«Я ехал в вагоне...»
(Из железнодорожного блокнота)


Пояснительная записка

Сразу признаюсь, что никакого отдельного железнодорожного блокнота у меня, конечно, нет. Есть разрозненные записи практически обо всём на свете, сделанные в разные годы, частично использованные в газетных и в книжных публикациях.
Но среди них действительно можно найти кое-что, так или иначе связанное с железными дорогами и поездами. Наблюдения и рассуждения, путевые впечатления, заметки о встречах с людьми, которые в наших разговорах касались данной темы и т. д.
Эти как небольшие вкрапления в записях совсем на другую тему, так и довольно обширные железнодорожные сюжеты, спрятанные среди прочего и разделённые во времени друг от друга годами и десятилетиями, честно говоря, до сих пор не вызывали какого-то специального интереса, большего, чем всё остальное.  
Однако предложение «Литературной газеты» обратить более пристальное внимание на такой феномен, как железная дорога, побудило меня вновь достать  блокноты, тетради, публикации и «изъять» из них то, что касается данной тематики.
После того, как расставил всё это в более или менее логичной, на мой взгляд, последовательности (не по датам записей, а по их содержанию), и в самом деле получилось что-то вроде железнодорожного как бы блокнота.  Собранные воедино, эти записи и воспринимаются уже иначе.
Конечно, всё равно это очень фрагментарный, основанный лишь на личном случайном и эпизодическом опыте одного обычного человека, время от времени имевшего отношение к железнодорожному транспорту в основном в качестве пассажира или газетчика, – а всё же какой-никакой срез истории нашей железной дороги. А в ней, в свою очередь, отчасти отражена история Отечества – от Гражданской войны до наших дней.

Автор




Человек из «Золотого эшелона»
1987, июнь

В день выборов случайно познакомился на участке с одним избирателем. Его зовут Тимофей Иванович Шапран. Я спросил, за кого он проголосовал, если не секрет. Никакого секрета, охотно ответил.
Свежий ветер перестройки приносит реальную демократизацию общества. Поэтому мой вопрос, который на всех предыдущих выборах никто не задавал в силу его бессмысленности, теперь был уместен: впервые советским людям дали возможность выбирать определённых кандидатов из списка претендентов на депутатский мандат. Правда, пока только в некоторых экспериментальных округах.
Когда разговор, слово за слово, зашёл вообще за жизнь, Тимофей Иванович рассказал, что участвовал в Великой Отечественной войне, а ранее – в Гражданской, воевал с Колчаком, видел его. Кого-кого, прервал я собеседника, видели? Он подтвердил, что я не ослышался.
Тимофею Ивановичу – 87 лет, значит, был тогда в сознательном вполне возрасте. А всё равно удивительно.
Потом я напросился к нему в гости, попросив рассказать обо всём этом подробнее, особенно о Колчаке.

Сын потомственных хлебопашцев, родом Тимофей Иванович Шапран из алтайского села Белого. Жили не очень богато, но и не бедно. А вот многие другие вокруг бедствовали, поэтому Октябрьскую революцию семья приветствовала. Верили: теперь настанет справедливость для всех.
Но уже гремела война, с востока надвигалась колчаковщина. В июле 1919-го белые вербовщики, рыскавшие по всему Алтаю, нагрянули и в село Белое. Так Тимофей вместе с другими молодыми крестьянами оказался в Иркутске, где его стали готовить в солдаты Белой армии. Муштра с утра до вечера, сборка и разборка «трёхлинейки» с закрытыми глазами. И даже основы политграмоты, которую, впрочем, каждый наставник преподносил по-своему, ибо с какими только взглядами людей не было в гарнизоне, даже среди офицеров. А поручик Черемных, оказалось, был даже связан с большевистским подпольем. В общем, среди новобранцев началось брожение и переход на сторону красных...
– Фильм такой был, «Золотой эшелон», – сказал Тимофей Иванович. – Не смотрели? Это про нас...
«Золотой эшелон»? Конечно, смотрел, ещё в детстве. Помню, как переживал за красноармейцев: удастся ли им захватить эшелон, в котором Колчак хотел вывезти за границу кучу казённого золота? И вообще, первое, что вспоминается в связи с этим фильмом, – зима, железные дороги, паровозы и вагоны. Там, кроме «золотого», кажется, много других эшелонов было задействовано.
Даже тогда казалось, что фильм повествует о немыслимо далёких временах. А сколько лет прошло уже после фильма!
Удивительно. Спроси, какие космонавты сейчас находятся на станции «Мир»,  мало кто скажет: полёты в космос стали обыденным явлением.
И вот в это время, когда космические корабли привычно бороздят просторы вселенной, достаточно бодрый человек вспоминает «Золотой эшелон», события вокруг которого были фактом его личной биографии. Он слышал гудки паровозов и стук колёс эшелонов гражданской войны.
Выходит, действительно, совсем не вечность отделяет нас от тех событий, как думалось до сих пор. Всё это рядом на самом деле...
– А он действительно был золотым, – продолжает Тимофей Иванович. – Они ещё и по пути собирали всё ценное, набивали вагоны. Я сам вскрывал их и видел: они были полны золота и других драгоценностей.  
– Вы сказали, что видели Колчака, – напомнил я.
– Перед самым его расстрелом. Об аресте узнали недобитые белогвардейцы, вновь пошли на Иркутск, вызволять. Вот и пришлось, учитывая обстановку... Его и Пепеляева, так называемого премьера. Седьмого февраля 1920 года мои товарищи привели приговор ревкомитета в исполнение. На высоком берегу Ангары... Помню, когда Колчака выводили из камеры, он попросил позволить ему попрощаться с женой.
– Позволили?
– По-моему, да, – пожал плечами Тимофей Иванович.
Недавно я прочитал роман Владимира Максимова «Заглянуть в бездну» об Александре Васильевиче Колчаке. Там по-другому: упивавшийся своей властью чекист Чудновский отказал в просьбе.
– Сейчас пишут, что Александр Васильевич на самом деле был не такой уж плохой человек, – осторожно заметил я.
Шапран смотрит на меня непонимающе и удивлённо: не шучу ли?
– Я забыл сказать, – заговорил он тихо. – В нашем селе из 900 дворов хорошо если сотня осталась. Остальные пожгли, порушили колчаковцы. Повторяю – колчаковцы. Они спрашивали у детей: где отец? Дети растерянно  моргали, и тут же – пуля в лоб. Я сам это видел, я – свидетель!
Он умолк, замкнулся, сложил обратно в папку свои многочисленные почётные грамоты...



