Настя
Из жизни путевой обходчицы
          Когда-то мама рассказала мне историю, которую она слышала от своего отца, моего деда Хасяна (в деревне его звали дедом Василием). После ранения в его третьей по счёту войне (до того он прошёл  гражданскую и финскую) его окончательно списали в трудармию. До самого конца войны деда дома не было, он работал на строительстве оборонных объектов. Вместе с ним был там товарищ, с которым он сдружился за время работы. Звали его Андреем. Тоже после ранения, но моложе деда.
          Познакомились они у фельдшера, куда во время осмотра плохо заживающей дедовой раны привели молодого человека со странным, отрешённым выражением лица и судорожно сцепившимися руками. Это и был Андрей. Несколькими месяцами ранее у него случилось большое горе: ему сообщили, что во время бомбёжки его дом сгорел дотла, а вся семья погибла. И жена, и дети. И остался он один, без родных. В те годы такое было, увы, не редкостью. Вот и у путевой обходчицы Ольги схожая беда. На мужа пришла похоронка, а ребёнка у них так и не было, не успели…
          Горе сближает людей. Особенно, когда они остаются совершенно одни. Так незаметно Ольга и Андрей сошлись и стали жить вместе. Прошло некоторое время, и на железнодорожную станцию прибыл поезд с детьми-сиротами, собранными из разных мест. Время было очень тяжёлое. По каким-то причинам поезд застрял, а кормить детей стало нечем. Власти  обратились к местным жителям с предложением взять к себе хотя бы по одному ребёнку.
          Ольга, посоветовавшись с Андреем, ребёнка решила  взять. Она хотела девочку. Пересмотрела всех детей и выбрала ту, которая почему-то запала ей в душу – маленькую Настю. Но Настя была не одна, у неё был младший братик, Ванечка. Девочка смотрела большими, умоляющими глазами на тётю Олю и держала за ручку братика. Она сказала, что без него не пойдёт никуда. Но женщина не посмела нарушить уговор с Андреем. Вечером она сообщила ему обо всём. Андрей сказал, что, ладно -  одного, но двоих ребятишек им не прокормить. Придётся искать другую девочку. Однако сколько бы Ольга ни ходила к сиротам, ни к кому другому у неё душа не лежала. А зачем брать в семью, если не по душе? Но однажды она решилась: будь что будет, заберёт обоих, не станет их разлучать. И забрала.      
          Дома к вечеру она велела детям залезть на печку и сидеть за занавеской, пока она  не переговорит с Андреем. Наконец, пришёл уставший, голодный Андрей. Ольга решила, что сначала накормит мужа, а уж потом обо всём расскажет, но он уже заметил странное шевеление на печке за занавеской.  Не успел Андрей сделать и шага, как оттуда с криком бросились ему навстречу худенькая большеглазая девочка и её громко плачущий братик: «Папа! Папочка! Родной! Миленький! Ты нашёл нас! Родненький наш!..»
           Заключив детей в объятия, Андрей, словно поражённый громом, стоял посреди избы. Его  сцепившиеся руки не удавалось разжать ещё несколько часов.
          Это действительно были его родные дети…
Ирисовые степи
Хакасия и Красноярский край – не просто соседи. Столетиями люди, селившиеся в этих местах, собственно, и не отделяли  ни судеб своих, ни истории своей друг от друга.  И до сей поры оно как-то так сложилось: только наступит  жаркое лето, как целыми табунами спешат  автомобили с красноярскими номерами к хакасским  озерам Шира и Белё или мимо них к южным красноярским Ермаковскому да Шушенскому районам  на отдых. Да и по служебным надобностям не мы ли то и дело устремляемся на юг - то в хакасский Абакан, то в близлежащий к нему красноярский Минусинск?
Ну, что я о других? Со мной-то ведь то же  самое было: то на отдых поедешь, то по работе надо. И вот от одной из служебных таких поездок остались у меня на всю жизнь  волшебные воспоминания.  Захочу о чём-то хорошем подумать, закрою глаза, зажмурюсь и снова вижу…
Ехал я поездом – простым, не скорым. Когда поезд нескорый, многое можно в дороге увидеть такого, чего на скором поезде – пролетишь и не заметишь никогда. Был самый конец мая. Поезд  после  Ачинска свернул к югу. Он и до Ачинска не шибко спешил, ну, а после… Про такое говорят, вспоминая некогда популярный мультфильм, – «поезд из Ромашково». Это  когда, где собака залаяла – там и остановка. И вот  в вечерних сумерках уже среди голых хакасских холмов выплыла навстречу несуетному моему поезду железнодорожная станция со сказочным названием «Сон».
Помню, на станции  торговали пирожками и молоком местные бабушки. Поскольку станция называлась так странно, то и всё местное казалось мне таким же: сонные бабушки, сонные собаки, да и поезд, минующий  хакасские степи сквозь, так сказать,  сон. Но самыми сонными были  пирожки. Только во сне могли привидеться  такие пышные пирожки столь чудовищных размеров!  По виду  все они были обычными жареными пирожками с картошкой и капустой. Но по размерам – скорее  больше гармонировали бы с мамонтами, а не людьми. Чуть ли не до полуметра в длину каждый! Я не знаю: может быть, у них просто тесто было такое сонное, что продолжало  неуклонно раздуваться и разрастаться даже в кипящем масле? Никогда в жизни – ни до, ни после -  я не видел больше ничего сходного по размерам с теми пирожками!
