожка стала ничьей у ручья,

Смотрит с поленницы кошка, тоже до лета ничья.

Не существует страны той – с плохоньким инвентарем

Дачу оставим закрытой, кошку с собой заберем.

    

 

Лесополоса

 

Снова – слышишь? – в поле звук –

Это – ДШК –

Встаньте, дети, встаньте в круг,

Чтоб наверняка.

Встаньте, дети, как один –

Вместе веселей! –

Из подвалов, из руин,

Изо всех щелей.

 

Невозможной синевы

Небо из окна.

Где в войну играли вы –

Пятый год война.

Приумножилось разлук

В стороне родной;

Ты мой друг и я твой друг,

Посиди со мной.

 

Что сказать тебе хотел

Не скажу пока:

Снова – слышишь? – артобстрел,

Снова – ДШК.

Ржавый танк, как старый жук,

Загнан в капонир.

Встаньте, дети, встаньте в круг,

Измените мир.

 

Чтоб над каждой головой,

Чистый, как кристалл,

Невозможной синевой

Небосвод сиял.

Хватит горестей и бед,

Тех, что – искони!..

Дети встанут и в ответ

Скажут мне они:

 

– Снова – слышишь? – в поле звук –

Залповый режим.

Ты мой друг и я твой друг,

Мы давно лежим

Там, где тянется в пыли

Лесополоса

И звучат из-под земли

Наши голоса.