ПАРОВОЗ, СПЕШАЩИЙ В БУДУЩЕЕ
или фрагменты времени
(рассказ)

Предисловие
Автор не ставил перед собой задачи написать очерк, статью или исторически и технически точное исследование. Прежде всего, важен дух повествования о времени во времени. Не поняли, что я сказал? Это я о каком-либо одномоментном отрезке истории среди непрерывности бесконечной линии времени. Поэтому, что уж получилось, то получилось, и да простят меня историки и биографы. Имена персонажей не всегда совпадают со временем и местом, но они всё-таки когда-то там были или могли бы быть. Художественная литература такая особая штука, что позволяет не только ошибиться, но иногда в меру и приврать. Главное, чтобы огрехи не очень бросались в глаза большинству читателей.
*
1837 г.
Завершение заседания Государственного Совета об открытии железной дороги между Петербургом и Царским селом вызвало оживлённые разговоры и в кулуарах. Секретарь Совета Михаил Михайлович Сперанский со вздохом констатировал:
– Всё же придётся нам всем сопровождать государя Николая Павловича в вояже на этой бесовской паровой машине в Царское село. Приказ – есть приказ. Что вы думаете по этому поводу, любезный Александр Иванович?
Его собеседник – камергер Двора барон Дидерикс тоже вздохнул.
– А куда денешься. Люди-то мы подневольные. Вы слышали новость? Когда испытывали привезённый из Англии пароход с именем "Проворный", то вдоль всего пути на расстоянии двухсот сажен от него в деревнях от страха перестали нестись все куры.
– Да-да, слышал о такой напасти. Говорят, что и крестьянские избы горели от искр из пароходной трубы. Как бы и вагоны не задымили. Происходило бы это в море, то не страшно, но хуже всего то, что чугунные рельсы мешают коровам пастись. Однако его величество непреклонен. Согласился лишь на то, чтобы дамы сегодня не ехали с нами на этом богомерзком чудище. Знаете что, Александр Иванович, присоединяйтесь-ка ко мне в карете. По пути к воксалу ещё поговорим.
– С превеликим удовольствием Михаил Михайлович. В вашем обществе просто отдыхаешь, и не так страшно будет ехать на эшафот.
На Дворцовой площади уже почти составился кортеж сопровождения государя. Наконец, он вышел, строгим взглядом окинул придворных, и сел в свою карету. Кучер стеганул шестёрку лошадей, и царская карета понеслась. Самые разные повозки придворных потянулись за ней.
– Когда два года назад пригласили этого австрияка Франца фон Герстнера строить механическую дорогу по аглицкому образцу, то я сомневался, что она вообще будет построена, – покачал головой Сперанский, подпрыгивая на ухабах.
– Да уж, – поддакнул Дидерикс, – и притом по линейке, как прочертил на карте государь. Кстати, я хорошо знаком с этим Герстнером. Вроде бы вполне достойный человек. На днях говорил, что никому не может препоручить вести поезд с государем. Сам будет управлять пароходом.
Между тем от Зимнего дворца до Царскосельского воксала не так уж и далеко. Домчались меньше, чем за полчаса. Высадились, и чинным порядком сообразно табели о рангах, вступили за государем в шикарный концертный зал воксала. Государь уселся в первом ряду, и грянула музыка.
– Михаил Михайлович, – придерживая собеседника за локоть, шепнул собеседнику на ухо Дидерикс, – давайте выйдем на дебаркадер к поезду. Герстнер обещал мне рассказать всё о новом механическом развлечении.
Попутчики вышли на обширную посадочную площадку, вдоль которой выстроилось небывалое в России чудо из вереницы больших повозок с дымящим, шипящим, и воняющим дымом почти целиком железным чудовищем впереди. Кто-то помахал из него рукой.
– Герстнер, – пояснил Дидерикс, – подойдём к нему.
– Здравствуйте, господа, – поприветствовал их человек средних лет с живыми карими глазами в приличном сюртуке чёрного цвета, галстуке и белой рубашке, потерявших свой цвет от следов сажи. На лице тоже чёрные следы от размазанного грязной рукой пота. – Всё-таки решились Александр Иванович, наверное, не только посмотреть, но и проехаться с государем до Царского села и Павловска. Представите мне своего спутника? Очень приятно, господин Сперанский.  Объяснять устройство парохода я вам не буду. Он работает таким же порядком, как и на известных вам морских кораблях. Только поставлен на колёса.
– Да, про паровые машины мы уже слышали и теряемся чему верить рассказам страшным или восторженным, – сказал Сперанский.
Герстнер громко рассмеялся.
– Что вы, что вы, какие страхи! Выдумки досужие.
– Тогда и слухи о том, что от большой скорости движения человек может потерять разум тоже выдумки.