Не доев  и до половины один-единственный пирожок и запив его несколькими глотками сонного молока, я, разумеется, тут же уснул. Проснувшись ранним-ранним утром в абсолютно спящем поезде где-то посреди чуть всхолмлённой бескрайней хакасской степи,  естественно, потянулся к окну. Раз  у меня «поезд из Ромашково», то, как бы, пора и рассвет встречать! Отодвинул занавеску, взглянул на степь и мысленно, чтоб не разбудить соседей по вагону,  ахнул! Про то, что где-то в южных степях каждой весной сплошным ковром зацветают  алые маки – слышал. Даже видел в каком-то фильме. Про то, что в других степях повсюду цветут дикие тюльпаны, тоже знал. Но тут!.. Степь не алела маками и не  пылала от жёлто-красных тюльпанов  -  степь была аметистово-фиолетовой. Как космос. Как небо в горах! Она цвела ирисами. Цветами, которые я до той поры считал  прихотливой и исключительно садовой культурой.
Ирисам не было ни конца, ни края! Свежий утренний ветер  шевелил нежные цветы, и оттого вся степь казалось живой, дышащей, чувствующей нечто такое, что даже и вовсе нам, людям, недоступно. Так хорошо, так привольно было на душе от всего этого!  
Вот с той поры, как захочу себе настроение поднять, так зажмурюсь  крепко-крепко, притихну и смотрю на волшебные ирисовые степи. Долго-долго смотрю.
Случай в поезде
В жизни должно быть что-то неуловленное, непросчитанное заранее, непредусмотренное инструкциями и циркулярами. То, без чего она, честно говоря, и не жизнь...
Лёжа на нижней полке купейного вагона поезда 076, в который погрузился за пять минут до полуночи, он долго благодушно философствовал о  смысле жизни. Так и не заметил, как заснул под монотонный перестук колёс...
Вот и ночь прошла. Ну, что в поезде в наше время  может быть особенного? Расписание известно. Остановки лимитированы. Пассажиры исчислены. Проводница на входе в вагон даже билета не спрашивает, у неё все ходы в сотовом записаны: кто и когда сядет, кто и где выйдет. Никакой романтики! Он вздохнул и повернулся на другой бок.
Какое-то неудобие при лежании с правой стороны возле паха. Повернулся в другую сторону. Неудобие не исчезло. Встал. Поход в туалет завершился ничем, зато неудобие превратилось в ноющую боль. Второй поход, а затем и третий тоже ни к чему не привели. Боль лишь усилилась и стала отзываться уже по всему низу живота. Лежать по причине боли стало вообще невозможно. С трудом стоя в раскачивающемся под ногами коридоре, он заметил проводницу, занимавшуюся уборкой в другом конце вагона. Знаком поманил её к себе. Она тут же подошла. Показал, где болит, и что ему плохо. Обещала помочь.
Лежать он больше не мог. Сидеть из-за боли  тоже. Стоять - чуть терпимей, но не долго. Не сразу заметил, что стонет. Вернулась проводница с растерянным начальником поезда . Тот обещал принести свою ношпу и сообщил, что дежурного врача в поезде нет. Вызов скорой затягивался. До большой станции ехать было примерно три часа. Но всем столпившимся возле купе, где глухо стонал больной, пассажирам, проводникам и проводницам, начальнику поезда, да и самому больному была понятна бессмысленность  слов "три часа", потому что нечто непоправимое случилось бы гораздо раньше этих трёх часов до города с больницами и врачами.
Проводницы побежали по вагонам опрашивать пассажиров: есть ли среди них медики. Больной уже не говорил, только стонал. В действительно экзистенциальные моменты жизни человек не в состоянии что-либо произносить или писать. Начпоезда принес ношпу.  Пришли три женщины, имевшие по их словам отношение к медицине. Одна врач. Педиатр. Преподаёт в колледже. Едет в ближайший город. Другая - медсестра. Третья неизвестно кто. Врач дала обезболивающее кетонал, объяснила окружающим, что у больного, скорее всего, почечные колики...  
Медсестра постоянно спрашивала о давлении и безуспешно пыталась его измерить.  Сухонькая в интеллигентских очочках врач держала больного за руку, словно заговаривая боль. И та постепенно начала утихать. Поезд затормозил у небольшого разъезда. Через минуту в купе протиснулась врач скорой помощи - в соответствующей одежде с чёрным платком на русоволосой голове. Врач-пассажирка объяснила ей ситуацию. Больному поставили два обезболивающих укола. Вскоре он успокоился, затих и заснул, не заморачиваясь более мыслями о непредсказуемости жизни.

На  Дальний Восток
За окном ночного поезда грациозно сверкали пятки разбегающихся мыслей о прошлом. Но туда никто не вглядывался, все спали, как бы углубившись в чтение того, что написано на роду. Дверь купе в очередной раз пошатнулась, ударившись о металлический косяк, словно выронив нечто невидимое, но слишком тяжёлое из гремучей памяти вагона. Ещё раз. И ещё. За окном вспыхнул прожектор безымянного полустанка и медленно погас, растворившись в мутном воздухе задыхающегося от пыли и собственных испарений спящего купе. Поезд дёрнулся куда-то, но тут же затих, прислушиваясь к тому, что беспокойно дышало, хрипело, храпело и причмокивало в его богатом разношёрстном внутреннем мире.
Издалека послышался протяжный вой его стального собрата. Земля содрогнулась. И потекли мимо дремлющих окон встречные стремительные вереницы пяток, сверкающих мыслями о прошлом, которого, впрочем, некому было видеть. Полустанок исчез. И сразу же вернулась темнота, то плещущая, то мелко пляшущая, словно чайная буря в недопитых с вечера стаканах.