Второе лето подряд, когда хотелось побыть в одиночестве — не в относительном, как в городской квартире, где постоянно то долбят за стеной очередные евроремонтники, то звонят в домофон разносчики рекламной заразы, а в полном, в абсолютном, — Глеб отправлялся на вокзал, оставлял машину на парковке, садился в ближайшую электричку и ехал до платформы «Слансаргá». Именно там — стоило спуститься с перрона по восьми щербатым бетонным ступенькам и пройти еле заметной тропинкой метров тридцать до мрачного ельника — заканчивалась человеческая цивилизация.
Сколько раз бывал, Глеб ни разу не видел здесь ни людей, ни даже следов гуманитарной катастрофы — ни кострища, ни пустой бутылки, ни рваного пакета, набитого объедками и консервными банками, ни даже затоптанного окурка. Словно тут вообще никто и никогда не появлялся. Однако сам факт наличия тропы, ведущей, впрочем, непонятно куда — Глеб обычно углублялся в чащу километра на два-три, — свидетельствовал об обратном. Может, там, дальше, есть чьи-то дачи? Или озеро? С другой стороны, какая разница? Если воздух чист и тишина, тишина, тишина… Такая, что даже птиц почти не слышно.

Стоило запрыгнуть в последний вагон, электричка предупредительно свистнула и, захлопнув изрисованные одарёнными подростками двери, заскользила прочь от наполненного выхлопами эмоций мегаполиса. Глеб уселся на крайнюю скамейку полупустого вагона, прислонил голову к холодному стеклу и сомкнул веки. Час. До пункта назначения со всеми остановками ехать ровно час…

С  Колей они выросли в одном дворе. Вместе ходили в детский сад, потом, после выпуска, оказались в одном классе. Десять лет за соседними партами. Вместе гуляли, вместе ходили в авиамодельный и на футбол. Позже, когда подросли, вместе обхаживали Любу Синягину и вместе получили от ворот поворот. То есть, не вместе, конечно, а каждый по отдельности, но сути это не меняет. Люба, окончив школу, практически сразу выскочила замуж за какого-то жирного боша, с которым познакомилась через одну из многочисленных тогда своднических контор, и укатила на пээмжэ то ли в Нюрнберг, то ли в Гамбург. В какой-то бург, короче. Не важно. Там до сих пор и живёт — стала такой же толстой, как её колбасник. И пацанов растит жирненьких и румяных. Не семейка, а полный октоберфест. Да и чёрт бы с ними — с фрау экс-Синягиной и обитателями её фамильного хлева.
Николай…
Шустрый Колян, придя из армии, в институт решил не поступать. Замутил с синягинским мужем совместное предприятие по доставке в Россию из Дойчланда подержанных иномарок. И не прогадал. Пока Глеб просиживал последние штаны в аудиториях и библиотеках, сколотил весьма неплохое состояние. Ходил этаким бесстрашно-безупрёчным рыцарем, закованным в малиновые доспехи, скреплённые под шеей золотой цепью толщиной в сложившиеся обстоятельства. Да ещё и потешался над менее удачливыми приятелями. Глеба, правда, не гноил. Наоборот, звал его — свежеиспечённого молодого специалиста — к себе, управляющим в автосалон, обещал приличную зарплату. Да тот, птица гордая, отказался, устроился экономистом на какую-то полудохлую фабрику. С ежеквартальной зарплатой, равной полупрожиточному минимуму.
Нет, потом-то всё, естественно, наладилось…

Ну, вот и она — точка отсчёта шагов.
Чернёный креозотом и солнцем покосившийся деревянный столб. Прибитая к нему двумя гвоздями ржавеющая серо-зелёная вывеска. «С..ансар..а». Литеры «л» и «г» давно отвалились, но по оставленному грязному следу легко угадываются. Этакая нечаянная метафизика. Смешно? Пожалуй. Ни кассовой будки, ни перил. Щели между бетонными плитами такие, что можно кулак просунуть. Или оступиться, коль засмотришься на дикую и почти никем не востребованную красоту. Или, если о чём-то крепко задумаешься…
— Твоють! — Глеб и оступился, погружённый в мысли. Чуть не упал…