– Конечно, враньё. Единственное, что может случиться, то это лишь лёгкое остолбенение от восторга. Пойдёмте вдоль повозок, и я поясню, какие из них для кого и для чего. Вам, наверное, это интересно.
– Конечно.
– Вот эта большая повозка с окнами и сенями для входа называется берлин. Видите, там отделка бархатом. Она для важных особ. А вот это дилижанс для чистой публики. Отделан внутри поскромнее берлина. Вот этот почти без стен, но с крышей – шарабан для городских обывателей. А вот эта повозка без крыши, именуемая вагоном предназначена для солдат, крестьян и скота. Никто не обижен своим местом и положением. Вот видите, в шарабане сейчас разместился оркестр. Будет нас развлекать музыкой в пути. Извините, господа, вышел государь император. Мне нужно бежать.
И Герстнер понёсся обратно вдоль повозок к воксалу. Грянула музыка из шарабана.
– Император Николай Павлович под звуки марша победоносно вошёл в берлин. Давайте и мы поспешим за ним, – скаламбурил Сперанский.
Однако чувствуется нерешительность множества придворных при посадке в непривычную повозку, но деваться некуда. Никто не позволил себе отказаться. Скованно и молча расселись. Ударил колокол, состав дёрнулся и под музыку, доносящуюся из шарабана, медленно сошёл с места. Всё ускоряясь и ускоряясь, понёсся вперёд. Какая-то группа всадников скачет параллельно по дороге вровень поезду. Но через некоторое время, начиная отставать, пришпоривает лошадей, но это не помогает и постепенно кавалькада отстаёт и скрывается где-то позади в клубах пыли и дыма от парохода. Все прилипли к окнам. Николай Павлович оглянулся на свиту.
– А? Видали? То-то же.
А поезд уже несётся так, что никаким даже самым сказочным скакунам его не догнать. Сперанский обернулся к Дидериксу.
– Каково? И совсем не трясёт. Всё-таки, наверное, большой волшебник ваш Герстнер. И страх куда-то пропал.
Придворные загомонили, обмениваясь впечатлениями. Мимо пролетают речушки, деревни, коровы и замершие в остолбенении крестьяне. Какая-то собака  с визгом бросилась прочь от несущегося вперёд огнедышащего дракона. Так с разгона под звуки музыки из шарабана проскочили Царское село и начали сбавлять ход перед Павловском. Здесь воксал не хуже, чем в Петербурге. Весь увитый лентами и цветами. В зале ждёт уже другой оркестр и не только он. Началась торжественная часть из выступлений сановников. Как всегда восторги царственной мудростью и подхалимские речи. Скучно. Сперанский и Дидерикс незаметно отделились от публики, и вышли на дебаркадер. Герстнер хлопочет у своего детища. Обернулся к подошедшим.
– Государь и двор остаются здесь, а я собираюсь обратно. Павловская публика тоже хочет повеселиться.
– Тогда и я с вами, – сказал Сперанский, обернувшись к спутнику. – А вы Александр Иванович?
– Я тоже с вами.
– Тогда усаживайтесь, господа. Сейчас развернёмся и поедем обратно, – предупредил Герстнер.
Неслись в Петербург быстрее, чем к Царскому селу. Весь путь молчали, созерцая проплывающий мимо пейзаж, и только когда начали сбавлять ход перед городом, Дидерикс заговорил.
– Я просто поражён увиденным и ощутимым. А вы, Михал Михалыч?
– Мне ещё никогда не приходилось менять своё мнение с такой пароходной быстротой. Пожалуй, эту шумящую и воняющую игрушку ждёт большое будущее. Особенно ясно оно мне представилось, когда вспомнил, что Герстнер упомянул о перевозке солдат и скота…

1851 г.

Поезд, оторвавшись от галереи Николаевского вокзала в Петербурге, мягко покачиваясь на рессорах, бойко шёл вперёд. За столиком пустого вагона-ресторации всего двое пассажиров, глядящих в окно на проплывающий мимо лес. Павел Петрович Мельников – начальник северной дирекции в строительстве железной дороги Петербург – Москва и Николай Осипович Крафт – начальник южной дирекции.
– Что скажете, Павел Петрович, окончились наши мучения или ещё нет?
– Как знать, Николай Осипович, может, кончились, а может, и нет. Во всяком случае, указ государя мы выполнили – дорогу построили. Как думаете, сколько мы сейчас вёрст даём?
– Вёрст около тридцати, наверное. На Царскосельской дороге поезда гораздо быстрее ходят, – с сожалением констатировал Крафт.
– Зато, какую громадину расстояния преодолели. А грузовые поезда у нас, какие большие и тяжёлые! Подумать только – пятнадцать вагонов! Со временем и Герстнера в скорости обойдём.
– Непременно обойдём, но досталось нам с вами бед не мало. У вас самый тяжёлый участок был мост через Мсту, наверное?