Между белыми и красными
2000, январь

Пошёл последний год ХХ века, а уроженец и старожил нашего города Йоханнес Биттер рассказывает о своих переживаниях в начале этого века. Сто один год человеку.
Шла Первая мировая война, и он очень боялся попасть на эту непонятную для него войну. Йоханнес только что окончил железнодорожно-техническое училище. Хотя железнодорожников вроде не призывали, он от греха подальше добрался аж до Сибири. А попал – из огня да в полымя. Сбежал от одной войны, зато угодил на другую –Гражданскую.
Территория, на которой он очутился, была под белыми. Стало быть, в их армию должен был попасть.
Опять стал думать, как бы фронта избежать. И придумал. Решил наняться в военный оркестр, благо немного играл на трубе. Только не вышел номер. Белых больше заинтересовала его железнодорожная специальность, нежели способность играть на трубе. Тем более что боевые действия шли в основном вдоль железной дороги.  
Впрочем, непосредственного участия в боях Йоханнесу всё же удалось избежать. Его назначили помощником машиниста бронепоезда. Основная обязанность – без устали уголь в топку бросать. Ну, и вообще – на подхвате, так сказать. И всё же однажды довелось попасть в переделку.
Йоханнес взял лист бумаги, карандаш, начертил две более или менее  параллельные горизонтальные линии. Это железная дорога. Сверху написал крупную букву Б – это белые, как бы свои на данный момент. Внизу, соответственно, К – красные. Длинными цепями, пояснил, те и другие расположились вдоль полотна. И палят друг в друга!
Он изобразил подобие паровоза, едущего слева направо, пару вагонов за ним. Огонь такой плотный был, говорит, что пули прямо через кабину паровоза летели и с той, и с другой стороны! Машинист орал своему помощнику, чтобы ложился на пол, не торчал в окне, хватит уже уголь кидать. Он так и сделал. Обошлось.
Потом формирование Белой армии, в котором он состоял, начало разваливаться, и Йоханнес остался не у дел. Однажды он увидел объявление, что Красной армии требуется оружейный мастер. То, что надо, подумал он: и кусок хлеба будет, и от фронта вроде бы должно быть далеко.
Так Биттер попал в 30-й Уральский конный полк, сражавшийся с колчаковцами. Начальником по оружию назначили. Действительно, благодаря этой должности удалось избежать военных действий, а заодно получить такие навыки, что впоследствии брал призы на состязаниях по стрельбе.
В боях не участвовал, но Колчака, говорит, видел. Правда, издалека, из окна штабного вагона.
Тем временем война закончилась. Однако командование не хотело отпускать Биттера из армии, пыталось убедить, что у него большое офицерское будущее. Такое будущее его совсем не прельщало, но командование настаивало.
Биттера выручил Ленин. В газетах был его указ, что все технические специалисты должны быть брошены на восстановление народного хозяйства. А ведь он специалист как раз технический. Показал этот указ командиру – не будет же тот возражать вождю! И действительно, возражать командир не посмел.
Послали Биттера на один из уральских заводов, мёртвый, конечно, как и все вокруг заводы и фабрики. Конструктором назначили. Налаживал производство цельнолитых труб. Подробно рассказав о технологии, он заверил, что трубы делали качественные. Несмотря на лишения, холод и голод.
Питание было такое в основном: кофе с лепёшками. Тесто для них, поделился он секретом, делалось так: муку (а Биттер получал её по норме специалиста) смешать с водой до состояния однородной массы средней густоты. Добавить немного соли. А вот рецепт приготовления кофе: мелко нарезанную морковь обжарить на сковороде и кипятить в воде до тех пор, пока напиток не приобретёт кофейный цвет.
Цельнолитые трубы – это хорошо. А железная дорога – лучше! Йоханнес никогда о ней не забывал. А когда, наконец, вернулся на родину, немедленно приступил к работе по специальности – путевым мастером. Довелось строить и новые пути.  
Разговаривая с Йоханнесом Биттером, естественно, я не мог не вспомнить его сверстника Тимофея Ивановича Шапрана. Эх, знал бы тогда, что у нас в городе есть ещё один (теперь уже так и хочется добавить – как минимум!) ветеран Гражданской войны и того же сибирского театра военных действий, и тоже не понаслышке, как уверяет, знающий о Колчаке! Может, предложил бы им встретиться. Так сказать, бойцы вспоминают минувшие дни.
А теперь такая встреча невозможна. Поздно, ХХI век на носу...


Эхо войны над железной дорогой
1985, ноябрь

Никого не удивляет, что и через десятилетия после окончания Великой Отечественной войны нередко обнаруживаются неразорвавшиеся мины, снаряды и бомбы.  
Но когда на одном небольшом участке находят более 250 снарядов – это случай  особый. И главное – где?! Не в поле, не в лесу, а прямо в полотне железной дороги Таллин – Ленинград! Примерно в ста километрах от эстонской столицы.
Сначала там был обнаружен крупнокалиберный снаряд. Сапёры уничтожили его, а заодно ещё один. Выяснилось, что снаряды эти нашли мальчишки и, наигравшись, бросили.
Однако люди заметили, что мальчишки продолжают копаться в насыпи. Тогда военные решили не дожидаться очередного сигнала, а действовать иначе.  
До сих пор сапёры обезвреживали только уже найденные случайно где-то мины, снаряды, бомбы. Сами не искали. А тут они исследовали каждый квадратный сантиметр участка длиной около 100 метров и метров по 15 с каждой стороны от железной дороги, а также само полотно. Оказалось, что земля буквально нашпигована смертоносным железом.
Что же здесь произошло? Местный старожил рассказал о произошедшей в 1942 году жуткой железнодорожной катастрофе, очевидцем которой он был.
Со стороны Ленинградской области ехал поезд с захваченными в плен советскими людьми. Навстречу – эшелон с боеприпасами. Локомотивы на полной скорости столкнулись. Серия мощнейших взрывов, полыхающий огонь... Очевидец удивлён: неужели что-то могло уцелеть в этом аду? Однако часть боеприпасов, выходит, осталась невредимой.
Немцам, видимо, некогда или неохота было разбираться, что тут к чему. Они просто сгребли всё в кучу, закопали, восстановили полотно и возобновили движение.
Снаряды не обнаружили и много лет спустя, когда капитально ремонтировали этот участок дороги. А вот мальчишки как-то узнали о смертельно опасных залежах.  
Выполнение задачи поручили группе самых опытных сапёров. Миноискатели гудели беспрерывно. В земле металл, очень много металла! Но приборы не способны отличить неразорвавшиеся снаряды от других металлических предметов. Тщательно, слой за слоем, сапёры поднимали и просеивали почву. Ведь всё было перемешано – начинённые взрывчаткой снаряды и остатки разорвавшихся, штыки, каски, искорёженные обломки вагонов, колёса, дверца от паровозной топки...
Двое суток сапёры отделяли от хлама смертоносное железо. Всего найдено 50 артиллерийских снарядов и 172 зенитных.
Каждый снаряд в отдельности относили на безопасное расстояние. Там, в поле, в стороне от железной дороги, и гремели в течение двух суток взрывы.


Эшелоны из Сталинграда
2013, март

Продолжая семейную врачебную династию, Аркадий Гранат учился в Минском медицинском институте, когда началась Великая Отечественная война. Немцы быстро наступали. На вокзале хаос и неразбериха, люди штурмовали поезда, чтобы хоть куда-нибудь уехать. Аркадий сумел попасть в какой-то битком забитый поезд, не зная, куда он едет.
В итоге добрался до Саратова, там завершил образование, уже на военном факультете мединститута. Потом до конца войны и некоторое время после неё служил в авиационном полку.
В 1944 году во время отпуска он приехал в город Энгельс, что напротив Саратова, на другом берегу Волги. Пришёл в госпиталь № 3934, чтобы сделать предложение доктору Вере. Сразу и поженились.  
С Верой, тогда ещё студенткой, он познакомился в Саратовском мединституте. Она тоже потомственный врач.
Военные дороги Аркадия Иосифовича – это тысячи километров, от юга страны до Польши, а для Веры Георгиевны вся война так и прошла в госпитале № 3934.
Однако воспоминания о той поре у неё связаны не только с ним, но и с железнодорожной станцией. Особенно в тот период, когда из Сталинграда один за другим прибывали санитарные поезда с ранеными. Едва успеешь принять и как-то разместить бойцов из одного поезда, вспоминала Вера Георгиевна, а на подходе уже следующий...
Каждый эшелон принимали с надеждой: может, это последний оттуда? Не себя медики жалели, хотя и валились с ног от усталости и недосыпания, просто страшно было представить: что же там творится, в Сталинграде?
В каждом поезде – сотни раненых, искалеченных и изувеченных бойцов. Было сразу видно, что многие не выживут. Почти все совсем молодые парни. Им бы жить и жить...

«И мы поехали на фронт...»
2015, апрель

Из записанных мною воспоминаний старожила нашего города Евгения Самойловича Шиндера – уроженца Белой Церкви Киевской области, выросшего в Биробиджане, ветерана Великой Отечественной войны и деятеля культуры:

«...В начале 1942 года я вновь прибыл в военкомат, но на этот раз не добровольцем, а по повестке. Отправили, однако, не на фронт, а в противоположном направлении – в Шкотовское пехотное училище, что под Владивостоком.
[…]
Учиться пришлось меньше, чем предполагалось, – восемь месяцев. Дело в том, что на ключевых участках фронта дела складывались скверно. Тяжёлое поражение под Харьковом, отступление до самой Волги, кровопролитные бои под Сталинградом... Словом, ввиду тяжёлой обстановки на фронтах Сталин приказал курсантов всех военных училищ, в том числе сибирских и дальневосточных, срочно отправить на фронт.
Нас посадили в вагоны, и мы двинулись на запад.
Дорога от Владивостока, понятно, была долгой. Сотни эшелонов двигались в том же направлении, пути были забиты, мы часто и надолго останавливались. Наверное, нелегко было железнодорожному начальству управлять всем этим движением. А где-то выше, очевидно, было военное начальство, которое, спускало железнодорожникам указания: какие эшелоны пропустить вперёд, какие придержать. Понятно, конечно, что никого не забудут, все доедут до своих пунктов назначения.
Когда на станциях и железнодорожных узлах я наблюдал это скопление едущих в одном направлении военных эшелонов, я испытывал невероятную гордость за нашу страну. Это ведь какая силища движется на запад, чтобы обрушиться всей своей мощью на врага! Чтобы изгнать его с нашей земли и уничтожить.
Довелось, однако, наблюдать и кое-что другое.
Ещё в глубоком тылу мне случайно представилась возможность узнать, что это такое – законы военного времени.
Трое бойцов из нашего вагона во время одной из остановок похитили из стоявшего на соседнем пути товарного эшелона мешок сахара и спрятали в углу. Видимо, хотели обменять на что-то более ценное на какой-нибудь предстоящей стоянке.
Поехали дальше. Вскоре опять остановка. Приказ:
– Все из вагонов! Строиться!
Выходим и видим, что эшелон окружён цепью солдат. Что случилось? А вот  что. О краже мешка сахара стало известно, а главное, были подозрения, а может, и сведения, что похитил его кто-то из нашего эшелона.
Офицеры соответствующей службы шли вдоль строя и спрашивали у старших по вагонам, нет ли у них в теплушке мешка с сахаром. Кода они дошли до нашего вагона и задали тот же вопрос, воры сами вышли из строя. Несмотря на их чистосердечное признание и раскаяние, наказание было назначено страшное – расстрел. Приговор – не судебный, а командирский, по закону военного времени – был приведён в исполнение немедленно на глазах у всех.
И мы поехали дальше – на фронт...»
«Эх, как бы дожить бы...»
2013, октябрь

Из записанных мною воспоминаний жителя нашего города – уроженца Нарвы, ветерана Великой Отечественной войны, профессора философии Тартуского университета и Ленинградского отделения Академии наук СССР Михаила Георгиевича Макарова:

«...В дверях палаты раздался голос: «Старшина Макаров, получайте обмундирование, и сразу на построение!» В палату полетели обмотки, портянки, ботинки, шинель, шапка. В составе маршевой роты, сформированной из выписанных бойцов, мне предстояло возвращаться на фронт. Нога была опухшая, почти не сгибалась, но я ведь сам настаивал. Неужели подошли к концу мои скитания по госпиталям?
Было начало зимы, погода стояла тихая. Когда мы подходили к станции, я обратил внимание на большое количество подвод, на древнего старика с кнутом в руках и печально опущенной головой, на множество женщин и подростков, стоявших у поезда.
В вагоне было уже полно народу, когда я в него зашёл. Щуплый паренёк, почти мальчишка, подвинулся, освобождая мне место на скамье. Я сел рядом с ним.
[…]
Эшелон тронулся. В этот же момент с улицы прорвалось какое-то завывание. Я встал, подошёл к двери вагона, приоткрыл её и увидел толпу женщин, бежавших за медленно пока двигавшимся поездом. Одна из них, плача, протягивала к вагону руки и выкрикивала: «Мужа убили, троих братьев убили, двух сыновей убили, и последнего, Ванечку, забирают!»
Я сразу понял, что Ванечка – это парнишка, который освободил мне место и сидел рядом со мной. Он слышал крики матери и вытирал кулаком глаза. Эта сцена меня потрясла до глубины души.
О, великий русский народ! Сколько же горя тебе довелось пережить, чтобы спасти Родину и человечество…
[…]
Потом Москва, переход на другой вокзал, и опять стук вагонных колёс. И песня под этот своеобразный аккомпанемент:
«Ты ждёшь, Лизавета,
От друга привета,
И не спишь до рассвета,
Всё грустишь обо мне…
Одержим победу, к тебе я приеду
На горячем боевом коне…
Эх, как бы дожить бы
До свадьбы-женитьбы…»
                            
Мы пели слаженно, хором, а каждый наверняка думал о чём-то своём, сокровенном.
В те же дни довелось оказаться в центре чего-то вроде бунта на какой-то станции. Наша рота, выстроенная на платформе, ожидала посадки.
Подкатил другой поезд, следовавший, если не ошибаюсь, на Ярославль. Пожилая женщина, сгибаясь под тяжестью мешка, взваленного на плечи, вскарабкивалась на подножку вагона. Распахнулась дверца, в ней показался железнодорожник. Он поднял ногу, чтобы толкнуть женщину в грудь: «Не смей садиться!»
Стоявший рядом со мной в строю низкорослый рябой боец (рассказывал, что ранен был четыре раза) рванул себя за грудь и закричал: «Братцы! Мы воюем, а они тут в тылу обижают наших мамаш!!! Бейте их!» И двести человек бросились на состав. Железнодорожники заперлись. Мы кричали и пытались проломить окна в вагоне. А мой рябой знакомый уже был на крыше и каким-то крюком отдирал её, чтобы проникнуть внутрь.
Вскоре послышались пронзительные свистки. Это прибежал дежурный по станции и кричал: «Остановитесь! Вызвано пулемётное училище, вас окружают! Успокойтесь, женщина поедет».
Мы стали отходить от вагона: инцидент исчерпан, справедливость восстановлена...»


Дорога смерти
2014, февраль

Недалеко от столицы Ингушетии, молодого города Магаса, расположен впечатляющий мемориальный комплекс, увековечивающий героическое участие ингушского народа в Великой Отечественной войне, а также напоминающий о его трагедии.
Для ингушского народа 23 февраля – день скорби. В этот день в 1944 году была осуществлена массовая депортация тысяч жителей республики в голые степи Казахстана.
Молодые мужчины были на фронте, поэтому выслали в основном пожилых людей, женщин и детей.
Путь по железной дороге длился девятнадцать дней. Поезда останавливали только для того, чтобы освободить вагоны от умерших людей. Тела просто выбрасывали, даже не давая возможности родственникам предать их земле.
В музее представлены свидетельства людей, переживших трагедию.
Вот что вспоминает Макшарип Султыгов: «Мне было 11 лет, кода наша семья подверглась депортации в Казахстан. Нас было 11 человек. Утром 23 февраля 1944 года к нам в дом пришли вооружённые солдаты и зачитали приказ о выселении ингушей в Казахстан. Нам дали одеться в тёплые вещи, но еду взять не позволили. Потом нас отвезли на вокзал. Там посадили в вагон, в котором перевозили скот. В нём не было ничего, кроме маленькой печки. Негде было ни лечь, ни сесть. Труднее всего приходилось женщинам с детьми 2-3 лет. Дети всё время плакали. У нас в вагоне были случаи, когда они умирали на руках у матерей. Некоторые матери сходили с ума...»
Это свидетельство дополняет картина ингушского художника Хож-Ахмеда Имагожева «Дорога смерти».
На заднем плане, на высокой насыпи, стоит душераздирающе длинный поезд, его голова еле виднеется где-то далеко впереди, у горизонта. Поезд составлен из вагонов то ли товарных, то ли для перевозки скота. Но в нём везут людей.
На переднем плане, под насыпью, – беспорядочно разбросанные человеческие трупы. Ближе всех к нам – маленький трупик ребёнка...
Я точно знаю, что эта страшная картина теперь всегда снова и снова будет являться мне в памяти.

Полтора часа в тепловозе
1981, август

Приехали в Горно-Алтайск. Предстоит ещё долгий путь на автобусе по Чуйскому тракту наверх, в горы. А пока позади почти трое суток на поезде от Москвы.
На одной из больших станций прогуливаясь вдоль состава, я дошёл до тепловоза. Машинист тоже вышел размяться. Человек я очень стеснительный, а тут вдруг спросил: «Можно с вами немножко проехать?» Он ответил: «Да залезай!»
Когда на следующей станции я вернулся в свой вагон, Коля Сальников, руководитель нашей туристической группы (нам предстоял сплав на катамаранах и байдарках по реке Чуе и в конце маршрута немного по Катуни), сказал, что меня надо бы хорошенько выпороть. И он прав: я же никого не предупредил, просто исчез и всё.  
Но если бы и выпорол, я не пожалел бы о том, что этот перегон проехал в кабине тепловоза. Более того, думаю, эти примерно часа полтора мне запомнятся надолго.
Оказывается, смотреть в вагонное окно и смотреть вперёд, через лобовое стекло тепловоза – совсем не одно и то же. Особенно когда он набирает крейсерскую скорость. Я, как завороженный, не мог оторвать взгляда от убегающих вдаль рельсов. Леса, поля, болота, реки, горы – нет им препятствий до самого океана! Вернее, они, конечно, встречаются. Но всё преодолимо!
Железная дорога! Вот, подумалось тогда в кабине мчащегося тепловоза, самый яркий символ устремлённости нашего народа в самые дальние дали, в самые высокие выси...
И такая мысль в какой-то момент меня тогда поразила. Эти необозримые пространства были здесь вечно. Когда-то люди положили на землю две узкие серые стальные полосы. Вот и всё, в принципе. Казалось бы, мало что в пейзаже изменилось. А на самом деле изменилось всё! Экономика, уклад жизни, образ жизни и мыслей тысяч людей, их планы и планы страны. Просто две узкие стальные полосы...


