«Жить легко и умирать не больно…»

Светлана ЧЕРНЫШОВА

Родилась в 1972 году и жила до недавнего времени в городе Большой Камень (Приморский край). 

Медик, психолог. Публиковалась в толстых журналах, коллективных сборниках и альманахах. Автор «Литературной газеты». 

Живет в Севастополе.

 

 


 

* * *


на заброшенной даче, где с музой гостишь,

под портвейн и картошку на сале

ударована библиотечная тишь…

впрочем, это уже написали.

 

пахнет сыростью слёзной прогнивший матрац,

но сквозняк рано утром свежеет,

и у музы, в стекле затуманенных глаз –

кареглазых стрекоз мельтешенье.

 

и покуда жилье зарастает быльем,

то пыльцой укрываясь, то пылью,

я молчу о своем, ты молчишь о своем…

так о чем мы с тобой говорили?

 

не привить мандельштамовку к слому эпох:

мелки завязи душ одичавших.

снова муза роняет болезненный вздох,

и, присев на раздолбанный ящик,

 

замолчишь,

чтоб сглотнув сладковатую грусть,

ощутить, как сиротство – с блаженством:

вырождение сада, вырождение муз

и земное свое

вырожденство.

 

 

* * *


уходили в темень дома и площадь,

открывался небесный цирк,

и по лунной арене водили лошадь,

под серебряные уздцы.

 

пахло стружкой сосновой,

весной промозглой

и геранями на окне.

с бархатистой попоны срывались звезды.

лишь одна и досталась мне.

 

а желаний было намного больше...

сколько ж звезд миллионы лет

по одной роняет с попоны лошадь.

но – для каждого на земле.

 

 

Вересковое

 

ты еще так явственно видишь несуществующую меня,

в невозвратность мою не можешь никак поверить,

и сквозь долгую память, царапаясь и садня,

прорастает вереск

 

закружатся в лиловом дыму гудящие сны шмелей,

время каплет медом – душистым, тягуче-смольным,

разыщи меня… на далёкой вересковой земле

жить легко и умирать не больно…

 

 

* * *

 

похерив глупые приметы

и заморочки в жизни личной,

на убывающее лето

пойти, «под мальчика» постричься,

 

и вечером, снимая блузку,

увидеть в зазеркалье тусклом

на шее белую полоску…

она – реки иссякшей русло.

 

здесь раньше волны были, вольно –

ладоней-лодочек скольженье,

взмах птичьих крыльев треугольный

и света – головокруженье.

 

жаль… реки все – неуберёги.

и остаются только русла,

белей, чем зимние дороги

на убывающие чувства.

 

 

* * *

 

крымский рынок не очень-то зимний

в разноцветье, но все же к зиме,

хризантемы запахли полынью,

снегом – родиной, то есть, и мне

 

больно дышится, вдруг замираю

(суетливой толпы посреди),

потому что очнулась, живая,  

и ворочается в груди.

 

прорастай же на маленькой темке

чужеземка, (чета мне, чета)

хризантема моя, хризантемка…

снежность горько

игольчатая.

 

 

* * *

 

покажи другое, зомбоящик,

дивное из детства покажи:

голосом Дроздова говорящие

по тропинке топают ежи.

пахнет мамин «ландыш серебристый»,

в ванной кран ревет, как водопад.

топают ежи.

их путь тернистый

освещает солнце в сорок ватт.

и пока мы плыли по течению,

вглядываясь в радужные сны,

оттрубили красные олени

в выцветшей синтетике страны.

мне жалеть о том? помилуй боже,

всё тогда (да и сейчас уже)

оказалось ложью. ложьюложью.

кроме ландыша, конечно, и ежей –

нежных, колких, с карими глазами.

в черный мертвый ящик говорю:

«Топайте ежи, я здесь, я с вами,

я вас люблю».

 

 

* * *

 

У старьевщика в лавке – лежалый покой,

время в ходиках чахлых зацветшей рекой

не спешит никуда, потому

не гони меня, вещий старьевщик, взашей,

расскажи о природе и сути вещей,

я, наверно, пойму.

 

Расскажи, как с медалями страшных годин

уживаются розы с мещанских гардин,

как стрекозы из фотобумаги

заглушают свинцовых солдатиков хор

и бряцающий браво китайский фарфор

под советским приспущенным флагом.

 

Видно, время случилось – пить пасмурный чай,

за столом, не вникая в беседу, молчать,

обмелелой рекой не спешить.

Изо рта у старьевщика пахнет сосной,

говорливым ручьём, дивной прелью лесной

и бальзамом для горькой души.

 

Я прошу – говори – пусть в потоке речей,

тонет эра вещаний, вещизма, вещей,

что хозяев своих пережили,

и становится в лавке, как в храме – светло

и пустынно. Слова, ударяясь в стекло,

дорогой осыпаются пылью.