Самый длинный поезд, что я когда-либо видел

Ночь была чертовски холодная. Ей-Богу, я уж думал, что окоченею. И на улице ни души не было, как после чумы или еще чего. Замерз я ужасно - мое пальто от этого проклятого снега промокло насквозь и весило, наверное, тонну. Давно не было такого холодного декабря. Я почему-то подумал о стариках - они ведь, наверное, еще хуже мерзнут. И носа на улицу не покажут. Я подумал, что и сам когда-нибудь так и умру - от того, что мое древнее тело откажется меня греть. Должно быть, это паршивая смерть.
Меня вдруг начал разбирать жуткий кашель. Все время слышу, что мне нужно меньше курить. Я подумал, что у меня, наверное, начинается пневмония. Говорю же, здоровье у меня неважное. От этой мысли мне веселее не стало, сами понимаете. Я прикинул, что если у меня и в самом деле воспаление легких, то долго я не протяну. Хоть настроение у меня и было паршивое, умирать мне все-таки не слишком хотелось. К таким вещам ведь никогда не можешь быть готов.
Я пошел вниз по улице, а сам представляю, что будет, когда я сдохну. В школе, конечно, горевать не станут. В прошлом году у нас один тип умер - вот это гора. Дорофеев, он был у нас капитаном баскетбольной команды. Большая шишка. А потом взял и из окна прыгнул - черт его знает, зачем. Он ведь был ужасно популярный - знаете, из таких типов, с которыми все мечтают танцевать на выпускном. А играл до того здорово, что ему юниорские клубы приглашения пачками присылали, прямо-таки пачками. Вы только не подумайте, что я сам был без ума от этого Дорофеева. Я имею в виду - не до того ему худо жилось, чтобы прыгать из окна нашей раздевалки. Это было на перемене, поэтому все, разумеется, выбежали поглядеть, как он лежит, весь в крови, в своей баскетбольной майке. Ноги ему здорово вывернуло. Ей-богу, половина ребят сначала подумала, что это шутка. Дорофеев вообще любил поострить. Зато уж потом все было, как полагается: по школе натыкали гвоздик, знаете, таких, пластиковых - редкостная похабщина, если честно; а старик Валентин Иванович, наш директор, собрал всех, кто имел к Дорофееву хоть какое-то отношение, и речь толкнул, длинную, минут на сорок. На самом деле, это было здорово - аж до мурашек, и под конец уж весь зал рыдал, как следует, но я-то все равно знал, что директор наш - сволочь, а Дорофеев, если сказать по правде, был король всех сволочей. Да только после того, как он умер, про это и сказать было неудобно. Честное слово, он своей смертью всей школе дел задал на полгода вперед. Один тип - Заморов была его фамилия - Дорофееву сочинил панегирик. Он вообще мнил себя поэтом. Этот панегирик он нам как-то на уроке литературы зачитал. Все, конечно, ужасно расчувствовались, а я одного не мог понять: Дорофеев ведь этого несчастного Заморова просто не выносил, когда был жив. Безумно любил показывать, как он заикается, когда читает какой-нибудь из своих кретинских стихов. Так что вряд ли бы Дорофеев обалдел от счастья, если б этот панегирик услыхал из своей могилы.
Я готов был биться об заклад, что если б я все-таки умер от пневмонии, рыдать никто бы не стал. Наверное, оно и к лучшему. Если б мне сказали, что, когда я сдохну, Заморов придет ко мне на кладбище со своими стихами и возьмется их читать, выставив ногу и подвизгивая на конце каждой строчки, я, наверное, так бы со смертного одра и вскочил. Надо оно мне сто лет. Хотя кто-нибудь, наверное, сказал бы над моим холодным телом, что я, в общем-то, был не так уж плох. Марлен бы наверняка расстроился - тут уж я был уверен. Поэтому я его на свои похороны не пустил бы - он и так дерганый. Пусть уж лучше родственники со стороны матери - тетушки, дяди и двоюродные братья, все эти кривляки, которые трещат без остановки - придут и почешут языками над моим гробом. Мне ужасно не хотелось, чтобы на моих похоронах кому-то было скучно - это и так дело невеселое. Отцу, конечно, пришлось бы прийти. Я не был уверен, что моя смерть его бы так же расстроила, как смерть Катерины, моей сестренки - все-таки, я был уже довольно взрослый, да и отношения у нас были не то чтобы теплые. Может быть, он бы даже вздохнул с облегчением. Мать бы о том, что я умер, узнала не скоро - позвонила бы через месяц-другой, чтобы узнать, все ли со мной в порядке, а тут такое. Держу пари, она бы тоже не обрадовалась - ей бы пришлось носить траур, а черный цвет старит, это я наверняка говорю.
