Светлой памяти Николая Шипилова
                                                                                            

                                                                                              
                                                       П О Е З Д

Скажите, доводилось ли вам когда-нибудь ездить в Чеботовском поезде? Даже не слышали о таком?! Бедный, несчастный мой собеседник. Кто не ездил Чеботовским поездом, тот навряд ли знает Россию. Впрочем, может я и не прав. Я познавал её лишь по своим доступным приметам, и она у меня своя.                
        Уже давно нет той железной дороги – растащили на металлолом, и поезд мой ушёл на свалку,  а я всё мчусь по пьяным ухабам России в своём древнем разбитом вагоне. Трещат рубахи, хрипит в диком мате мой сумасшедший вагон; и лишь смежаются веки, клонится в забытьи голова, юродивый Ваня треплет меня за плечо, улыбается беззубым ртом
                                             Давай-давай, братва, не унывай, братва,
                                             И голосуй, братва, за прошлогодний снег… -
нервно выкрикивает свои куплеты.                              
      Изумлённый, смотрю на него в упор; пытаюсь прогнать наваждение, но в моём
воспалённом мозгу навеки перемешались бред и реальность.
      
      Ревизия в нашем поезде всегда случалась на первых минутах пути. Уже через четверть часа пойдут заводские остановки. Народ там всё больше неспокойный, - не угадаешь, что может выкинуть. На заводских полустанках давно уж за ненадобностью убрали билетные кассы, и, чтоб не искушать судьбу, ревизоры и милиция загодя покидают поезд.
Едва скрипнули колёса, и, качнувшись, поплыл за оконными стёклами перрон, в вагон вошел невзрачного вида пожилой мужчина. Достав из  старой затёртой папки красную повязку, он  надел её на руку, неспешно разгладил края, и внезапно преобразившись, объявил зычным командным голосом:
- Приготовить билеты!
Пройдя меж рядов, ревизор быстро обнаружил «зайцев»: длинновязого  лохматого парня и его размалёванную спутницу
Ничуть не смущаясь, парень, раскинувшись на своём сидении, с вызовом и усмешкой разглядывал контролёра.
- Уплатите штраф! – коротко объявил тот.
- Ты чё, в натуре?.. – удивлённо таращился на него  парень. – Опаздывали, не успели взять…
- Все так говорят, - не думая сходить с места, спокойно отвечал ревизор. – Билеты брать не хотят…
- Во даёт! – парень встряхивал своей гривой и в горячке говорил таким тоном, словно всем абсолютно понятно, что на него возводят напраслину. – Да-ё-ё-т… Стал бы я тут с тобой из-за полтинника базар разводить!..
- Штраф… - не отступал ревизор.
С незапамятных времён наш народ носит в своей крови нелюбовь к карающим органам. Для него нет большой разницы: милиция это, контролёр, или несговорчивый вахтёр в женском общежитии.
- Во въедливый!.. – послышались голоса. – Люди может и вправду спешили… Теперь с них три шкуры драть…
- А что ему до того, что ты со смены бегишь, - он только и ждёт, чтоб не успел обилетиться. Иначе, какой же ему навар, если всё благополучно…
- Эти что ль со смены летели? – весело шевельнул своими прокуренными усами какой-то рябой от застарелой оспы старик. Но его никто не услышал.
- Попристраивались при поездах, а работать – кто-нибудь… - роптал вагон.
Контролер никого не слышал. Сутулый пожилой человек держал перед собой на вытянутой руке компостер. Ждал.
Парень тоскливо глянул в окно, - до завода ещё далеко, значит, не скоро отвяжется.
- Может вызвать наряд? – предложил контролёр.
- Стасик, да заплати ему – пусть отцепится, - наконец проговорила девушка.
- Ладно, отстегну трёху, пусть ест, - доставая деньги, криво усмехнулся тот. – Квитанции не надо – оставь на старость…
Ревизор взял деньги, аккуратно заполнил квитанцию, протянул пассажирам, те отвернулись к окну. Положив квитанцию на колени девушки, он тихо вышел.
- Вот погань, - всё ещё не оборачиваясь, сказала та и брезгливо смахнула квитанцию на пол.
- Не мои дети, - я б им «отстегнул»… - снова заворчал рябой старик.