Это – БАМ
1989, сентябрь

Побывал на БАМе. Там состоялось весьма экстремальное состязание «Байкал-89». Десять марафонов за десять дней. То есть 422 км по каменистым дорогам, по сопкам и горам вдоль Байкало-Амурской магистрали. Начинали в районе Северобайкальска, как говорят, второй столицы БАМа, а заканчивать должны были в столице первой – Тынде. Но из-за серьёзной накладки, сбившей весь график, надолго задерживаться там времени уже не было, и заключительный этап пришлось провести в якутском Нерюнгри, перед самым отлётом в Москву.
Дело в том, что застряли в тайге во время похода в бывший лагерь ГУЛАГа. Дорога туда длинная. Сначала четыре часа на «вахтовках» («Уралы» с пассажирским салоном вместо кузова) по тайге, бездорожью, а потом три часа пешком – куда-то в горы, в глухомань, к Мраморному ущелью...
«Байкал-89» – затея «Комсомольской правды» в лице Гены Швеца, классного журналиста и любителя марафонского бега, и международной ассоциации «Марафоны и приключения» во главе с французом Франсуа Фором. Кстати, именно Франсуа предложил после прошлогодней Сахары (там меня не было) на этот раз подыскать маршрут где-нибудь в Сибири. Ну, а показать иностранцам, а заодно и своим, БАМ – это идея Гены.
Мероприятие патронировало Министерство транспортного строительства. Это значит, что собственно соревнование – только одна его сторона. Вторая – привлечение внимания к БАМу, формирование положительного образа магистрали.
Конечно, я следил за этой грандиозной стройкой по газетам и телевидению. Тем более что трудился там и комсомольский отряд из нашего города. Строительство в основном завершено недавно. И вот неожиданно представилась возможность посмотреть на эти места своими глазами.
Что можно сказать?
Первое – БАМ красив. Местами фантастически красив. И, конечно, восхитительна сама железная дорога – надежная, великолепная. Восхитительны тоннели, мосты. Да, некоторые посёлки нуждаются в благоустройстве, но не всё ведь сразу.
Второе – газеты и телевидение не могут передать то, что возможно почувствовать и осознать только здесь, на месте. А именно: какой колоссальный, без преувеличения героический труд вложен в каждый погонный метр этой магистрали и во всё, что построено вокруг!
Это сейчас здесь места относительно обжитые. А ведь изначально были совершенно дикие. Сколько сил ушло только на то, чтобы доставить сюда технику, материалы! А климат? Зимой морозы, говорят, бывают под 50. Летом... А что бывает летом, в конце августа, мы убедились сами. Гнус, мошкара, москиты – не знаю, как точно называются тучи этих кровожадных извергов, которые вдруг, откуда ни возьмись, появились на четвёртый день. Они залепляют глаза, уши, забиваются в нос, мгновенно покрывают сплошным коричневым слоем все открытые участки кожи. Ты горстями стряхиваешь эту мерзость, а на коже остаются кровавые пятна... Местные сказали, что мы попали в самый пик нашествия этих тварей.
Мы-то ладно, потерпели пару дней и проследовали дальше, там другая местность, другие условия, кровопийцы эти страшные отстали, а люди же здесь на одном месте работали. Да и сейчас живут. Правда, забыл спросить, сколько дней продолжается это нашествие.

С самого начала у меня на БАМе возникло странное ощущение: да, люди построили отличную железную дорогу, но... что-то здесь не так. Чего-то очень важного не хватает. А чего именно – долго не мог понять. Наконец, понял: этой прекрасной железной дороге не хватает поездов. Они по ней вообще не ездят. Ни одного за десять дней не проследовало. Кроме нашего агитпоезда ЦК ВЛКСМ, в котором мы обитали и двигались дальше и дальше на восток, делая остановки для очередного соревновательного этапа.
Почему же не ездят те поезда, для которых БАМ и строился? Пока не удалось пробить Северо-Муйский тоннель. Мало того, что он длиннющий, больше 15 км, так ещё порода и геологические условия там какие-то особо сложные. Но его пробивают, осталось два километра.
Пока на этом участке сделан прямо по горам временный объездной путь. Сначала вверх, потом вниз, с крутыми виражами. Почти серпантин. Полноценные составы по нему, конечно, не проедут. Могут проехать только такие поезда, как наш – тепловоз и три лёгких вагона. Со скоростью километров 20 в час.
Теперь я уже дома. Впечатления пока свежие. Часто вспоминаю эту проклятую Северо-Муйскую скалу. Мысленно желаю ребятам, пробивающим тоннель, сил и удачи.
Когда я рассказывал о БАМе в одной застольной компании, и один из слушателей с ухмылкой сказал, что, мол, БАМ это самый длинный памятник эпохе застоя, хотелось плюнуть ему в лицо.
Но не плюнул, конечно. Мамы с папой воспитание.


Тайна одного паровоза
1988, август

Есть  в нашем городе достопримечательность, не указанная ни в одном туристическом справочнике, но которая, тем не менее, привлекает внимание гостей, особенно иностранных. Они весело переглядываются, показывают на неё пальцем, щёлкают затворами фотоаппаратов. Их любопытство можно понять: «живой» паровоз почти в центре относительно большого города. А именно – между трамвайной остановкой и зданием вокзала, то есть на самом людном месте.
Этот паровоз и меня всегда интересовал. Как ни пройдёшь мимо – всегда под парами. Пыхтит, фырчит, выпуская клубы пара с обеих сторон. Кажется, вот-вот отправится в путь. Ведь для того паровоз и создан, чтобы покрывать  большие расстояния! Однако – не сдвигается ни на сантиметр. И вот так день за днём, год за годом. Пыхтит, фырчит – и стоит на месте. Ей-богу, даже жалко его.
И вот, наконец, выяснилась тайна этого бедного паровоза. Открыла мне её проводница Люба, одноклассница моей сестры. Для начала она показала жалобную книгу, распухшую от жалоб. Вот только несколько из них:
«Мы, туристы из города Тосно, до предела возмущены отсутствием постельного белья, тем более что духота и жара в вагоне усугубили ситуацию...»
«Мы возмущены отсутствием белья в вагоне № 6. Таллинская бригада тем самым унизила пассажиров и дала понять, что на их удобства им наплевать».
«Опять нет белья во всех вагонах для советских пассажиров. Жалобы, которые записывал ранее по этому поводу, не получили положительного решения».
«На XIX Всесоюзной партконференции много говорилось о заботе и внимании к человеку. Очень хотелось бы знать: в чём заключаются забота и  внимание к человеку со стороны Прибалтийской железной дороги?»
«Группа туристов из Ленинграда в составе 72 человек имела на руках квитанции на оплаченное постельное бельё, но проводница не смогла им обеспечить, сославшись на то, что его нет. Туристы всю ночь просидели, лишённые отдыха, так как не хотели ложиться на грязные матрасы. Просим разобраться и наказать виновных».
Стыдно-то как.
В чём же дело? Санитарный врач возлагает ответственность на начальника поезда, ежедневно после предрейсового осмотра делая такую запись: «Без комплектов белья отправление поезда запрещаю. Под ответственность ЛНП» (линейного начальника поезда). Смешно! Какой начальник не выпустит поезд только из-за отсутствия в вагонах простыней и наволочек? С него же голову снимут!
Начальник под каждой жалобой пассажиров в графе «принятые меры» неизменно пишет, что «выписка из книги жалоб передана мастеру БОП (Бюро по обслуживанию пассажиров) для принятия мер и наказания виновных», хотя прекрасно понимает, что тот лишь тяжко вздохнёт, получив очередную выписку.
Действительно, что они могут сделать, все эти ответственные товарищи, если... Короче говоря, в железнодорожной прачечной просто элементарно не успевают стирать и гладить бельё. Зимой худо-бедно справляются, с наступлением же тепла, когда граждан массово начинает одолевать охота к перемене мест, и, соответственно, комплектов белья требуется почти вдвое больше, бедные прачки просто зашиваются! Несмотря на старание их молчаливого помощника – того самого паровоза. Так что отнюдь не ради развлечения иностранных туристов пыхтит и фырчит он целыми днями. Паровоз снабжает паром прачечную.
История прачечной, как и паровоза, теряется во тьме десятилетий. Называют разные даты её основания, но в любом случае в 1940-е годы она уже действовала. В ту пору, говорят, жалоб от пассажиров на отсутствие белья не поступало. Но понятно ведь, что нынче их, пассажиров, многократно больше. А прачечная, между тем, всё та же.
Едва я переступил её порог, подошла одна из работниц. Тут же присоединилась вторая, третья... И вот кольцо замкнулось. Каждой было что сказать.
– Мы женщины, а не роботы!
– Мы такие измотанные, что мужья скоро повыгоняют из дома!
– Нет сил для занятий с детьми!
– И времени тоже нет – по выходным работаем!
– Поесть некогда – всю смену на ногах!
– Немыслимо работать в такой тесноте и жаре каждый день!
Под низким потолком надрывно гудел вентилятор, который не столько вентилирует атмосферу, сколько давит на перепонки и нервы.
Конечно, кое-какие меры принимаются. Скажем, повысили прачкам расценки, премии. Но людей не хватает. Никого не привлекают ни эти расценки и премии, ни бесплатный проезд на поезде раз в год, ни даже молоко за вредность.
Поэтому на помощь прачкам бросают матросов доблестного дважды Краснознамённого Балтийского флота. Кого же ещё? Прачки говорят, что обычно у матросов нет вопросов, задача им ясна: простыни, наволочки, полотенца выстирать, высушить, отгладить. И успеть забросить в отходящий поезд!