– Да, пожалуй, но самый ужасный – это вишерские болота. Столько трудников там сгинуло от надрыва и болезней, что страшно вспоминать.
– У меня то же самое, – кивнул Крафт, – мосты и болота. Когда я попробовал подсчитать смертные потери, то получилось по два мертвеца на версту. Тут же в болоте и хоронили. Ага, замедляемся. Куда это мы прибыли, Павел Петрович? Я за станциями не следил.
– По времени должна быть Малая Вишера. Доберём воды и поедем дальше. Государь велел без нужды надолго не останавливаться.
В дальнем конце вагона появилась шумливая группка придворных, и устроилась за двумя столами. Забегали лакеи. Мельников неприязненно взглянул в их сторону.
– Веселятся. Хотя почему бы им и не веселиться. Сколько лишних денег вбухано в дорогу не без участия некоторых особ императорского двора.
– Согласен. На поставках строительству дороги многие погрели руки. Вы только подумайте, Павел Петрович, шпалы почти впятеро дороже их истинной цены.
– Вот-вот, а вспомните срыв поставки отечественных рельсов. Пришлось закупать за границей втрое дороже своих. Кто-то всё это ловко устроил. Вряд ли сами купцы. Глядите, адъютант государя к нам идёт.
– Господа, Николай Павлович просит вас к себе в вагон. Очень доволен поездкой.
Царь встретил строителей дороги стоя.
– Что ж, господа, вы поработали хорошо и даже сверх ожиданий. Какие регалии и посты вас ждут, я пока промолчу. Пусть это для вас будет сюрпризом. Давайте присядем. Расскажете, как вам всё это удалось. Я представляю, что было нелегко. Господин Мельников, ведь не просто так при жаловании рабочим двадцать копеек в день на всё строительство было потрачено почти вдвое больше денег, чем ожидалось. Мне так доложили. Вы можете это объяснить?
– Могу, ваше величество. Земли очень тяжёлые.
– Как это? Они ведь заранее были обследованы.
– Обследованы земли на поверхности. А стоит копнуть в глубину и картина совсем другая. Величина необходимых работ удваивается и утраивается.
– Понятно. Претензии к поставщикам были, господин Крафт?
– Так по мелочи, ваше величество. Жаловаться грех.
– Отрадно слышать. Всё-таки в крупных делах с нашими купцами работать можно. Так я вас понял?
– Несомненно, ваше величество. Можно и с большим успехом.
– Как вы оба считаете, в силах мы протянуть железные дороги к Уралу и Черному морю?
– Только прикажите, ваше величество, – ответил за обоих Мельников.
– Когда-нибудь и прикажу. Всё же что-то вы мне недоговариваете, но Бог вам судья. Не хотите меня огорчать? Воля ваша и я вас больше не задерживаю.
Мельников и Крафт вернулись в вагон-ресторацию. Их стол уже прибран. Подлетел лакей.
– Что прикажете-с?
– Шампанского.
Чокнулись.
– Вроде бы пронесло, – вздохнув, произнёс Крафт.
– Вроде бы, – согласился Мельников. – Похоже, что никто не докопался до нашей с вами, Николай Осипович, негоции с кирпичами для строительства железнодорожных зданий. Мы ведь с вами не наглели как купцы.

*

1903 г.
Нет в Петербурге и Москве ни одной газеты, без восторженных статей по случаю завершения прокладки Великого Сибирского пути. Газеты пестрят фотографиями строительства и главных строителей. Но почти у каждого хоть мало-мальски значительного лица исполняется тут и свой личный интерес или появляется забота.
– Вот уж теперь наложим япошкам по первое число! – восторгаются доморощенные черносотенные политики, сидя компанией за рюмкой водки в трактире.
– Надо бы озаботиться торговлей с Америкой, – осторожно решают крупные купцы.
– Пора менять мобилизационные планы, – чешут головы в военном министерстве.
– Нам-то что с этого? – рассуждают деревенские мужики за вечерним чаем.
– Нужно строить большие паровозы и вагоны, – озабочены в Министерстве путей сообщения.
Чего нет, так это равнодушных. Известный писатель и журналист Владимир Алексеевич Гиляровский сидит в кабинете министра путей сообщения Михаила Ивановича Хилкова. Чувствуется, что собеседники благорасположены друг к другу не только до степени  личной симпатии, но и немалого доверия.
– Давненько мы с вами не встречались, Владимир Алексеевич, – произнёс хозяин кабинета. – Когда это было в последний раз?
– Не на обеде ли у Елисеева в честь открытия его магазина на Тверской? Вы, Михаил Иванович, тем временем  случились тогда в Москве.
– Точно-точно у Елисеева. На знатный обед вы меня тогда провели. Но теперь-то вы здесь у нас в Петербурге. Какими судьбами?