Его старуха, поймав долгий взгляд Стаса, дёрнула старика за рукав, зашептала скороговоркой:
- Молчи, оно тебе надо… Влипаешь…
Закачался вагон, гудят по проходу тяжёлые ботинки и керзачи; гам, шум, смех, мат – заводская братва садится.
                          Огни барачные, да морды мрачные
                           Да морды мрачные – куда ни кинешь взор…
Протискиваясь сквозь толпу, движется по проходу со своею гармоникой всем известный дурачок Ваня Шлак. Он знает в этом поезде  каждого и каждый знает его. Любит народ Ваню, без него и поезд ни поезд, и дорога длинней.
Я знаю Ваню больше других, вместе учились в университете. Уже тогда в нём неожиданно проявилась чудинка. На четвёртом курсе овладела им мало кому понятная блажь – стал проситься добровольцем в Афган. Там, где-то под Урузганом его и контузило. Перемешались в голове все его умные книжки – с тех пор не угасает улыбка на Ванином добром лице.  Да и не Ваня он вовсе, не Шлак, но разве важно, как его звали в прошедшей жизни.
- Здравствуй, Ваня, - говорю я ему.
- Здравствуй, - радостно улыбнётся в ответ.
Нет у Вани ни родни, ни дома. Кроме креста, под рваной рубахой, да подаренной кем-то гармошки – нет ничего. Для него: каждый встречный – родня, и поезд наш – ему дом. Здесь его и приветят, и покормят, и слово доброе скажут. Тем и счастлив.
Шумит поезд, хрипит сотнями голосов, звенят стаканы – не слышно стука колёс.
Напротив меня упал на сиденье какой-то растерзанный мужичонка: воротник оторван, на бушлате одна чудом удержавшаяся пуговица, на лице отметины давних и ближних сражений.
- Шалого знаешь? – глядя на меня стеклянными глазами грозно спросил он.
Я не ответил, перевёл взгляд на рябого старика. Тот оживился, и, придвинувшись ко мне, тихо по-свойски заговорил
- Нас отцы в совести воспитали – Боже упаси на чужое зариться. Щас, видал, чего вытворяют? – кивнул он на место, где недавно сидели выявленные контролёром «зайцы». – Плюнь  в глаза – им Божья роса. Я как приехал в город в ФЗУ поступать – в первый раз транвай увидел. Сел, кондуктор: «Купляйте билеты». Купил. Остановку проехали, люди кто вышел, кто новый вошёл. Кондуктор опять: «Покупайте билеты». Я снова купляю. Следующая остановка.  «Не забывайте билетик купить». Стыдно не купить, а ехать через весь город. Так я за раз все гроши, что мать дала, и прокатал в том транвае.  Посдеднию остановку не доехал – пешки пошёл. Характер у меня такой: чтоб дать – пожалуйста, взять – упаси Господи…
- Он у меня дурак вроде Вани, - комментирует его старуха.
- Бывало, квартировал в городе, - продолжает старик. – Время голодное; стипендия двести рублей, а булка хлеба – сто. Хошь сразу умни, хошь по частям – седно голодный. Привезу от матери оклунок картошки – на месяц. Сваришь «мундиры» для экономии, соль, лук… Сяду вечерять, а хозяева глянут, глянут, да скорей отвертаются. А мне не по себе, словно украл. Давай их зову. Две недели проходит – нет картошки. Вот они меня кличут. Супик какой-либо сварят и кличут. Я не в какую. У самого кишки пляшут, а не могу. Это седно, что обобрать людей. Им самим жрать нечего, - тут ещё ты, нахлебник. На улицу выбегу. Мороженое – лёд  подкрашенный, благо дешёвое. Набью живот, приморожу кишки – легче…
- Нет, батя, ты конкретный дурак, - не оглядываясь на старика,  дышит мне в лицо перегаром Шалый. – Конкретный…
- Он у меня весь век такой вот – дуралей, - подтверждает старуха. – И зубы порастерял, и язву нажил… Бывало ботинки сошьёт из старых солдатских халяв – не нарадуется им. Бережёт – лишний раз ступить дорожит…
- А кого виноватить – время такое было, - смутившись, оправдывается старик. – Всем  так жилось.  