Двадцать три года спустя
2011, июнь

Неподалёку от вокзала в нашем городе в укромном месте стоит паровоз. Вроде музейного экспоната под открытым небом.
Около него группа детей младшего школьного возраста. Видимо, из городского лагеря. Педагог или экскурсовод что-то им рассказывает.
Нетрудно догадаться, что именно: вот такие локомотивы в старину возили за собой пассажирские и товарные поезда.
Только вряд ли детям рассказывают всю трудовую биографию этого конкретного паровоза. О том, что он, отслужив свой срок на железных дорогах, в отличие от своих собратьев, не ушёл сразу на заслуженный отдых, а ещё долго приносил пользу обществу, добросовестно снабжая паром железнодорожную прачечную.


Дорогие мои попутчики!
1982, сентябрь
Как говорится, ничто не предвещало. Короче говоря, внезапно поступил в МГУ, на журфак. На спецотделение – для лиц, уже имеющих высшее образование, работающих в СМИ и желающих получить второе, журналистское образование. Я не работал в СМИ, да это неважно.
Принимали по итогам собеседования и письменной работы – что-то вроде статьи, которую надо было написать за два часа. Для меня, редкостного тугодума и существа крайне несобранного, два часа – это очень мало. Но делать нечего, коль назвался груздем.  
Темы – типа газетных рубрик. Их семь – из разных областей жизни.
Мне близка спортивная, поэтому я, не задумываясь, бодро написал предложенный заголовок – «Папа, мама, я – спортивная семья». А дальше – ступор. Что писать-то? Про какую семью? Что-то ни одна подходящая на ум не приходила. Фантазировать? Как-то неловко.
Где-то читал, что Эренбург мог за сорок минут написать большой очерк. За сорок минут! Невозможно даже такое представить. Время идёт, надо писать о спортивной семье, а я думаю об Эренбурге. Завидую ему. Сорок минут – и готово произведение!
А Анатолий Аграновский в «Известиях», говорят, мог позволить себе месяц работать над очерком. Такие были у него условия. Время идёт, надо писать о спортивной семье, а я думаю об Аграновском. Завидую ему. Целый месяц пишет очерк! И никто над душой не стоит. Наверное, сюда входит и исследование темы, сбор материала и т. д., но всё равно месяц на одну статью – это пропасть времени. А тут – всего два часа. Да какой два, уже меньше одного осталось!
Все вокруг, склонив головы, старательно строчат свои сочинения, и только мой листок белеет, как тот парус одинокий...
Продолжая страдать, нечаянно скользнул взглядом по списку тем. И – осенило! Всё, теперь знаю, про что напишу! Как там говорил Чайковский? Вдохновение – это гостья, которая всегда является без приглашения. Точно, так и есть. В общем, за оставшееся время написал сочинение так, что потом даже похвалили.
В этом году отмечается 60 лет образования СССР, поэтому была предложена соответствующая тема. Я решительно зачеркнул «Папу, маму...» и вписал новый заголовок крупными буквами – «Союз нерушимый». И ниже, немного мельче: «Как я ехал в Москву поступать в МГУ».
А ехал я на поезде. В нашем купе оказались армянин, татарин, украинка и я, русский. Написал о том, как дружно мы, представители четырёх народов, ехали вместе, какие хорошие люди эти трое моих соседей. Сын армянина поступил в мореходное училище в нашем городе, и отец приехал посмотреть, как он тут устроился, а заодно познакомиться с городом, где никогда не был. Украинка ехала через Москву к родственникам в Полтавскую область. Татарин, заводской инженер из Горького, был у нас в командировке.
Маленькая частичка огромного нерушимого Союза братских республик в одном вагонном купе...
Дорогие мои попутчики! Пусть всё у вас в жизни будет хорошо!


Путешествие через четыре границы
1994, август

«Лишённый Родины, меж призраков бездушных...» – пожалуй, эту строку из стихотворения Бальмонта я бы выбрал в качестве эпиграфа к описанию моего самого нервного, драматичного, а главное – самого грустного железнодорожного путешествия.  