Я себе все это довольно живо вообразил: и теток, и отца, и мать с кружевным платком, и свои собственные руки, белые и чужие какие-то. У покойников всегда такие руки, как будто они всю жизнь прожили с другой парой, а эти им приставили в последний момент. Я решил: пусть уж тогда меня кремируют. Все лучше, чем лежать и гнить посреди всяких мерзавцев. Я бы, наверное, завещал, чтобы меня отправили в крематорий вместе со всеми моими вещами. Гнусно было думать, что после моей смерти люди придут и начнут в них копаться. Я бы написал записку и попросил бы об этом, вот что я бы сделал.
Я не знал, пишутся ли предсмертные записки при воспалении легких. Может, я так бы и сдох безо всякой канители. Мне эта мысль прямо покоя на давала.
На глаза мне попалась телефонная будка. Я туда зашел и набрал домашний номер. Я решил, что раз уж я умираю, мне нужно сказать об этом Марлену. Раз уж я домой все равно не вернусь, нужно же мне дать им знать. Марлен бы ужасно обиделся, если б я этого не сделал. Кроме того, мне хотелось поговорить с Риткой. Она еще ничего сказать не может, потому что такая маленькая, но я все равно люблю с ней болтать, как со взрослой.
Трубку никто не снимал. Я совсем расстроился. Раньше мне никогда не приходило в голову, как чертовски много надо успеть, пока ты еще не умер.
Прямо напротив будки была аптека. Я туда заскочил и кричу прямо с порога:
– Есть у вас что-нибудь? Я умираю!
Женщина за прилавком попалась славная. Открыла окошечко и спросила, какие у меня симптомы. Я ей сказал, что у меня присмерть, а она почему-то не поверила. Попросила разрешения мой лоб потрогать - вот умора! Ужас, до чего славная.
– Выходите за меня, – говорю ей.
Она засмеялась, и я сначала обиделся, а потом увидел у нее обручальное кольцо - толстая такая золотая лента. Я вообразил, как она приходит домой и целует своего мужа и отдает ему газету, которую купила по дороге с работы, а потом они садятся ужинать и болтают обо всякой ерунде.
Она посоветовала мне идти домой, а я сказал, что у меня нет дома. Тогда она сказала, что все-таки я действительно болен и брежу и она сейчас поставит мне ректальный градусник, чтобы посмотреть, есть ли у меня жар. Честное слово, эта женщина у меня всякую охоту умирать отбила.
Я все-таки оставил ей пятьсот рублей и вышел на улицу. Началась настоящая метель. Я закурил сигарету и снова спрятался в телефонной будке. Рука, которой я к себе печатную машинку прижимал, просто отваливалась. Наверное, я все-таки ненормальный. Из дома можно было бы захватить тысячу вещей, а я отчего-то взял машинку.
Я курил и думал об одном типе, с которым когда-то учился в пансионе. Ян Кулаков его звали. Он сказал как-то, что, когда ему все надоедает до ужаса, он представляет, как удерет куда-нибудь – на Крайний Север или на Байкал. Он говорил, что там можно отлично устроиться, даже если ты несовершеннолетний. Им даже плевать, есть ли у тебя вообще паспорт. Можно наняться на бензоколонку или еще куда-нибудь, снять комнату у какой-нибудь старушки и жить себе в свое удовольствие. Мы с этим Кулаковым частенько болтали о том, как бы мы устроились на западе. Я бы купил уйму книг – так, что они бы стопками стояли чуть ли не до потолка - а телефон бы не стал. Очень надо. У меня бы даже почтового ящика не было, вот как. Если бы кому-нибудь понадобилось со мной поговорить, пусть бы приезжали и ждали во дворе. Я бы мог стать аскетом – религией заняться, или писательством, или еще чем – и никому бы не было до этого дела.
Я решил: уеду сегодня же. Куплю билеты – все равно куда – и уеду. Честное слово, не домой же возвращаться. Я их всех почти ненавидел в эту минуту. Мы с отцом никогда особо не ладили, а Ларе, моей мачехе, было плевать. Нет, остаться я не мог.
Ей-Богу, ну и тоскливо мне сделалось. Конечно, чертовски некрасиво с моей стороны было вот так бросать Марлена, но что поделаешь. А уж Ритка –я подумал, она, когда вырастет, меня и помнить не будет. Ужасно паршиво, но нельзя же ее в этом винить.
Я подумал: зайду-ка я к Поле. Я не мог удрать, с нею не попрощавшись. Грустно, конечно, да что поделаешь. К тому же, она сама уезжала в этот свой проклятый университет. Понятия не имею, что ей там так нравилось. Все эти типы, что с ней учились, были ужасные позеры. Я все-таки надеялся, что ей хочется стать адвокатом, а не крутиться рядом с этими кретинами. Хотя, если уж говорить по правде, так адвокаты все позеры. Я в этом почти уверен. Тысячу раз бывал в судах - когда родители разводились, да и потом тоже. Только Аттикус Финч один позером не был, но он, наверное, не считается.