– Как какими? Такое событие! Я уже на скорую руку одну статью уже дал в "Московских ведомостях". Великий Сибирский рельсовый путь – это, наверное, поважнее самого покорения Сибири Ермаком. Теперь начнётся настоящее освоение бескрайних пространств. Хочу написать об этом. А где взять сведения как не в Министерстве путей сообщения у самого министра? А?
– Понимаю вас. Да и мне будет лестно найти себя упомянутым в ваших литературных трудах. Вы уже обедали?
– Да, спасибо, но место в желудке уже немного освободилось на тот случай, если вы захотите меня отпотчевать чем-то особенным.
– Тогда на ваш выбор по рюмочке водочки или по чашечке чая.
– Сначала по рюмочке, а потом по чашечке, – засмеялся Гиляровский.
– Тогда я велю меня не беспокоить.
Не прошло пяти минут и собеседники оказались за кабинетом министра в задней комнате для отдыха у накрытого стола. Не такой уж и большой стол, но изобилие на нём немалое.
– Всё, что вы видите, Владимир Алексеевич, как раз оттуда. Первыми поездами привезено. Вот водочка "Медведовка". Чистейшая и пахнет как молодая ёлочка. Вот кета солёная и икорка из неё красная. Балычок опять же из лосося. Вот омуль копчёный байкальский. А это грибочки маринованные один к одному. Медвежатинка опять же копчёная тонкой нарезки. Кедровые орешки чищеные. Их можно как семечки лопать без конца.
– А это что? – поинтересовался гость, взвешивая в руке какую-то бесформенную штуку жёлтого цвета, лежавшую в середине стола. – Наверное, фунта на полтора если не два потянет, но я её есть не буду. Больно уж она мне что-то редкое и несъедобное напоминает.
– Вы правильно догадались, Владимир Алексеевич, несъедобно это золото. Привезли мне как сувенир с реки Лены. Так что Сибирь богата многим, а не только мехами, рыбой и медведями. Впрочем, ладно о богатствах. Сейчас будут и пельменчики настоящие сибирские, но не из самой Сибири. Лето. Их оттуда не привезти. Зато лепил их настоящий сибиряк по сибирскому рецепту.
Хилков позвонил в колокольчик. Вошёл лакей.
– Заноси, – последовала команда.
И занесли. Вслед за чоканьем рюмок последовала длительная пауза, сопровождаемая попеременным восторженным мычанием заядлых гастрономов в процессе поглощения пищи. Первым нарушил молчание Гиляровский.
– Подумать только восемь тысяч семьсот тринадцать вёрст за дюжину лет! Титаническая работа!
– Не просто вёрсты в года, а бескрайняя тайга, могучие реки, многочисленные озёра, болота и комары, способные выпить всю кровь даже из лошади.
– А ретрограды и бюрократы?
– И их хватало. Спасибо главе Совета министров Сергею Юльевичу Витте – это его стараниями косность и чиновное сопротивление преодолели.  Также строительство Маньчжурской ветки его заслуга. Дипломат дальновидный.
– Ах вот оно что! А я-то гадаю, зачем при таких трудностях у себя одновременно прокладывать дорогу и в Китай. Дипломатия оказывается.
– Смотрите дальше, любезный Владимир Алексеевич. Не в Китай, а в Индию через Китай. Только Бога ради никому об этом ни слова. И при дворе-то не все знают об этой цели.
– Могила! Эва куда замахнулись – на сокровища Моголов. Ну и ну! Там ведь был бунт китайских боксёров.
– Был и бунт, и попытки разрушить уже построенное. Судьба партии строителей, отступавшей из Мукдена, под командой поручика Валевского и инженера Верховского, сложилась трагически. Почти вся она погибла в неравных боях. Захваченный в плен Верховский был обезглавлен в Ляояне. Вот о них вам стоит написать – герои.
– Напишу непременно. Вы мне укажете на уцелевших из тех строителей?
– Конечно, некоторые из них есть и в Москве. Я поручу отыскать их адреса, и переслать вам.
– Заранее благодарю. Михаил Иванович, вы тут давеча что-то вскользь упомянули о чае.
– Да-да, давайте пойдём, покурим, а тут пока сделают смену. Хотя, что это я. Вы ведь не курите, но я хотя бы немного подымлю.
Стол, накрытый для чаепития, тоже оказался не пуст.
– Вот это медок дикий, таёжный, – вещает хозяин. – А это вареньице земляничное и малиновое. А это я даже не знаю что. Мне говорили, но не запомнил. Вкуснотища необыкновенная! А вы посмотрите, какая брусничка-то мочёная. Ягодки почти с вишню будут и всё оттуда из Сибири.
– А куриозы какие-нибудь происходили при строительстве?