...Начало лета, середина четверга. А поезд уходит в субботу.  До Риги. Там пересадка, и далее – прямиком до Симферополя.
Знакомый маршрут. Зато совсем не знакомо теперь многое другое. Например, ради того, чтобы в очередной раз проследовать по знакомому маршруту, я битый час пытаюсь дозвониться в белорусское консульство.
В газете только что было сообщение, что для посещения Белоруссии необходимо получить визу. Визу! В братскую Белоруссию! Или она уже три года как небратская?
Я хотел уточнить, нужна ли виза транзитному пассажиру.
Наконец, очередная попытка удалась.
– Простите, если мне предстоит пересечь Белоруссию на поезде, не выходя из него, нужна ли виза? – промурлыкал я, демонстрируя абсолютную лояльность к этой чудесной республике. Между прочим, хорошо знакомой: в своё время несколько лет прожил в Минске, обучаясь в первом своём вузе, и с тех пор храню самые тёплые чувства к Белоруссии.
Молчание, тяжёлый вздох в трубке. И через секунду:
– Разумеется, надо брать визу! Сумасшедший день какой-то! Задолбали! – оглушивший меня представитель молодого государства не оставил никаких сомнений в том, что свой ответ на мой вопрос он охотно завершил бы схожим, но менее приличным глаголом. И только вспомнив в последний момент о своём дипломатическом статусе, воздержался от этого.
Получив, тем не менее, исчерпывающую информацию, я ещё раз нервно взглянул на календарь: четверг! Середина дня! А поезд – в субботу.
И я помчался в консульство, занимающее помещение в одном из жилых домов в нашем же спальном районе.
Влетел в подъезд, вот и дверь, за которой, по идее, должен принимать консул. И принимал, видимо, но... Если верить распорядку, вывешенному на двери, время приёма истекло пятнадцать минут назад. Ничего страшного, завтра ещё не... Поздно, поздно! «В пятницу приём посетителей производиться не будет», – уведомляет прилепленная к стене записка.
Дёргая всё-таки дверную ручку в надежде неизвестно на что, я бросил взгляд на соседнюю дверь. К ней были прикреплена бумажка, на которой от руки написано: «Здесь не консульство».
Эта дверь поддалась легко. Пошёл на звук, на запах... И попал на кухню. Там хлопотала прелестная белорусочка.
– Простите, сегодня не успел насчёт визы, завтра приём производиться не будет, а поезд послезавтра, – изложил я свою проблему.
К сожалению, она ничем помочь не могла, но подарила надежду, проводив  к некоему сотруднику.
Тот восседал за столом в глубине комнаты и с чрезвычайно мрачным видом изучал разложенные перед ним бумаги.
– Видите ли, сегодня не успел насчёт визы, – промурлыкал я, – завтра приём производиться не будет, а уже послезавтра...
– Вы видели, что на двери написано? – прервал он меня, не отрываясь от бумаг.
– Да, видел, неконсульство. Но...
– А если видели, то в чём дело? – сотрудник всем своим видом давал понять, чтобы я убирался восвояси.  
По всей видимости, на него же я и по телефону нарвался. Или у них все тут такие? Не считая, конечно, той прелестницы на кухне.
С тяжёлым сердцем покинул я неконсульство небратской Белоруссии.
И всё же поехал. Без визы! Стыдно, конечно. Но уж больно охота в солнечную Ялту! Присоединиться к семье, которая выехала туда на отдых ранее. Опять же одноклассник там живёт... Стыдно, да, но и страшновато. Однако – будь что будет.
Для начала прибыл утром в Ригу, чтобы вечером сесть на симферопольский поезд. Пока можно сдать чемодан в камеру хранения.
– Стоимость? – резко спросил работник камеры, когда я поставил кладь в проём окна.
– Простите, стоимость чего вас интересует?
– Багажа, чего же ещё!
Естественно, я понятия об этом не имел. А ему-то, собственно, какое дело?  
Ах, вот оно что. Оказывается, у них тут теперь за хранение взимается сумма, равная 10 процентам стоимости багажа. Да, как много нового везде, стоило всем разбежаться друг от друга. Белорусам визовой режим вздумалось ввести. Латвийцы пока до этого не додумались, зато вон что учудили...
Поскольку я нигде такого не встречал, спросил, где про это написано.
Я не собирался скандалить, да и не умею, просто интересно, как это сформулировано. Кладовщик сразу не внушил доверия, нервный какой-то, поэтому хотелось бы получить информацию из первых рук. Может, где-то сказано, каким образом оценивается стоимость багажа? Работник камеры хранения сам её определяет или верит на слово клиенту? Или тому лишь предоставляется право первому объявить стоимость багажа, а окончательная сумма устанавливается в процессе достижения консенсуса с работником камеры? Надо ли при этом вываливать вещи? По идее, надо, а как же без этого их стоимость определить хотя бы примерную? А может, оценку осуществляет независимый эксперт? Тогда, интересно, сколько стоит эта услуга? Вряд ли она бесплатная.
– Там написано, – махнул рукой налево кладовщик, посмотрев при этом с отсутствующим видом почему-то в противоположную сторону.
Я уставился в правила, но так и не понял ничего из текста на местном языке. В чём и признался кладовщику.  
– Вы прибыли на территорию суверенной Латвийской Республики, – вдруг зычным голосом объявил он, окидывая меня из своего окна сверху вниз надменным взглядом.
– И поэтому обязан знать латышский язык? – осведомился я.
– Обращайтесь в ЦГЯ, – процедил кладовщик. – Центр государственного языка. И ещё раз медленно повторил, энергично артикулируя: - цэ-гэ-я.
Может, и обратился бы, но сегодня воскресенье. И сказал бы, что если они считают свой главный вокзал международным (а по идее, должны считать), то неплохо бы соответственно оформить наглядную информацию. Если не устраивает тот язык, на котором упорно продолжает общаться большинство посетителей вокзала, то можно использовать какой-либо иной, но хоть немного больше распространённый в мире, чем латышский.
А пока пришлось достигать консенсуса с кладовщиком. Достигли за секунды. Я назвал приблизительную, по моей оценке, совокупную стоимость вещей в чемодане (хорошо, не спорю, может, слегка и занизил), он, бросив беглый взгляд на чемодан, увеличил её втрое. Я уплатил десятую часть названной им суммы, и на этом вопрос был закрыт.  
Сто раз бывал в братской Латвии. Чудесная республика! Однако кладовщик этот, тоже, между прочим, своего рода представитель своей страны на главном вокзале столицы, словно даёт понять: забудьте о братской Латвии! Это суверенное государство.  

...А колёса – тук-тук, тук-тук. А сердце – бух-бух, бух-бух. Всё громче, всё тревожнее стучит по мере приближения белорусской границы.
Лязг-лязг – встали. Зловещая повисла тишина. Попутчики мои, однако, безмятежны. У них-то, поди, всё в порядке с документами. Изнемогая от напряжения, я вышел из купе. Скорее бы уж!
Вдруг, смотрю, по проходу кто-то несётся так стремительно, что я едва успел прижаться к стене, пропуская человека. Кажется, он был в пограничном мундире.
Ещё немного томительного ожидания и...  ту-ту-у! Поехали! И это всё?
Мне ничего не оставалось, как мысленно послать привет моему другу из белорусского неконсульства.
А между тем, главное испытание предстояло впереди. Причём там, где оно ожидалось меньше всего...  

Какой русский не любит долгой езды на поезде по просторам своей бескрайней страны? Если и с остановками, то только на станциях. Всякий любит. Особенно с такой широкой душой, как у некоторых.
Но как невыносимо русскому человеку постоянно натыкаться на государственные границы! Особенно когда вспоминаешь, что ещё вчера ты здесь проносился на поезде с ветерком...
Я размышлял об этом, когда мы достигли четвёртой (!) границы, белорусско-украинской, и сделали, соответственно, последнюю, восьмую остановку для пограничного контроля. На той уже, украинской стороне. Остались последние, казалось, формальности – и далее до Симферополя с ветерком, никаких границ уже точно не будет!
Между тем, украинский пограничник с погонами прапорщика как-то подозрительно долго не возвращает мне паспорт. Перелистал страницы от начала до конца, потом с конца до начала. И опять листает. Что он там ищет?
Нигде ещё мой паспорт не изучали с таким тщанием, как здесь, в поезде, на границе между Белоруссией и Украиной. Кто бы мог подумать.
– Где проживаете? – наконец, спросил он.
– Так там же написано, – в высшей степени дружелюбно (попутчики не дадут соврать) сказал я, кивнув на паспорт в руках прапорщика, уже многократно им перелистанный, всё ещё полагая, что речь идёт о последних формальностях, не более того.
– Попрошу отвечать на вопросы! – приказал он с такой сталью в голосе, что я весь сжался и затрепетал. Нет, кажется, это не просто формальности.
Я чётко доложил о месте жительства. Он опять принялся перелистывать страницы.
– Гражданство? – последовал новый вопрос.
Это тоже указано в паспорте, но одного урока мне достаточно.
– Являюсь лицом без гражданства, – отчеканил я.
– А проживаете... – начал он, заглядывая в паспорт на соответствующей странице, только уже не спрашивая, а констатируя, но я на всякий случай вновь отбарабанил домашний адрес, указав заодно и этаж.  
– Почему не являетесь гражданином?
Потому-то, говорю, и потому. В наших краях много таких, тысяч 150, добавил я, надеясь, что это обстоятельство как-то смягчит его. Не смягчило.
– Значит, проживаете..., – продолжал он допытываться.
– Да, проживаю...
– А почему не являетесь гражданином?
Потому-то. Но проживаете... Да... Тогда почему...
«По кочану!» – конечно, я лишь мысленно ему так ответил на очередное «почему», хотя удержался и с трудом. Хватило ума сообразить, что если бы вслух, то немедленно последовала бы команда: «С вещами на выход!»
Это восьмая остановка, последняя из пограничных. На шести из семи предыдущих у стражей соответствующих рубежей дополнительных вопросов ко мне не возникло. А ещё в одном случае, изначально самом нервном, напомню, мне понадобилось лишь прижаться к стене, пропуская несущегося по вагону белорусского пограничника.
Пограничник же украинский уже четверть часа тянет из меня жилы.
В какой-то момент мне показалось, что мы с ним разыгрываем пьесу для двух актёров под условным названием «Граница. Драма в поезде». Публика (пассажиры) с нарастающим интересом следит за развитием сюжета. Впрочем, пока он раз за разом допытывался, где проживаю и почему не являюсь, особого развития сюжета не происходило.
Развитие последовало, когда он задал третий вопрос. Вопрос, заставивший меня похолодеть от ужаса...
Здесь, однако, самое время объявить: «Конец первого акта».