- Нет, не всем! – неожиданно рявкает Шалый – Коммунякам и тогда жилось!..
- Ты лучше поглянь,  как нынешние «демократы» прижились – коммунякам и не снилося так… - послышались голоса.
- Порастеряли срам, - соглашается рябой старик. – Сталина б на них надо…
- Во, ещё один «сталинский сокол» откопался, - подключаются новые голоса. – Хватит, побоговали…
- А ему может, угодил Сталин. Хе?
- Мне Сталин не угождал, не для того он был, - снова посмотрел мне в глаза, и как бы обращаясь лишь ко мне, одному сказал мой попутчик.  
- Чтоб ты ему угождал?
- Для порядку. Чтоб не разнуздывались…
- По старым порядкам соскучился?
- А порядок, каким бы он ни был – лучше, чем беспорядок, - спокойно отвечал старик. – Мне что Сталин, что Берия, что Маленков… Я их дел не знаю. Но время их добрее в нас было; совесть в людях жила. Я б если не успевал билета купить, сроду б в поезд ни сел, пусть хоть пожар горит…
- Этих коммунистов давно надо передавить как клопов, - лихо мотнул чубом какой-то подвыпивший мужичок. – Позасели кругом, присосались и тормозят…  
- Ты гляди, давильщик отыскался…- распаляется поезд. – Чтоб тебя не придавили. Вынырнул недобиток…
- Вынырнул… Скоро вы поныряете!.. Хватит на шее сидеть…
- Это кто ж, я на твоей шее сижу?! Да я тридцать лет в литейном отпахал. Во! – человек вскинул потрескавшиеся от мозолей руки. – А ты, спекулянт, картошкой торгуешь…
- Кабы я не торговал, - ты б уже с голоду подох в своём коммунизме.
- В литейном вас нет, а тут повыныривали…
- Ты, товарищ, своими мозолями не медаль, нам тоже есть чего показать, - заговорил ещё кто-то. – А то, что вы, коммуняки засели кругом и тормозите – все видят.
- Ага, мы вот засели и тормозим… Вот засел я с этими мозолями…
- Стрелять, стрелять надо!.. – выпучив пустые глаза, хрипит Шалый.
Крестится в углу перепуганная старушка.
- Кого стрелять будем? – весело окликают моего растерзанного соседа.
- Всех стрелять!..  Всех!.. – мотает тот головой.
- Кабы не коммунисты, - вы б давно уже Россию продали за кусок колбасы, - не унимается ветеран. – Это ваших демократов душить пора… Великую державу развалили…
- Она и без вас Великой была. Вы сами с нею чего сделали?.. Ишь, колбасой попрекает, а сами, небось, нахапали…
- Это я нахапал?! Да я тебе щас в рожу заеду…
- Заедь-заедь – вам не привыкать, вы нам семьдесят лет рожи чистили. Сколько мильонов сгубили?..
- Сгубили… А сам где был?..
- Сам… Очереди своей дожидался… А теперя на, понюхай, чтоб я в эту очередь снова стал – вас туда сунем… Светлым будущим манили, коммунизмом. Да он давно уже для вашего брата – коммунизм. Во – ряха какая!..
- Продали Россию, ещё и задираются!.. – кричит какой-то рыжий мужик.
- И этот дурак туда же влипает… - ворчит его баба. – Сами пропили Россию, а теперь ищут кого б свиноватить.
- Молчи! – зарычал тот. – Лучше молчи!..
Умудрённая жизненным опытом, баба не стала перечить. Благоразумие взяло верх, и она послушно умолкла. А рыжий мужик, вдруг озарённый своей догадкой, встрепенулся, даже лязгнул зубами.
- Это ты! Это всё ты!.. – выпучив глаза на свою бабу, заорал он.
- Тю на тебя, Иван. Что ты такое приплёл?.. – испуганно зачастила та.
- Это всё твой меченый чёрт!.. С него всё пошло!
- Чаво ты такое придумал?.. Чавойто он мой?
- Ты его нахваливала…Ты! «Ах, какой умница-разумница».
- Хвалила… Так умно ж говорил… - не отрекается баба. - Кто ж знал, что оно таким боком пойдёт…
- Так вот теперь и расхлёбывай!
- Сам не доглядел, а на других пеняешь, - смеётся вагон.