– Помилуйте, Владимир Алексеевич, какие там могли быть куриозы, кроме печальных. Дорога-то построена на костях, как и путь между Петербургом и Москвой. Правда, рассказывали мне потешную историю, как один инженер-путеец полез нагишом купаться в реку. Недолго он там барахтался. Выскочил из реки как ошпаренный, и понёсся прочь в чём мама родила, крича на всю округу: "Крокодил! Крокодил!". Едва поймали его. Оказалось, что около него плеснул хвостом трёхаршинный таймень.
Посмеялись.
– Ну, что ж, – произнёс Гиляровский вставая, – премного благодарен, Михаил Иванович, за чай и гостеприимство. Не буду более обременять вас своим присутствием. У вас ведь есть и более важные дела, чем болтовня со знакомцем. Задам только последний вопрос. Какое по-вашему будущее у дороги?
– Да что вы в самом деле, Владимир Алексеевич. Какое может быть обременение от вашего присутствия. А будущее…, – тут министр вдруг помрачнел и на некоторое время задумался, – а ближайшее будущее дороги обещает быть беспокойным. Скорее всего, нас ждёт большая война на Востоке. Японцы, мать их…
*


1917 г.

Начало лета. По рельсам железной дороги Петербург – Мурман в сторону Мурмана несётся необычный поезд из одного товарного и одного пассажирского вагона начальника Управления по постройке дороги Владимира Васильевича Горячковского. В вагоне он сам с тоскливым лицом сидит у окна, с безнадёжностью созерцая проплывающий пейзаж.
– Вот скажите, Пётр Ефимович, – обратился Горячковский к начальнику дистанции Сорока – Мурман инженеру Соловьёву, – пока строили дорогу всё было тихо. Как только закончили, начались доносы не только на меня, но и буквально на всех руководителей строительства, включая вас. Что это за поветрие?
– Да вы и сами, наверное, догадываетесь, Владимир Васильевич. Строительство кончилось и большие заботы ушли. Начальство стройки останется тут же на местах, но в других вполне хлебных должностях, на которые, наверное, уже нашлись какие-то новые претенденты. Нужно как-то устроить, чтобы эти должности вдруг стали свободными. Вот и доносы.
– Да, пожалуй, – уныло согласился Горячковский. – В Петрограде чёрт знает что творится. Война она и есть война, а тут ещё это Временное правительство, которое бездарнее старого. Но для интриганов, ловкачей всех мастей ситуация смены власти чрезвычайно счастливая. Где это мы?
– Недавно проехали Кандалакшу.
– Прикажите остановить.
– Прямо здесь?
– Вот именно. На десятой версте от Кандалакши.
Спустившись на насыпь, Горячковский поёжился.
– В Петербурге жара, а тут ещё и не весь снег сошёл. Никак не могу привыкнуть к такому резкому перепаду.
Прошлись по путям.
– Ну, что ж, Пётр Ефимович, полотно вполне надёжное. Давайте спустимся к подошве откоса. Рабочих с инструментом с собой возьмите.
Прошли, наверное, с четверть версты, внимательно осматривая засыпку. Несколько рабочих с лопатами и кирками бредут следом. Горячковский явно что-то ищет.
– Подзовите рабочих. Пусть они копнут вот здесь.
Лопаты бессильно скребут промёрзший грунт. Взялись за кирки. Что-то стало получаться. Земля отваливается небольшими комками. Обнажилась кисть руки и длинные русые волосы.
– Женщина?
– Да. Таких тут немало.
– Насыпь не поплывёт от подобных включений?
– Что вы, Владимир Васильевич. Самый низ, да и ведь вечная мерзлота. Они тут навечно застывшими как лёд и остались. Не оттают никогда.
Вернулись в вагон.
– Обратно в Петербург? Можно задним ходом доехать до Кандалакши. Там есть поворотный круг и маневровые пути, – предложил Соловьёв.
– Нет, не надо. Поедем до Мурмана. Давно там не был и неизвестно удастся ли в другой раз побывать. Пётр Ефимович, распорядитесь насчёт чайку.
Долго сидели молча, прихлёбывая напиток.
– Кто мог об этом знать, Пётр Ефимович?
– Те, кто поставлял рабочих. Они ведь обратно не возвращались. Как-то завезли не только женщин, но и множество каких-то калмыков. Не привычны они к такому климату, незаходящему солнцу, еде и работе. Остались здесь все до одного. А точно знать место могут только видевшие это и ушедшие отсюда живыми. Скорее всего, охранники. Наверное, нашли кого-то из них.
– А правда, что многие умирали по религиозному упорству? Не принимали пищу, пока солнце не зайдёт, а оно никак не заходило. Или это выдумки?
– Были и такие, но не так уж много.
– Господи, что же это за работа нам досталась!
В Мурман прибыли тихо без всякой помпы и встречающих.
– Пётр Ефимович, задерживаться мы с вами тут особо не будем. Давайте просто пройдёмся по посёлку. Он и в самом деле начинает походить на какой-то захолустный городок.