Да, потом всё наладилось.
Не проработав на фабрике и года, понял, что это не его. Ушёл в свободное плаванье. То есть, в свободную бухгалтерию. Взял под крыло с десяток предпринимателей, которым сперва помогал составлять отчёты, потом, поднабравшись и наблатыкавшись, и от хамских госпоборов уходить. В общем, зажил. Не то чтоб в необузданной роскоши, но более чем неплохо.
С Коляном виделся теперь только по датам — днюхи, новогодья, шашлымайские выезды, ещё что-то. Да оно и понятно — работа, личные обстоятельства. И у того, и у другого. Глеб, раскрутившись, открыл аудиторскую фирму. Николай, развернувшись, послал куда подальше жадного и, прямо скажем, не семи пядей во лбу Любиного боша. Переключился на новьё. Случайно задружившись на каком-то званом мэрском банкете с деловаристыми японцами, стал официальным то ли трейдером, то ли дилером. Салонов понаоткрывал штук десять — «мазды», «ниссаны», «тойоты»,  прочее, прочее, прочее. Плюс — сервисные станции, сеть магазинов запчастей. В олигархи? Нет, не целил. Смеялся: «само так получилось». Но остался человеком. Хоть и не без понтов, но не злым и вполне отзывчивым, что в среде крупного бизнеса всё-таки нонсенс.
Да и Глеб полностью не оцифровался. Аудит аудитом, однако жизнь-то продолжается. Женился. Развёлся. Спустя пять лет снова женился. И снова… Нет, пока до развода дело не дошло, но грань… Ох уж эта грань…

За четвёртым поворотом взору ожидаемо открывалась небольшая поляна, посреди которой рос дуб. Неожиданный, светлый и словно декоративно-бутафорский в иззелена-чёрном хвойном лесу. Настолько толстый, высокий и величественный, что друзья прозвали его Лукоморским. Подвыпивший Колян даже голду со своей тонкой шеи порывался на него перевесить. Чтоб «в натуре, как в сказке».
Да-да! Слансаргу Глебу открыл именно Николай.
То случилось чуть больше года назад. В начале июня. В субботу.
Глеб, отправив супругу в очередной круиз, валялся в постели перед телевизором, бубнящим кулинарными затейниками. Откровенно кайфовал, пуская струйки сигаретного дыма в жидкокристаллическое, безобразно-округлённое широкоформатной настройкой, лицо младшего Урганта. В гости до обеда никого, естественно, не ждал. Оттого электрический зов не отключённого по рассеянности домофона стал неприятным сюрпризом. Гудке на десятом, когда настроение, — не говоря уж о сломанном кайфе, — было окончательно испорчено, Глеб, припомнив весь свой словарно-обсценный запас, выкатился из-под одеяла и решительно-яростно потопал в прихожую. Однако, увидев в дисплее улыбающуюся физиономию лучшего друга, поостыл. Почти.
Он прекрасно помнил, как тогда, превозмогая дикое «не хочу», садился в вонючую электричку. Если б не коньяк, предусмотрительно купленный Колей в привокзальном магазинчике, та поездка закончилась бы на следующей же станции.
Да. К платформе «Слансарга» автомобилем было не добраться. Дорог, кроме железной, туда проложить не удосужились. Впрочем, а зачем? Если б та самая загадочная Слансарга — село ли, деревня или хотя б выселок, — была привязана к одноимённому полустанку, другое дело. А так…
— Ну и что, что приснилось… Ты понимаешь, дружище, — говорил Николай, отхлёбывая «Арарат» прямо из горлышка, — это интуиция. Знаю, вот ты сейчас смотришь на меня и считаешь законченным придурком… Да я и сам…
Коля отвернулся в окно, за которым мелькали столбы и деревья. Умолк на полуслове.
— Ладно тебе, брат, — отмахнулся Глеб. — Приснилось и приснилось. Слансарга, говоришь? Интересное название… А, плевать с высокой колокольни! Главное — не слишком далеко. Прокатимся на природу. Вдвоём сто лет никуда не выбирались. Помнишь, как в шестом классе из дому в Чернобыль решили сбежать? С радиацией бороться?
Друзья от души расхохотались. Выпили. Наконец-то отпустило.
— Эх, если б не Синягина, лежать бы нам с тобой теперь под свинцовыми одеялами, — отсмеявшись, проговорил Николай.
— А при чём тут Любка? — поднял брови Глеб.
— Здрасьте, приехали! — Коля хлопнул себя ладонями по коленям. — Это ж она нас сдала!
Глеб склонил голову на плечо и пристально посмотрел другу в глаза.
— А ей, значит, ты растрепал. Так?
— Ну, я… Очки зарабатывал, — печально улыбнувшись, вздохнул Глеб и снова уставился в окно…