В антракте поделюсь некоторыми соображениями. До того, как последовал ужасный третий вопрос, перечеркнувший эти соображения, мне казалось, я начинаю даже понимать этого служивого. Он, видимо, так рассуждает: если у человека имеется место жительства, то должно быть и гражданство. Но его нет. И это несоответствие его сбивает с толка. Инструкций на такой случай не поступало. Он не знает, что делать, и поэтому снова и снова допытывается – почему, почему, почему? Хотя ответ был дан сразу: потому-то и потому. Ясно же, что другого не будет.
Да и какая разница-то? Разве это имеет значение?
Хотя, возможно, человеку просто искренне интересно. Кстати, эти его рассуждения (если они действительно имеют место в его голове), в принципе, не лишены логики, если разобраться.
Но мне это неинтересно. Никогда об этом не задумывался. По-моему, главное в жизни – как ты сам себя ощущаешь, живёшь ли в ладу с самим собой, с близкими людьми, вообще людьми, с окружающим миром. Остальное второстепенно.
Мне другое интересно. И тоже хотел бы задать этому ужасно серьёзному стражу украинских рубежей вопрос, который начинается со слова «почему». Ведь вы же первый представитель своего молодого государства, встречающий гостей на границе! Почему вы так настойчиво всем своим мрачным видом и действиями показываете, что Украина теперь нам небратская республика? Потому что она суверенная? И значит, уже не может быть братской? Похоже, так нынче думают многие. А мне вот кажется, что и суверенные республики могут быть братскими. Почему нет? Было бы желание.
Нет, в самом деле, вот чего он занудствует? Нет же инструкции, запрещающей мне въезд на Украину? Нет. Так в чём проблема? Расслабьтесь, улыбнитесь, пожелайте счастливого пути. Вы же здесь лицо своего государства! Самому же приятно будет...
Пора, однако, начинать второй и заключительный акт нашей железнодорожно-пограничной драмы.

Итак, он продолжает листать страницы паспорта. И вот этот третий вопрос:
– А где ваша азима?
Как уже было сказано выше, я похолодел, услышав его, понимая, какие меня ожидают последствия. Я молчу, опустив голову. А что я могу сказать? Конечно, азимы у меня нет. Я даже не знаю, что это такое, первый раз это слово слышу. Хотя в контексте происходящей драмы можно догадаться: очевидно, это нечто, дающее право на въезд в пределы Украины. Типа той же визы, вероятно.
Теперь понятно, почему он так долго листал мой паспорт: искал азиму. Надо отдать должное – искал старательно.
Азима, азима... Видимо, было что-то в газетах, но мне не попалось. Попалось про белорусскую визу, а лучше бы наоборот.
– Простите, чего у меня нет? – спросил я, понимая, что этим вопросом лишь на минуту-другую оттяну неизбежную команду: «С вещами на выход!»
– Азимы! У вас отсутствует азима! – прапорщик потряс моим бедным паспортом у меня перед носом.
– Извините, а где её надо было брать? – нашёл я ещё один вопрос и добавил в последней слабой надежде смягчить его сердце: – Чтобы в следующий раз знать.
Мол, вину свою осознаю, раскаиваюсь, в другой раз буду молодцом.
– Разумеется, в МИДе! – заявил пограничник. – Вы должны были сходить в Министерство иностранных дел и там оформить.
Вот так дожили, думаю про себя, не веря в реальность происходящего. Уже в Министерство иностранных дел надо обращаться, чтобы не знаю уже в какой раз посетить братскую Украину!
– Ну, что будем делать? – это четвёртый вопрос, причём риторический, и уже точно последний. Близок финал драмы. Сейчас последует команда «С вещами на выход!» и я на глазах у публики (пассажиров) буду изгнан... Драма наша, однако, не в декорациях вагона разыгрывается, а в самом настоящем, следующем в Симферополь согласно расписанию. Поэтому не за кулисы мне предстоит уйти, а... Кстати, тут есть какая-то станция или в чистом поле стоим? Неясно.
Прапорщик, наверное, будет поощрён за проявленную бдительность: пресёк проникновение на территорию Украины подозрительного лица.
Далее – мой внутренний монолог.
А что он знает об этом лице? Ничего, кроме того, что выяснил, задав три формальных вопроса. А вот если бы этот служивый был способен заглянуть в душу обладателя паспорта, который он с таким остервенением листал, то увидел бы, что душа эта полна нежности к его родной Украине. Чувство это только накапливалось с годами. Начиная с первой поездки, ещё в несознательном возрасте, к тёте Соне в Черновцы и заканчивая выполнением почётной обязанности в качестве рядового в течение двух лет в Тернопольской и Волынской областях. Или свадебным железнодорожным путешествием через всю Центральную и Западную Украину с заездом в братскую Молдавию и с конечным пунктом в Одессе.
Если же я начну перечислять здесь всё, что связывает меня с этой братской республикой, то моя небольшая заметка об одной поездке на поезде превратится в роман о любви. О любви к Украине. И вот сейчас потенциальный автор такого романа будет изгнан из вагона. Ибо таким проходимцам – без этой, как её, без азимы – не место на суверенной Украине!
Это был мой внутренний монолог. А теперь слово за моим партнёром. Точнее, два слова с предлогом он должен сейчас произнести громко и с выражением: «С вещами на выход!»
Но пока держит паузу. По Станиславскому. Однако пауза слишком затягивается. Станиславский был бы недоволен. «Хорош уже молчать! – сказал бы он. – Давай текст!»
И наш прапорщик его произнёс. Но какой?! Совсем не те два слова, которые от него ожидал партнёр и, наверное, зрители-пассажиры. Это тоже был монолог. Финальный монолог в нашей драме. Не такой длинный, как мой внутренний, зато какой искренний и эмоциональный!
– А!!! – рубанул он ладонью воздух. – Половина знает! Половина не знает! Как всё это надоело! Никакого порядка!
Надо полагать, он имел в виду, что осведомлённость граждан об азиме составляет примерно 50 процентов, и это недопустимо мало.
Прапорщик положил мой паспорт на столик, накрыл его ладонью, опять сделал паузу, на этот раз недлинную, круто развернулся и почти бегом бросился из купе. Ещё через две минуты наш поезд тронулся. Занавес...

После этой поездки я спрашивал насчёт азимы, но не встретил никого, кто  знает, что это такое. Вспоминают только женское имя.
Да бог с ней... Повторюсь: невыносим сам факт, что там, где люди ещё вчера проносились на поезде с ветерком, сегодня тех же самых людей останавливают, проверяют. А из некоторых натурально тянут жилы и вынимают душу...
Безусловно, я отдал должное пограничному прапорщику, всё-таки пропустившему меня в свою страну, но это не сильно повлияло на общее стойкое ощущение, возникшее накануне и в ходе этого железнодорожного путешествия. А именно: на шестой части суши под названием НеСССР активно формируется новая историческая общность людей с непонятным будущим – несоветский народ. Признаки её уже налицо. Более того, они мною обнаружены на лице целого ряда товарищей.


«Я ехал в вагоне...»
2014, февраль

«Объявляется посадка на пассажирский поезд Махачкала – Санкт-Петербург», – объявил приятный женский голос, и народ с чемоданами, баулами, сумками потянулся на перрон, стал рассаживаться по вагонам. Занял и я своё плацкартное место. Ехать до конечной. От моря до моря, от Каспия до Балтики. От города, в котором побывал впервые, до моей малой родины, самого прекрасного города на свете.
Двое суток и девять часов в пути. Красота! Двое суток с лишним можно с чистой совестью ни черта не делать. Валяться на полке с книжкой, смотреть в окно, подслушивать разговоры. Прохаживаться по перрону на больших станциях, покупать у тётенек-торговок что-нибудь вкусненькое... Да мало ли маленьких радостей в железнодорожном путешествии по российским просторам!  