Прошли по главной улице от вокзала до самого порта. Деревянные дома и халупки. Деревянная же и церковь. Грязь мостовых никогда не знала метлы дворника. Обширные склады и вполне удобные причалы. В порту множество судов с английскими и французскими флагами. Что-то грузят и разгружают. Оживлённые группки матросов с этих судов, похоже, ищут, где бы им поразвлечься. Из ближайшего кабака доносится пьяный женский хохот.
– С женщинами в Мурмане совсем плохо, – поясняет Соловьёв. – Любая самая уродливая краля, приехав сюда, может рассчитывать по нынешним меркам на самую шикарную партию среди легальных воров и спекулянтов.
Взобрались на ближайший холм и долго стояли, глядя на панораму бухты и порта.
– Попробую я что-нибудь сделать с доносами на руководство строительством. Ситуация для нас с вами вынужденная. Но не знаю, получится ли. Оправдание жертвам для очистки совести какое-то есть, – заговорил Горячковский. – Чёрное и Балтийское море блокированы турками и немцами, а здесь незамерзающий выход в мир. Спасение для родины. Только боюсь, что такое окно после окончания этой войны понадобится России ещё не раз.
*

1941 г.

Железнодорожный узел в средней полосе СССР забит составами с машинами и станками. Немецкие бомбардировщики, отогнанные нашими редкими истребителями, только что улетели. Есть несколько попаданий бомб в здания. Горят несколько вагонов, но маневровый паровоз уже тащит их прочь от составов. Начальник станции покинул свой кабинет и расположился в диспетчерской вышке. Сюда протянуты полевые телефоны с путаницей проводов от всех железнодорожных служб. Начальник станции и главный диспетчер почти непрерывно хватаются за трубки.
– Иванов, какого чёрта ты не отправляешь литерный? – орёт в трубку начальник станции. – Что-что? Нет паровоза? Да ты знаешь, что будет, если мы не отправим поезд, за прохождением которого следит сам Лаврентий Павлович? Вот-вот. Отцепляй любой паровоз, и чтобы этого литерного здесь и духу не было через пять минут.
Внимательно смотрит в бинокль за передвижениями.
– Семён, – обращается он к главному диспетчеру, – литерный пошёл. Отправляй все составы с разрывом две минуты. Нужно очистить станцию до следующего налёта. Цепляй к каждому по несколько вагонов от состава без паровоза.
– Перегруз будет.
– Плевать! Лишь бы с места сошли. Распорядись, чтобы ко второму маневровому паровозу прицепили пару любых пустых вагонов и поставили его за водокачкой.
Работники сортировочной станции своё дело знают, и работа идёт споро. Состав за составим покидают станцию и она постепенно пустеет. Начальник станции удовлетворённо хмыкает.
– Я боялся, что нас захлестнёт, но больше ничего не прибывает. Наверное, Белогрибицу немцы уже заняли. Вот и не бомбят нас больше. Опасаются трахнуть по своим. Значит нужно ждать их с минуты на минуту. С севера стрельбы не слышно. Наши либо отошли, либо не отойдут уже никогда.
Загудел телефон.
– Что тебе, Фёдор? Вы ещё здесь? Давно уже должны быть за водокачкой. Что-что? Какой диверсант? Минировал поворотный круг? Он что, дурак что ли. Немцы вот-вот будут здесь. Зачем им взорванный своим же диверсантом круг? Вот мы сами его взорвём. Особисты? Где я тебе их возьму? Они все ещё вчера смылись. Ставьте своего диверсанта к стенке и бегом за водокачку!
Загудел другой телефон.
– Что капитан? Танки? Сейчас взгляну в бинокль. Да, вижу. Идут прямо по главному пути. Как войдут на станцию, то всё взрывайте к чёртовой матери вместе с ними. Мы побежали, и будем ждать вашу команду за водокачкой.
Бросил трубку и огляделся.
– Что вы на меня так смотрите? Делать нечего? Давайте и мы удирать.
Десятка три железнодорожников сгрудились у маневрового паровоза с двумя вагонами, стоящего за станцией и напряжённо вглядываются назад.
– Вон уже немцы показались! – выкрикивает кто-то. – Чего наши медлят?
Они не медлили, а рванули в самый раз. Станция словно взлетела вверх и с грохотом упала вниз в туче дыма и пламени. Водонапорная башня подскочила на месте и рухнула грудой кирпичей. Через пару минут стало видно отделение сапёров, бегущее от станции изо всех сил. Бросились к вагонам. Маневровый паровозик так резко рванул с места, что беглецы схватились друг за друга, чтобы не упасть. Хотя никакой погони и в помине нет. Паровозик мчится вперёд, мелькают столбы, проносятся мимо уже редко стоящие избы окраины городка.
– Слава Богу, пронесло. Вовремя соскочили, – произнёс кто-то из железнодорожников. – Правильно сделали, что семьи ещё позавчера отправили.