Сюда, на платформу «Слансарга», вдвоём они приезжали ещё только раз. Спустя неделю. Но тогда погода — весь день лило, как из ведра — насладиться природой не дала. Только вымокли и продрогли. Потом, уже по возвращении в город, сидели чуть не до полуночи у Коли, смотрели под пиво какой-то тухлый матч нашей сборной. Не дождавшись окончания, распрощались, вызвали Глебу такси. И…
И с тех пор не виделись. Николай исчез…
Вот так вот взял и пропал. Как сквозь землю провалился. Если б счета обнулил, можно было б заподозрить в бегстве за бугор — фискалы последние полгода доставали его не по-детски, каждый месяц проверки устраивали, словно кто-то настучал, накляузничал, решил разорить. Может, конкуренты, может, доброжелатели, которых во все времена хватало. А, может, просто так срослось. Пути ж неисповедимы, давно доказано…

За дубом тропа немного расширялась, но идти по ней становилось труднее. Мохнатые колючие ветки склонялись довольно низко, потому высокий Глеб вынужден был постоянно двигаться согнувшись. Или работать руками, освобождая себе пространство. Вот только это не выход — исколотые руки начинали саднеть быстрее, чем спина и шея. Впрочем, пытка продолжалась не слишком долго — минут десять. До оврага. Дальше Глеб и не ходил.
Лог, широкий и глубокий, с отвесными, вечно осыпающимися краями, для какого-нибудь экстремала препятствием, конечно, не был. Но человеку, выбравшемуся в лес «для погулять и расслабиться», желания топать дальше не прибавлял. Вот и Глеб, дойдя до сюда, обычно садился на край, ставил ноги на торчащий из песка валун и «зависал» в воспоминаниях.
Однако сегодня всё было по-другому. Природа природой, но появилась конкретная цель, достичь которой следовало во что бы то ни стало. Или сгинуть. Так уж и сгинуть? Хм…
Памятуя о твёрдом своём намерении дойти до конца тропы, Глеб, подняв по пути длинную палку и попробовав её на прочность, решительно продвигался вперёд. Остановившись перед обрывом лишь на секунду, он упёрся импровизированным посохом в песок и спрыгнул на камень…

