Земля скудеет фантазерами

Михаил СВИЩЕВ

Родился в 1969 году в Москве. Поэт, журналист, главный редактор издательского дома «ПЛАС-Альянс». 

Окончил Литературный институт им. Горького. Первая публикация стихов состоялась в журнале «Наш современник» в 1996 г. Позже печатался в журналах «Октябрь», «Нева», «Новая Юность», «День и Ночь», «Сибирские Огни», «Огни Кузбасса», «Литературная учеба», «Дети Ра» и др. 

Автор нескольких книг стихов, лауреат международного конкурса им. Гумилева (2011). Живет и работает в Москве.





*  *  *


Вспомним старое – взглянем на небо,

из очков смастерив телескоп,

близорукую линзочку недо-

наведя на судьбу целиком.


Это новая тайная область

звездопамятства, где, говорят,

чем темнее, тем ярче подробность,

чем к зениту – тем пристальней взгляд,


где забыть – ни единого шанса:

«Посмотри на меня поскорей –

в удивленных зрачках отражаться

интересней, чем просто сгореть!»


 

*  *  *


В балке, где девчонок раньше тискали, –

Пандус и полиции наряд,

Инвалиды с велосипедистами

Власти за судьбу благодарят.


Вроде и сентябрь, но так по-летнему

Метит пес бетонную сову,

Бабушки пятидесятилетние

Дедушек на дансинги зовут,


Прослезясь – от счастья ли, от смеха ли – 

Крошит булку ветеран труда...

Я и сам доволен, что доехали,

Хрен с ним, что без нас и не туда.



Промальпинист


Под вдумчивый скрип стеклореза

работать верхом веселей.

Какая-то странная трезвость

на воздухе и на земле,


когда экзистенции перца

добавит холодный карниз,

и самое храброе сердце,

попутав, где верх, а где низ,


качается вправо и влево,

и ждет с нетерпеньем уже

асфальт, недалекий, как небо

на сорок восьмом этаже.



*  *  *


По деревням и городам,

антеннам загибая оси,

по радио и проводам

передают в Союзе осень.

Танцует солнце на стекле

логарифмических линеек,

поставлен к стенке новый хлеб,

и ночь становится длиннее

трамвайных фар, ремонтных смет,

а все счастливые билеты

похожи, как любовь и смерть

для Хоакина из Мурьеты.



*  *  *


Не мандражируй ни о чем:

что все до строчки разворовано,

что если слева Пугачев, 

то справа – Машенька Миронова,


что жизнь узка, как щучий зёв,

и с обвиненьями огульными

меж них ни Швабрин, ни Гринёв

двумя не втиснутся фигурами,


что водка в мутных стопарях

крепка, как крепость Белозерская,

что с октября до октября

земля скудеет фантазерами,


что если даже будет стих

собрать повторно по полушке нам,

едва ли выйдет на троих.

Что нас немного с этим Пушкиным.



*  *  *


Деревья снова будут прочными,

а в будках – скорая с милицией: 

чего не сыщешь между строчками,

меж телефонными страницами


прочтешь, как версию печатную 

судьбы с бабаевского фантика,

пока тачанкой-ростовчанкою

с пустым «максимом» без солдатика,


алея тонкими упряжками,

рулят пластмассовые коники

и солнце над пятиэтажками

завалится за подоконники,


за версты Галича и Визбора,

за пасики-радиолампочки,

за чью-то кровь по телевизору,

за жизнь, что в скверике на лавочке


стальную юбку средней дальности

сжимала майскими коленями

и не имела срока давности

сродни военным преступлениям.



Льву Болдову


Ушел как плюнул в лед колодца.

Пусть жизнь, что каждому дается 

(на передок всегда слаба),

еще бормочет: «Все порядке»,

но нам с тобой к сорокапятке

дверная грезилась скоба –


на то и баба, чтобы лапать,

не наступил медведь на лапоть,

не ангел в плешь поцеловал –

в уборной рявкнули потоки,

врубили сверху караоке,

во рту закончились слова.


Тогда смотрящий по вселенной

зеленку к чашечке коленной,

почти не морщась, приложил,

тогда из форточки подуло,

и сердце тапочки обуло,

и пыль укрыла стеллажи.


И стало ветрено, как будто

ты сам ступнею необутой,

влажней растаявшего льда,

коснулся шаткого настила,

и сразу справа отпустило,

и сразу слева отпустило

(и не отпустит никогда).



*  *  *


Идти все легче, – стало быть, под горку.

Врет парка за своим веретеном,

Что никогда не видела иголку,

Поэтому не знает, что потом:


За сколько лет (и осеней за сколько)

Вода отбелит бурое рядно,

Когда распорет узеньким осколком

Соломинки резиновое дно,


Упругое, как спинка шелкопряда,

Парное, словно брызги молока,

Живое – с траектории снаряда,

Бессмертное – глазами мотылька.



*  *  *


Под веками сон без каприза

Свернулся электродугой,

В углу – нецветной телевизор,

Никола Можайский – в другом.


Направо – грехи наши тяжки,

Налево – поет трансвестит, 

И жизнь, как нога на растяжке,

На ниточке красной висит.


А в небе светлей, чем в палате,  –

Казенных подушек самшит,

И облако в белом халате

С кульком апельсинов спешит.