– Не всем так везёт, Петрович, – ответил начальник станции. – Хорошо армейские предупредили, когда уходят. А так бы мы со всеми эшелонами оказались в ловушке, отправляя поезда по всем инструкциям даже военного времени. Успели мы подготовиться к дёру. И то едва-едва не попались
Если высунуться из вагона, то виден всё уменьшающийся столб дыма и пламени на том месте, где много лет возводили станционные строения, депо и укладывали пути. Настроение подавленное. Вдали показалась простой проходной полустанок без перрона. Хвостов ушедших составов так и не видно. Дойти до полустанка не успели. Он неожиданно взлетел на воздух. Скрежет тормозов, свалка из упавших тел.
– Ну и сволочь же и трус этот Лука Семёнов! – со злобой прокричал главный диспетчер того, чего уже нет. – Не дождался, пока мы проскочим. Его же предупреждали по телеграфу.
– Высаживаемся! – скомандовал начальник станции без станции. – Будем пробираться к своим пешком по путям, а если станут нагонять, то лесами. Уже вечереет. Будем надеяться, что составы хотя бы частью за ночь уйдут от юнкерсов. Вот если уж доведётся встретить как-нибудь моего коллегу Луку ещё раз, то от души ему рожу начищу. Давайте за мной!
И первым выпрыгнул из вагона.
*

1984 г.

Кирилл постоял, послушал как красиво и витиевато железнодорожное начальство и партийные работники прославляют на собранном митинге день открытия сквозного движения на Байкало-Амурской магистрали. Народа собралось порядочно. Восторги и аплодисменты обеспечены, но Кирилла не покидает ощущение нелепой, наигранной театральности действия. Словно кто-то ёрничает по поводу проделанной большой, тяжёлой и полезной работы. Отошёл от толпы, и устроился на скамеечке в небольшом скверике, из которого хорошо видны и рельсы с проносящимися составами, и здание вокзала с буквами "Тында" на фасаде. Кто-то подсел рядом.
– Тоскуешь, – прозвучал вопрос знакомым голосом.
– Не без того, Витя. Нам с тобой уже по сорок и должности занимаем на дороге не малые, вполне спокойные, а тянет в юность с её тяготами и беспокойством. Помнишь, как мы начинали на голом месте?
– Ещё бы! Две халупы среди леса, сколоченные из досок, громкоговоритель на столбе, играющий песню про голубые города и бешеное комарьё в воздухе.
– Вот-вот, комарьё. Немногие выдерживали. Через месяц от нашего студотряда осталась едва ли четверть, а мы вот застряли тут насовсем.
Виктор захохотал.
– Это ещё что. Немалый отряд наших собратьев-студентов из Венгрии испарился весь целиком буквально через неделю.
– Помню эту историю. Они всё спрашивали, а где врач. Хотели прикинуться больными что ли? То, что никакого врача нет, а есть только медсестра годная лишь на то, чтобы наложить повязку на порезанный палец, их просто убило.
– Да, была медсестричка. Довольно завидная особа. Я только на неё нацелился, так и она исчезла, а вместо неё появился медбрат. Частенько бродил подшофе, хотя на БАМ спиртных напитков не завозили. Знаешь что? Давай-ка трахнем по чуть-чуть в ознаменовании "золотой стыковки".
– Куда пойдём? К Кларе?
– К кому же ещё? Она ведь из наших аборигенов стройки, как мы с тобой.
Друзья направились в вокзальный буфет, Девушка за стойкой, узрев их, что-то крикнула в открытую дверь у неё за спиной. В проёме появилась довольно дородная, блондинистая дама лет сорока, тщательно следящая за своей внешностью.
– Ой, кого я вижу! Ребятки. Не забыли меня или перекусить заглянули? Сегодня котлетки вполне съедобные с картошечкой.
– Котлетки? Это бы нам на закуску. Здравствуй, Клара.
– Какую закуску? У нас ведь спиртного не подают или у вас с собой? Ой, поняла. Пройдёмте в мой кабинетик.
Кабинетик маленький и уютный. Бумаги мигом убраны с конторского стола. Появилась на свет бутылка водочки, маленькие стаканчики, колбаска, сыр, хлеб и, конечно же, котлетки.
– Вот, всё чем богата. Буфет всё же не ресторан. Ой, себе-то стаканчик забыла. Ведь сегодня праздник, который мы начали готовить чуть ли не двадцать лет назад совместно с комарами.
Виктор засмеялся.
– Кирилл тоже сегодня про тех комаров вспомнил. Сильную память они о себе оставили. Ну что, я разливаю. Чокнемся за старую дружбу.
Выпили.
– Котлетки-то и в самом деле недурные. Кто их делал?
– А кто может, Витя? Конечно мы с Катенькой. Жаль она за стойкой, а так бы пригласили в нашу компанию.