— Помолчи, хорошо? Ты ж не в курсе всех нюансов, — говорил Николай, сидя под дубом. — Да и дело прошлое, Глебка. Не любил ты её. Так, со мной соперничал. Несерьёзно, дружище.
— Ты-то откуда знаешь?! — вспылил Глеб.
— Доподлинно не знаю, конечно, — пожал плечами Коля. — Но догадываюсь. Стоило Любе укатить в Германию, ты через неделю Ольку завёл. Потом Лену. А я…
Глеб с интересом посмотрел на друга. Странно было видеть его таким сентиментальным. Коньяк? Нет, тут что-то другое. Спиртное Николая никогда размазнёй не делало. Наоборот. Стоило чуток перебрать, и Колян становился агрессивным, даже жестоким. Мог гадостей наговорить, а порой, когда совсем срывало, и руки распускал. На следующий день, правда, долго и искренне вымаливал прощения, чуть не в ногах валялся. А тут — на тебе!
— Так ты до сих пор по ней сохнешь? — до Глеба наконец-то дошло. — Потому и не женился? Потому и с Клаусом её бизнес мутил, да? А я-то, дурак! Слушай, Коляныч, ты её давно видел? Корова ж старая. С твоими-то бабками можно и…
— Сам ты — корова. Просто располнела чуток. Ну, так за сорок уже, да и дети… Я ж говорю — не любил, — Николай поднял с земли бутылку, посмотрел сквозь неё на солнце, потряс, но пить не стал, протянул другу. — Не лезет, Глебка, прости. Сам-то лопай, если хочешь, на меня не смотри.
Глеб молча взял бутылку, но пить тоже не стал. Заткнул и бросил на траву. Нутром почувствовал, что до самого важного Николай ещё не добрался. А «самое важное» лучше осмысливать на трезвую голову. Ну, на совсем трезвую уже не получится. Однако, хватит.
— Так вот… Приснилось мне сегодня, что если я хочу всё развернуть, то должен ехать до платформы «Слансарга», идти в лес, а там…
Николай вдруг умолк.
— Что «а там»? Ну? — подбодрил его Глеб.
— Да хрен его знает, — Коля, опираясь спиной о дерево, поднялся на ноги. Улыбнувшись, пожал плечами. — Проснулся.
Он отошёл шагов на десять и задрал голову вверх.
— Серьёзное дерево, — произнёс после паузы. — Лукоморское. Только цепи на нём не хватает со всеми сопутствующими. Русалка там, кот, богатыри — все дела. Слушай, мож, мою повесим?
Он уже потянулся к застёжке, но поднявшийся следом за другом Глеб покачал головой.
— Не-а, не катит. Не тот размерчик.
— Вижу, что не тот, — отмахнулся Коля. — Ладно, чё делать будем? Дальше пойдём или…
Пробрались до оврага. Постояли там молча минуты три и вернулись к железке.
Ничего не произошло.
Чуйка обманула? Бывает…

На той стороне оврага тропа стала еле заметной, хоть лес и не изменился. Всё тот же ельник. Только, кажется, ещё более густой. Хотя… Может, сказывалась усталость?
Так далеко Глеб ещё не забирался. Мелькнула мысль — не стоит ли вернуться? Цель? Глупости. Нафантазировал себе невесть что. Нет там дальше ничего. А тропинка? Кто сказал, что тропы оставляют только люди? Вдруг тут звери ходят. Кабаны. Медведи. Те же лоси, к примеру… Какие, к чёрту, лоси?! В таком тесном пространстве разве что собака почувствует себя более-менее комфортно. Собака или…
Нет, про волков он где-то слышал, что те на человека первыми не нападают. Во всяком случае, летом, когда харчи — не первая проблема. Или… Рука сама потянулась к карману, где лежал захваченный на всякий пожарный травматический пистолет. И тут же успокоился.
Всё. Будет. Нормально.
Словно в ответ на мысли впереди забрезжил свет. Поляна? Похоже на то…
Точно. Поляна. А посреди неё…
Ну вот. Плутал, плутал, а вышел обратно. К Лукоморскому. Он? Вне всяких сомнений. Вон и знакомая «Гренландия» — причудливой формы голыш на месте отвалившейся коры. Нда…
Присев под дубом, Глеб достал из нагрудного кармана плоскую фляжечку, отвернул крышку и сделал пару глотков. Коньяк… Странно. «Хеннесси», а вкус как у дрянного «Самтреста». Всё палят, суки. Да и хрен на них, сволочей.
Коньяк, разлившись за какую-то минуту по телу, разогнал кровь. Усталость, конечно, чувствовалась, но была не критичной.
— Ладно, Колян, — сказал в пустоту Глеб, — видит Бог, я попытался. Прости, дружище, не получилось. Жаль, брат, но тут уж ничего не поделаешь.
Что оставалось? Лишь одно. Топать обратно, на станцию. Глеб посмотрел на часы — до ближайшей электрички времени в обрез — двадцать семь минут. Можно, конечно, дождаться следующей, но это долго. Почти два часа. Лучше поторопиться. Что тут столько времени делать? Да и перекусить совсем бы не помешало.
После допинга — коньяка — ноги понесли быстрее. Первый поворот. Второй. Третий.
Миновав последний — четвёртый — Глеб, словно оглоушенный невидимой дубинкой, вдруг встал посреди дороги. Как же так?
Заподозрив неладное, пусть и с опозданием, он снова полез в карман за фляжкой и, вытащив её, не смог поверить глазам. Вместо серебряного «Фердинанда Порше» в руке лежала этого же объёма, но стальная самоделка. Точно такую отец, помнится, спаял на заводе и вынес через проходную в голенище сапога. Глеб получил её в подарок на шестнадцатилетие. Вместе с кожаной обложкой для паспорта. И первой жидкостью, что налил туда, отправляясь с классом в поход, был вовсе не мамин морс, а тот самый…
Отвернув пробку, принюхался. «Хеннесси»? Как бы ни так. «Самтрест». Эти вкус с запахом ни с чем не перепутать. Нда…
Пряча фляжку обратно, мельком глянул на часы. По прикидкам время до электрички ещё было, но лучше удостовериться, что… Что???
Строгая, без изысков, но элегантная в хромированном корпусе «Омега», подаренная коллегами, непонятным образом исчезла. С запястья начищенным медным пятаком бессовестно сверкал приснопамятный минский «Луч», доставшийся в наследство от почившего деда. Те самые первые часы, которые Глеб носил с двенадцати лет аж до окончания института. И глубокий шрам, оставленный меж большим и указательным пальцами сверлом соскочившей дрели, исчез. Да и сама кожа…
Дела-а…