Я вышел из будки и поплелся пешком. Симоновы жили в паре кварталов от той улицы, на которой я торчал, но шел я целую вечность. Темно было – полярная ночь просто – к тому же снег все валил, не переставая. Сигарета у меня почти сразу погасла.
Я в их доме знал все окна. У Поли не горел свет. Во дворе ни одного фонаря не горело, но я нашел её подъезд и встал под окнами. Весь этот сумасшедший снег никто и не думал убирать, и я сдуру угодил в сугроб в такой темнотище. Брюки на мне сразу промокли насквозь, да только мне было плевать.
Я позвал ее – сначала тихо, потом громче. Мне не хотелось будить всю ее семью, да и соседей тоже – вот бы они разорались, подними я их в такой час.
Я еще пару раз выкрикнул её имя - просто так - и, чем хотите клянусь, увидел, как за окном зажглась лампа.
– Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет.
– Я даже не сомневалась.
Я многое из Шекспира наизусть помню, и она об этом знает. На Поле поверх пижамы был халат, а сверху еще пальто – до смешного огромное. Вид у нее был такой дурацкий, что я поневоле заулыбался, как идиот.
– Митя, сейчас три часа. Что ты здесь делаешь?
А я все стою, на нее смотрю и улыбаюсь. Я как будто с ума сошел. Волосы у нее немного спутались, а голос был еще сонный. Ей-Богу, до того она была смешная в своем пальто, что я на ней в ту же самую минуту женился бы, если б только она согласилась.
– Полина. Эй, Поля, я попрощаться зашел.
Она зевнула, прикрывая рот ладонью. Вечно себя держит, как на приеме у английской королевы. Меня это просто с ума сводило.
– Митя. Я ведь пока не уезжаю.
Так она это сказала, что мне в тысячу раз тоскливей сделалось. Сказать по правде, мне ужасно не хотелось её оставлять.
– А я уезжаю.
Она нахмурилась.
– Вот оно что.
– Честное слово, уезжаю.
– Я и не знала.
Она руки на груди сложила и смотрит на меня - ох, ну у нее и взгляд! Им убить можно, на самом деле.
– Куда ты едешь?
– Еще не знаю. Куда-нибудь, – меня холод прямо до костей пробирал. Пальто и брюки на мне были - хоть выжимай.
– Не выдумывай.
Так и сказала, правду говорю - "не выдумывай". Как будто мне лет семь. Так только Поля может сказать.
– Полин, я серьезно. Прямо сейчас пойду на вокзал и куплю билеты.
Она сощурилась.
– Как ты купишь билеты, если ты даже не знаешь, куда направляешься?
В этом вся Поля. Все у нее так четко, так правильно, что, будь это кто-нибудь другой, меня бы от нее непременно воротило.
Я расхохотался.
– Хорошо. Ладно, ладно. Это Байкал. Я уезжаю на озеро Байкал. Город Северобайкальск.
– Почему ты мне раньше об этом не говорил?
Меня почти трясло от этого холода. Все мои спички промокли от проклятого снега, и мне все никак не удавалось зажечь сигарету.
– А я только что решил.
– Вот оно что.
Она может здорово обдать холодом, если захочет. Мне сразу начало казаться, будто я перед ней в чем-то виноват.
– Ей-Богу, Поля, не могу я больше так. Ты себе даже представить не можешь, как мне все это надоело. Всё – теннис, типы, которые просят закрыть окошко в автобусе, и эти разговоры о том, сколько в год делает твой отец. Люди, которые мебель в доме расставляют по фэншуй, хотя ничегошеньки они не знают – ни "Канон Перемен", ничего. И когда говорят "чудненько" и "прелесть", и представляют тебя типам, которых ты бы в жизни знать не хотел, но которым все равно говоришь "Очень приятно". Все эти слова, слова - вечно ты не можешь сказать, чего думаешь. И эти "большие надежды", которые на тебя возлагаются - мне бы и в голову не пришло, что на отца это найдет. Все вещи, которых ты бы и рад избежать, но не можешь. Ох, Поля. Нельзя же так. Понимаешь? Я так не могу. Меня просто воротит...
– Не надо так кричать, пожалуйста.
На самом деле, я даже не кричал.
– Полина. Полин, ты понимаешь, о чем я?
Она ничего не сказала. Только улыбнулась. Чем хотите клянусь - зрение у меня неважное, да и темно было страшно, но я все равно увидел, как она улыбается. С ума сойти.
– Полина, ты поедешь со мной?
Я и сам не понимал, как оно мне раньше не пришло в голову. Я не мог её вот так бросить.
– Митя.