– Согласен. Мог бы и догадаться по вкусу. Ведь ты и тогда нас всех кормила.
– А также обстирывала и обшивала, – добавил Кирилл.
– Знаете, мальчики, стирать и готовить я ведь училась на вас, когда, не имея ни опыта, ни специальности, сбежала на БАМ от постоянно пьяных родителей. Страшно было, но сбежала и не жалею даже с учётом комаров. Знаете, я тут нашла интересную книжонку о железных дорогах России. Оказывается, что БАМ начали планировать строить ещё при царе в тысяча девятьсот шестом году, а мы вот себя воображаем первопроходцами.
– Верно, – подтвердил Виктор, – было такое дело. А вот строить-то начали лишь где-то в тридцатых силами заключённых. Мы лишь продолжили их дело. Выпьем по второй за упокой их душ? Наливаю. Вчера ко мне в ремонтный цех пришёл наниматься слесарем один симпатичный парень. Он всерьёз верит, что приехал на ударную комсомольскую стройку. И это-то посреди города да с многоэтажным общежитием. Я обхохотался, когда он вышел, и принял на работу. Кирилл, ты о чём задумался?
– О паровозах. Был не так давно в отпуске у своих родственников под Харьковом. Впервые в жизни увидел живой паровоз. Точно-точно, совсем живой. Сидя здесь у магистрали с тепловозами и электровозами, никогда не поверишь, что машины могут быть живыми. Представьте себе махину с красными колёсами в твой рост с множеством рычагов, шатунов и ползунов между ними. Внутри махины что-то шипит и булькает. Под брюхом колосники с горящими за ними с гулом углями. Когда такая махина, натужно пыхтя и грохоча, излучая жар, проносится мимо тебя, оставляя за собой шлейф дыма и ни с чем несравнимый запах гари, то проникаешься восторгом и почтением к делу рук человеческих.
Виктор встряхнул бутылку.
– Красиво и пафосно ты описал тяговый состав древности. Давайте допьём за своё здоровье. Осталось по капельке.
Клара глубоко вздохнула.
– Как думаете, мальчики, БАМ когда-нибудь кончится?
– Никогда, – чокаясь, хором ответили оба мужчины.
*

3000 г.

– Перед вами схема и действующая модель железной дороги Москва – Австралия через центр Земли, – вещает приятным мужским голосом робот-гид музея железных дорог. – Как видите, начинается дорога с горизонтального пути под небольшим углом, уходящим в подземный тоннель. Затем угол всё более и более становится крутым до тех пор, пока поезд не начинает падать вертикально вниз. При падении поезд набирает достаточно энергии, чтобы, пройдя центр Земли, начать подниматься к поверхности планеты по инерции уже в другом полушарии.
– Набранной при падении кинетической энергии недостаточно, чтобы преодолеть сопротивление потенциальной при подъёме, – заявил какой-то научно подкованный экскурсант.
– Совершенно справедливо, господин с голубыми волосами, недостаточно, – ответил робот-гид. – Давайте посмотрим на конструкцию самого состава из вагонов. Как видите, его форма обычна для сверхскоростного поезда, но под вагонами установлены устройства перенаправления гравитации, которые при любом положении поезда всё находящееся внутри вагонов, такое как люди или грузы прижимают к низу, полу вагонов. Так что никакого дискомфорта человек не ощущает на всём пути, а грузы остаются на месте. Последний вагон поезда совсем не вагон, хотя и похож на него. Это сверхмощный реактивный двигатель. Он включается в тот момент, когда инерция на вертикальном подъёме грозит исчерпаться. Таким образом, поезд и оказывается в горизонтальном туннеле по другую сторону Земли и может двигаться уже обычным порядком.
– Господин робот-гид, а сколько времени длится вояж из Москвы в Австралию?
– Около трёх часов, дама с перепутанными волосами.
– Такой поезд через центр Земли можно запускать и в космос?
– Совершенно справедливо, господин совсем без волос, можно и в космос при соответствующей реконструкции, но не нужно.
– Почему?
– В космосе уже не будет проходного тоннеля для поддержки постоянного давления и температуры вокруг поезда, а в космосе, говорят, очень зябко. Я бы туда не полез. Нет, лучше отправляться за атмосферу обычными космическими судами. Есть ещё вопросы?
– Есть.
– Слушаю вас, дама с перепутанными волосами.
– А насколько безопасно отправляться в Австралию на таком поезде?
Робот-гид замолк. Разноцветные лампочки на его груди вдруг стали перемигиваться с невообразимой быстротой. Такой впечатление, что программа управления роботом борется сама с собой между обязанностью честно ответить на вопрос и запретом что-то разглашать. Через некоторое время лампочки перестали мигать и грубый, безжизненный, металлический голос со скрипом произнёс:
– В моём распоряжении таких сведений нет, а вам, дама, следует причесаться.