— Так ты мне расскажешь, наконец, что за сон-то приснился? В деталях?
— А надо? — Николай, допив остатки коньяка, поставил бутылку под лавочку.
Вагон электрички, которой друзья возвращались в город, был пуст, если не считать одинокой женщины, сидящей в другом конце к ним спиной.
— Суть ты изложил, — ответил Глеб. — Но должно ж в нём быть что-то такое, благодаря чему ты понял, что он вещий. Интуиция интуицией, вот только не на пустом же месте…
— Тсс, Глебка! Подожди, соберусь с мыслями, — тормознул его Коля, но тут же смолк. Заговорил после долгой паузы. Но сбивчиво, как будто в сильном волнении: — Ага… На этой платформе — на лавочке — Люба сидела. Не такая, как сейчас, а молодая ещё, незамужняя. И всё было так отчётливо… Поезд стоял. «Куйбышев — Санкт-Петер...» Черт! Не было ж тогда никаких бургов. Не было ведь? Ни на Неве, ни на Среднем Урале. Помнишь, как ты сам в Свердловск после школы собирался? В горный хотел поступать, чтоб геологом… Ну? Помнишь?
— Ага, забудешь такое, — усмехнулся Глеб. — Детские мечты, чтоб их. Заноза в зад… Ладно, дальше рассказывай.
— А что дальше? — пожал плечами Николай. — Ты на Урал собирался. Вот и мы, значит… Ленинградом грезили. Реально. До мурашек. Я в железнодорожный идти намеревался, Любаня — в универ, на философский… Чёрт! Разбередил только!
— Да, Колян, это уж точно, — вздохнул Глеб. — Разбередил. Но прикол-то в другом: спустя столько лет я слышу от тебя одну новость за другой. А ещё брат, называется… Погоди, а чего, если у вас такая любовь была, вы разбежались? Жили б себе, детей растили. Коль из-за меня, то зря. Ты прав, Синягину я не любил. Так, с тобою соперничал. И вот ещё что не пойму: если победил, почему не похвастал? Неужели не хотелось меня уделать?
Николай поднял голову. Посмотрел на Глеба. Оскалился, обнажив пожелтевшие зубы.
— Ещё как хотелось! Но Любка, дура, взяла с меня слово. Сказала, что не желает, чтобы из-за неё ссорились друзья. Эх… Да что они понимают в мужской дружбе?!
Глеб улыбнулся в ответ.
— А ведь ты знаешь, она была права, — произнёс он. — Это сейчас мы повзрослели, а тогда…
— Что? Ты мог бы со мной разосраться из-за бабы?!
— Сейчас — нет, а тогда, в юности… Вполне. А ты б не мог?
Помолчали. Первым заговорил Глеб.
— Так вот, сон твой… Люба была, поезд стоял. Куйбышев — Ленинград, говоришь? Нет тут ничего вещего, Колян. Успокойся. Просто подсознание играет с тобой воспоминаниями.
— А Слансарга? — тихо спросил Николай.
— Что — Слансарга?
— Ты про неё когда-нибудь слышал?
— Тоже мне! — фыркнул Глеб. — Ну, не слышал. Что с того? Я должен, по-твоему, знать все станции на всех направлениях?
— Так я тоже не слышал, Глебка! — воскликнул Коля. — До сегодняшнего дня не догадывался даже о наличии таковой. Её нет ни в одном расписании, понимаешь? Но она в реале, сам же видел. Видел?
— Видел, — кивнул Глеб. — Но ты меня всё равно не убедил. Наверное, в твоём сне было что-то такое, чего ты мне не хочешь говорить. Жаль… Может, я б подсказал…
— Да не было там больше ничего, — отмахнулся Николай. — Говорю ж, сидела на лавочке Люба. Меня ждала. Я подошёл, мы забрались в вагон и поехали.
— Ага, прямо так, без билетов. В Куйбышев? Или таки в Ленинград? — усмехнулся Глеб и отвернулся в окно.
— Сон ведь, — устало вздохнул Николай. — Там билеты не обязательны. Несущественная деталь… В Ленинград, рассказал же.
— Что?
— В Ленинград, говорю, поехали… Ладно, забудь. Эх, дружище… Я — подонок… Она меня не винит, давно остыла. Так говорит, во всяком случае. Вот только сам я… Да, брат, простить себе не могу… Она ж от меня залетела, ребёнка ждала, а я испугался, в военкомат рванул. Думал, что за два года ситуация как-нибудь разрулится. На её письма не отвечал… Представляешь? Ох, дурак! В натуре… Вернуть бы всё…