– Кроме шуток, Полина. Поехали со мной? На Байкал. Билеты я куплю. Хочешь? Честное слово, тебе и заботиться ни о чем не придется. Я сам всем займусь. Устроюсь на работу - куда возьмут, каким-нибудь лесником. Да разве не плевать? Деньги у нас будут, я обещаю. Купим дом где-нибудь, где и людей не бывает. Делать будем, что захотим. А красота там какая!
– Я бы могла подумать, что ты шутишь.
Я рассмеялся. Я себя вел, как настоящий дурак.
– Но не подумала же?
– Не подумала.
– Я ведь не шучу. Ты поедешь со мной? Домой я все равно не вернусь. Ты можешь бросить университет. Я ведь знаю, ты и сама его ненавидишь, скажи, ненавидишь, правда?
Она улыбалась.
– Что скажешь?
– Митя. Подумай сам.
Самое грустное, что она права была. Все это звучало здорово, да только я и сам не очень-то знал, как дальше быть.
– Поля. Ну, Полин. Пожалуйста.
– Митя, ты же взрослый человек.
И это было правдой. Ох, ну и разозлился же я!
– Поля, пожалуйста. Я серьезно говорю.
– Я тоже.
– Я останусь здесь. Правда, Поля. Вот, смотри. Буду здесь стоять, пока ты не согласишься.
Она покачала головой. Она выглядела строгой даже в своем дурацком пальто поверх пижамы, но меня это ни разу не удивляло. Я её слишком хорошо знал, чтобы удивляться.
– Ты замерзнешь.
– Ну и пускай. У меня пневмония. Я бы все равно когда-нибудь умер.
– Не говори глупостей.
Все-таки, она ужасно упертая. Я даже немножко начал на нее раздражаться. Я поставил машинку рядом с собой, прямо в снег. Что и не говори, она была чертовски тяжелая.
– Правду буду стоять, Поля.
– Стой, пожалуйста, – она как будто тоже начала сердиться, дело редкое. Наверное, я и вправду сошел с ума.
– Вот. Стою. А ты можешь идти. Все-таки, поздно уже. Ложись спать.
– Спасибо, Дмитрий. Я решу сама, что буду делать.
Если она называет меня Дмитрием, это серьезно. Я полез в карман и достал очки. Мне ужасно хотелось взглянуть хорошенько на её лицо.
Пока я искал очки, Полина исчезла с балкона. Честное слово, я страшно испугался. Подумал – вдруг я уеду и больше никогда её не увижу. Я ведь так и не успел всмотреться в ее лицо, чтобы его получше запомнить. Такие вещи всегда имеют значение.
Полина вернулась все в том же пальто, и у меня прям от сердца отлегло. Говорю же, не мог я её просто так бросить. Я отлично видел, как она морщит лоб. Наверное, я её все-таки здорово рассердил.
– Полин?
– Да?
Голос у нее был ужасно злой. Я больше не решался на нее смотреть.
Не знаю, сколько прошло времени, но пальцы у меня прямо-таки онемели от холода. Никогда у меня нет перчаток, когда они нужны.
– Полина? Что ты там делаешь?
– Читаю.
Я прямо обалдел. В четыре ночи, в такой темноте - читает!
– Ты издеваешься?
– Митя, я когда-нибудь над тобой издевалась?
Я поднял голову. Она подняла книжку, повернув обложку так, чтобы я мог прочитать название. Мне отчего-то стало ужасно весело. Ей-Богу, смех прямо разбирал, хотя ничего смешного в этом не было.
– Поля, – говорю. – Не уходи никуда, ладно? Стой здесь. Я сейчас вернусь, честное слово. Только на вокзал - и сразу вернусь. Там должно быть открыто.
Я даже машинку забирать не стал – вылез из сугроба и пошел со двора, все время оборачиваясь. Она так и стояла на балконе в своем пальто, прижимая к груди книгу.
Вокзал в самом деле был открыт. Вот только женщина на кассе мне попалась какая-то неприветливая. Три раза пришлось повторять, что мне нужно два билета до Северобайкальска. У меня зуб на зуб не попадал от холода, а руки прямо тряслись. Говорю же, здоровье у меня неважное. Я тогда только выправился от ангины.
Я сунул билеты в карман пальто и пошел к выходу. Я был уверен, что Полина меня ждет, и страшно волновался, что она замерзнет. Все-таки, было очень холодно. Меня самого трясло, да и голова ужасно разболелась. Чувствовал я себя препаршиво.
Как назло, на улице не было ни одного автобуса. Не знаю, сколько я проторчал на остановке, да только мне все хуже становилось. Честное слово, я почти поверил, что умираю. Голова просто раскалывалась, и отчего-то болела спина, как будто мне лет девяносто. Мне уже потом в больнице рассказали, что за штука нефрит. Я на самом деле думал - пришел мой конец. И было чертовски жалко, что пропадают билеты. Поезд отходил в восемь утра.