- Чаво это не доглядел? – недоумевает рыжий.
- «Чаво-чаво». Не доглядел, как жена Россию Чабайсам продавала. Чёрта беспалого выбирала, а тебе и байдюжи было, спал в камышах.
- А ты не выбирал?!
- Так обдурили ж… Теперь на марсабесах ездют, а мы тут чубы дерём. Разве ж в нашем поезде их искать?..
- Зато эти подгавкивают… Поджидки…
Какой-то интеллигентного вида очкарик запальчиво рассказывал о вселенском еврейском заговоре и о доктрине Даллеса. Толпа слушала его урывками и избранно реагировала лишь на самые понятные ей тезисы.  
- Стреля-я-ять!.. – Шалый зачем-то смотрит на меня в упор тяжёлым остановившимся взглядом, и холодок бежит по моей спине – столь реальны кажутся его намеренья.
- Вы, коммуняки, отца моего сгноили…
- А вы жидам продались.
- Это Ельцину что ли?
- И Ельцину с его Чабайсами да Абормовичами… Откуда они взялись на нашу голову?..
- И ведь только подумать – какое живучее племя! – подхватывает кто-то. – Сперва одну революцию сочинили – коммунизмом крестили, а как несладилось – они первые в демократах, и опять теми ж граблями крестят нас. А вы, дураки, лупцуйте друг друга!..
                                Эх, пей, Кузьма, да Ваньку бей, Кузьма,
                                Да не робей, Кузьма, пинжак снимай!.. –
Веселит народ своими песнями Ваня Шлак.      
А вагон всё кипит, не унимается.
- Коммуняки у нас отняли всё, деда моего с куреня на мороз выгнали, а Чабайс ваучер дал…
- Вас жиды за тридцать сребреников покупают, потом Америке всех гамузом сдадут…
- Ну что ты такое мелешь, нужны мы той Америке своим «гамузом»…
- Погодь, ещё отрыгнётся вам той ваучер. Отрыгнётся…
- А он теперь на той ваучер домик в Париже купит, - хохочет народ.
- Погоди куплять – жопу подтереть нечем будет…
- Стрелять!.. Всех стрелять!.. – сжимает кулаки Шалый, и снова крестится старуха в дальнем углу.
- А ты резолюцию 28 партсъезда читал?.. – по-прежнему пытается что-то доказать своему невидимому оппоненту  багровый, как боевое знамя, ветеран.
- Матерь-родная – какие люди с нами здесь ездиют!.. Резолюции помнят и чтут!.. – гогочут вокруг.
Шумит, задыхается в мате поезд, идёт по вагону весёлый дурак Ваня, улыбается своим пустым ртом.
                                           От революции до резолюции
                                           Наш паровоз лети вперёд!..  –
Хрипит дырявая гармошка в его руках.
- Давай, братва!.. – трясёт он своим седым свалявшимся чубом. – В  рыло друг друга, в рыло… - веселей дорога! Бей своих, чтоб чужие  боялись!..
- Ваня, сядь, посиди, родимый, не мыкайся, - берёт дурака за руку старуха. – Дыхни чуть, пока не упал. Небось, нынче и крошки  во рту не держал?
- Спаси Господи, - отвечает Ваня. – Не голоден…
- Ты хоть скажи: что с нами сталось? – спрашивает старуха.
- Я тебе, бабушка, притчу вспомню, - говорит Ваня. – В  аду старый бес поучает молодого: «Вот три котла с грешниками. С первого глаз не своди – того и гляди разбегутся. На второй одним глазом поглядывай, там, если кто и выскочит за бутылкой, тут же назад заскочит, а за третьим котлом  можешь совсем не смотреть, в нем, если кому и вздумается выпрыгнуть – его свои ж за ноги, и втянут обратно».  Мы, бабушка, сейчас в третьем котле кипим…
А поезд шумит, хрипит, вопит… Спорят люди, рвут на себе последние рубахи…
Я не стал вмешиваться в их спор. Кто из них прав, кто виноват, я не знал, да и поныне не знаю. Ваня Шлак наверняка знал. Но нет уж  того ревущего поезда, разобраны рельсы, пропиты шпалы, разрушены последние полустанки. Вместе с ними сгинул и Ваня – некому теперь рассудить.