Со стороны платформы из-за поредевших деревьев раздался гудок. Но не высокий, отрывистый, каким предупреждают о прибытии электрички, а низкий. Густой и протяжный. Поезд?
Глеб в несколько прыжков достиг опушки и… встал как вкопанный. Состав, поскрипывая тормозами, замедлял движение. Зелёные ребристые борта вагонов украшала голубая лента трафаретных букв: «ГОРЬКИЙ — СВЕРДЛОВСК»…

Откуда только силы вернулись?
Глеб, бросив посох, стремглав нёсся обратно. Пару раз запнулся о корни, торчащие из земли. Упал, порвал штаны на коленке. Миновал дуб. Притормозил только возле оврага. Любопытство пересилило. Взглянул на часы — без десяти пять. Ага! Снова «Омега», пусть и с надписью «Луч». Но это — пока. Ненадолго. Фляжка? Ещё не серебряная, но уже «Фердинанд Порше». И пойло не пахнет бурдой. Почти…
Есть! Есть противоядие! Стоит перебраться на «нормальную» сторону…
Перебраться… А стоит ли?
Глеб, приводя дыхание в порядок, задумался.
Боже, это же такой шанс… Вернуться на четверть века назад, попытаться всё исправить…
Что?
Что исправить?!
Всё.
Что «всё»? Нет, ты скажи! Признайся себе.
Всё ж и так нормально… Почти… Да нет, «почти»  — это мелочи.
Нор-маль-но!
Однако искушение было велико. Глеб даже отошёл от обрыва. Развернулся. Поднёс к уху ладонь, словно пытался расслышать неведомого подсказчика. Но всё окутала такая плотная тишина, в которой не было места даже птичьим трелям…
Нет. Незачем.
Пора возвращаться домой…