Ещё несколько минут, и поезд тронулся. Я смотрел в окно, за которым простиралось чёрное в вечерней мгле Каспийское море. Подходил к концу четырнадцатый день моего путешествия по Северному Кавказу. Ингушетия, Чеченская Республика и вот теперь три дня в Дагестане.
День первый остался в далёком, казалось, прошлом, за массивом всего того, что за эти две недели довелось увидеть, услышать, узнать...
– Молодой человек, о чём задумались? – прервала мои думы попутчица напротив. – Давайте чай пить с нами. Берите курицу, яйца, пирожки.
Столик она щедро завалила угощениями, и вообще, как скоро выяснилось, взяла провизии столько, что могла весь вагон кормить все двое суток.
– Подруги провожали, и каждая норовила что-нибудь передать, – пояснила Маргарита, жительница Махачкалы, работающая поваром в школьной столовой.
Ехала она в Санкт-Петербург по случаю рождения у живущей там дочери своей дочки, то есть её первой внучки. Всю дорогу Маргарита при каждой возможности связывалась по телефону с дочерью и осведомлялась, как чувствует себя малышка, всё ли у нее в порядке.
Новоиспечённая бабушка везла с собой безумное количество багажа и в связи с этим немного опасалась реакции зятя, который приедет её встречать.
– Я, конечно, предупредила, что у меня много вещей, но не решилась сказать, сколько именно, – призналась она.
Было у неё и другое опасение. Маргарита слышала, что будто бы недавно в связи с усилением мер безопасности на железнодорожном транспорте вышел указ, ограничивающий количество багажа на одного пассажира. Поэтому она рассовала свои бесчисленные сумки по всему вагону, попросив пассажиров в случае чего взять её поклажу на себя. Но обошлось, не было проверки.
Мужчина средних лет Николай ехал в Ростов к знакомому доктору, который ранее его оперировал, а в результате они стали хорошими друзьями. Сейчас доктор хочет обследовать Николая, чтобы убедиться, что у него всё в порядке.
Студент Магомед ехал в Москву – он учится на втором курсе геолого-разведочного института. Отчество у него Магомедович, а фамилия – Магомедов. Это сочетание всем понравилось, и студента так и стали звать – Магомед Магомедович.
В вагоне вообще было много молодёжи, в основном, по всей видимости, студентов: закончились зимние каникулы, начиналась новая сессия.
Молодой маме, ехавшей с малышом, досталось верхнее боковое место, и она попросила Магомеда Магомедовича поменяться – у него было место внизу. Обычная просьба его почему-то озадачила.
– Так внизу же вообще нет лежачего места, как же вы тут с ребёнком, – сказал он.
Когда ему показали, как можно опустить столик, чтобы можно было лечь, Магомед Магомедович сказал, что не знал этого, потому что на поезде едет первый раз в жизни. Ранее на учёбу в Москву он добирался самолётом или на автобусе, а больше никуда за пределы Дагестана не выезжал. На редкость общительная Маргарита поздравила земляка с этим знаменательным событием, а мы все присоединились к поздравлению.  
Около полуночи прибыли в чеченский Гудермес. Знакомое название: оно часто упоминалось в 1990-е годы в печальных новостях в связи с войной, которая шла в этих местах. И вот этот город...
Правда, остановились не на станции, а где-то на отшибе – техническая стоянка два с лишним часа. Проводницы всем советовали сходить в сторону города. И это действительно стоит сделать. Пройти пару сотен метров через пустырь – и... Зрелище открывается поистине фантастическое: громадная мечеть, уходящие ввысь минареты, и всё это залито светом, вспарывающим ночную темень.
И опять мерно стучат вагонные колёса. Сияющий оазис растаял позади, как мираж, за окном не зги не видать. Воспоминания снова и снова возвращают на Северный Кавказ...

...Миновала ночь, вот уже и день клонится к закату. Какой-то большой город за окном. Ростов? Точно. Сутки понадобились нашему неторопливому поезду, чтобы добраться до этого областного центра. А ведь это всё ещё юг. Проехали, если посмотреть на карту России, всего ничего.
Николаю здесь выходить. Доктор, предложивший ему пройти обследование, уже, наверное, ожидает его на перроне. Во всяком случае, обещал встретить, судя по телефонным разговорам Николая с ним накануне прибытия. Мы попрощались с попутчиком, пожелали  благополучных результатов обследования.
Что характерно – сколько бы пассажиров на станциях не выходило, в вагоне всё равно ни одного свободного места: освободившиеся сразу занимают другие пассажиры.  
В Ростове место Николая заняла молодая девушка. Прежде, чем расположиться, громко объявила:
– Если кому надо нижнее место, я могу поменяться.
Убедившись, что желающих меняться нет, сняла куртку, положила вниз чемодан, предварительно достав из него всё, что может понадобиться в дороге, в том числе шортики и футболку.
Когда девушка, захватив дорожную одежду, ушла, Маргарита возмутилась:
– Как можно так легкомысленно одеваться? В вагоне столько парней молодых, да ещё кавказцев! О чём она думает? Куда родители смотрят?
Когда девушка вернулась, Маргарита не преминула и ей сказать всё, что она думает о её одежде.
– Мне так удобно, – сухо ответила  та.
Она забралась под одеяло, взяла в руки смартфон, и больше её ничего не интересовало. Знай себе, пальчиками по экрану перебирала, улыбаясь чему-то.
Может, Маргарита зря так уж драматизирует? Во всяком случае, Магомед Магомедович и бровью не повёл в сторону красавицы. Он вообще почти не слезал со своей верхней боковой – отсыпался, видимо, после каникул.
Девушку, как немедленно выяснила Маргарита, зовут Лера, тоже студентка, учится в Санкт-Петербургском горном университете на геодезиста. Услышав это, Маргарита сказала:
– А вот Магомед Магомедович на геолога учится. Значит, вы коллеги почти?
Лера объяснила, что у геолога и геодезиста мало общего, почти ничего.
– Да, век живи – веки учись, – вздохнув, отозвалась Маргарита.
Лера опять уткнулась в смартфон. Кто же мог знать, что натворит эта милая девочка через несколько часов...

Я забрался на свою полку, взял книжку. Но не читалось. Вспоминался Северный Кавказ...
Уже совсем далеко позади этот самобытный край, наш поезд неторопливо пересекал бескрайние русские равнины, останавливаясь в малых и больших городах.
Вот и самый большой из больших – Москва. Здесь вышел Магомед Магомедович, славно отоспавшийся в дороге.
– Смотри там, учись хорошо! – напутствовала его Маргарита. – Не подводи наш Дагестан.
И сразу появился новый попутчик – тоже молодой человек, и тоже, похоже, южанин. С собой лишь небольшая сумка. Короткая прическа, джинсы, легкая куртка, модно повязанный шарф. Стильный парень. Но скромный, видать. Сел на краешек сиденья и сидит неподвижно. Только на Леру время от времени поглядывает.
Наконец, улучив подходящий момент, спросил у неё:
– Ты куда едешь?
– В Питер. А ты?  
– Я тоже. Тебе сколько лет?
– Девятнадцать. А тебе?
– Двадцать. Ты русская?
– Да. А ты?
– А угадай!
Не с первой попытки, но это удалось – узбек.
– Тебя как зовут? – продолжил молодой человек.
– Лера. А тебя?
– Узбекское моё имя всё равно не запомнишь. Зови Сашей, так все меня здесь зовут. Ты живёшь в Питере?
– Нет, учусь. Живу в общаге.
– Тебя на вокзале кто-нибудь встречает?
– Нет. А что?
– Так...
Вопреки предположениям, Саша оказался не студентом.
Был уже поздний вечер, Лера спала, и не ей, а мне он рассказал, что работает в Москве в автосервисе. Зарабатывает до 40 000 рублей. Не ахти, конечно, но одному много не надо, удаётся даже скопить. Сейчас у Саши отпуск, и он решил по приглашению друзей-земляков съездить в Петербург, где никогда не был.
Молодой человек рассказал также, что оставаться надолго в Москве не намерен, ещё пару лет поработает – и на родину, в Ташкент. Там у него мама, сёстры, братья.
– Не нравится в Москве? – спросил я.  
– Неуютный город.
– Обижают?  
– На работе проблем нет. Но на улице... Там всякое может быть.
Рассказывая, Саша безотрывно смотрел на спящую Леру. Я не стал больше донимать его, попытался читать, прошёлся по вагону до конца, постоял там у окна.  
Вернулся – Саша всё так же смотрел на Леру.
– Вы только посмотрите, как она прекрасна! Как красиво она спит! Будто добрая волшебница, – парень любовался девушкой и словно только и ждал моего возвращения, что поделиться своей радостью. Говорил шёпотом, потому что соседи тоже спали.  
– У меня такое первый раз, – признался Саша.  
А Лера и не догадывалась, что натворила с сердцем парня...
– Как вы думаете, русская девушка сможет со мной дружить? – вдруг спросил он.
– А почему нет? – удивился я.
– Но я же узбек, а нас здесь не любят.
Что я мог ему сказать на это? Не знаю, поэтому ничего и не сказал.
Поздно уже очень, а поезд прибывает в начале шестого утра. Наконец, угомонилась и компания в середине вагона, которая всё никак не могла наиграться в «мафию и полицейских» – довольно интересную, судя по доносившимся репликам, ролевую игру.
Только Саше на соседней полке не спалось. Заложив ладони за голову, он думал о чём-то своем.
Да у меня всё вертелась в голове песня группы «Любэ»: «Я ехал в вагоне по самой прекрасной, по самой прекрасной земле...»