Глеб, чтобы ничего не готовить, купил по пути горячую пиццу, но — вот досада — коробку уронил в лифте. Пока был в душе, ужин успел остыть и превратиться в какое-то сопливое месиво. Неаппетитно. А, плевать!
Кухонный телевизор работал фоном. Шли вечерние новости.
Ведущая восторженно говорила про новый супер-пупер завод, построенный где-то в окрестностях Петербурга. Мощности, бла-бла-бла, инвестиции, бла-бла-бла, инновации, бла-бла, новые рабочие места, бла-бла, слово директору, бла…
На столе зачирикал уляпаный жиром телефон. Глеб кинул взгляд на дисплей — номер незнакомый. И, судя по код-префиксу, не местный. Кому это он понадобился субботним вечером?  
Отключив пультом звук телевизора, он протёр трубку рукавом халата, и, коснувшись иконки «ответить», поднёс аппарат к уху.
— Алло?
Тем временем экран ящика расцвёл знакомой физиономией… Что?!
— Здоров, дружище, — раздался из трубки подзабытый за год голос. — Извини, что так долго молчал. Реально зашивался. Заводец строил. Только вчера открыли. Новости не смотрел? Включи, как раз сейчас…
С экрана, беззвучно раскрывая рот, что-то вещал, как гласила подпись, «директор завода». Николай Арепо.
— Коля?
— Коля, Коля, — раздалось из трубки. — Я чего звоню-то. У нас с Любашей на следующей неделе серебряная свадьба. Надеюсь, будешь?
— Какая свадьба? С кем? — Глеб не верил собственному слуху.
— С кем серебряная свадьба бывает, Глеб? Не тупи. Уже четвертак разменяем, прикинь. Ну? Чего молчишь?
Николай с экрана исчез. Теперь показывали какого-то лысого толстяка в очках. Должно быть, очередного эксперта.
Глеб прикрыл веки и помотал головой. И в ту же секунду услышал из телефона:
— Глебка, твоють! Ты куда пропадаешь? Да что такое с этой чёртовой связью?!
— Я это… — Глеб прокашлялся, попытался взять себя в руки. — Только из-за города прикатил. Подустал малёха. В Слансарге был. Тебе… Тебе название ни о чём не говорит?
— А о чём оно должно мне сказать? — голос друга звучал непосредственно. И вполне искренне.
Неужели он… Он не помнит? Но… как же? Как?!
— Да так, — улыбнулся Глеб своим мыслям.
На автомате кинул быстрый взгляд за межкомнатную арку, в гостиную. Усмехнувшись, подмигнул подсвеченному изнутри зеркальному шкафу с коллекцией минералов. Потом встал из-за стола,  не спеша приблизился к окну. Стемнело. Город зажигал фонари и рекламу. Громада нового кино-мультиплекса оставалась пока чёрной. Что они, вывеску включить не могут? Мало того, что название дали идиотское — «USATORI» — японское какое-то… японаматьское, так ещё и…
— Глебка! Да что с тобой сегодня? — в голосе друга звякнула нотка обеспокоенности. — Может, мне попозже перезвонить?
— Не, не надо, — опомнился Глеб. — Когда, говоришь, отмечать будете?
— В субботу. В «Гранд-паласе» на Мойке. Но если ты забьёшь на работу и приедешь в четверг, то в пятницу мы с тобой хапнем мясца, коньячка и махнём на природец. Шашлычок заварганим. Вдвоём, а? На электричке. Ну как, брат, заманчивое предложение?
— Заманчивое? Не то слово, Колян! — ответил Глеб и чуть не рассмеялся.
Наконец, лампы за окном проморгались, и гигантские буквы на крыше кинотеатра вспыхнули огненно-красным, выстрелив в мрачное досель небо торжественным салютом.
Вот только «U» через пару секунд потухла.
А «I» вообще не зажглась.