БЕСПОКОЙНЫЙ ПАССАЖИР

Мокрый липкий снег, швыряемый лютым северным ветром,  бесформенными сероватыми комками безнаказанно налипал на толстые стекла беззащитных вагонов и искажал окружающую действительность. Теперь сквозь мутную пелену залепленных окон угадывался лишь нечеткий контур некогда стройного здания вокзала, затканного снегом перрона, и тех редких, припорошенных снегом смельчаков, что отважились в такую погоду проводить своих близких до самого вагона. Но вот громкоговоритель стих, и электричка плавно тронулась с места, увлекая за собой заснеженные вагоны, унося их в сгущающиеся сумерки, терзаемые косыми зарядами затянувшейся метели.
Неожиданно последняя дверь в последнем вагоне беззвучно распахнулась и из снежного крошева во внутрь  ввалился густо осыпанный толстым слоем белой каши что-то тихо бурчащий себе под нос человек. Не обращая внимания на редких пассажиров, усиленно жавшихся к обустроенным под скамейками обогревателям, он с нарастающим шумом и какими-то утробными воплями и фырканьем принялся стряхивать с себя куски снега прямо на пол. При этом то, потряхивая одновременно руками и головой, укрытой просторным капюшоном, то прыгая на месте, с грохотом опуская тяжелые ботинки на мокрый от упавшего с него снега и воды пол. Этого ему показалась мало, и он принялся еще и интенсивно приседать и хлопать себя руками по намокшим ляжкам, затянутым в узкие черные брюки.
Вдоволь напрыгавшись и намахавшись руками, ногами опоздавший пассажир с шипящим треском стащил себя черную болоньевую куртку, явив миру копну смоляных кудрявых волос, туркменской папахой возвышающихся над смуглым упитанным лицом с крючковатым тонким носом и темными, словно маслины, живыми блестящими глазами, под густыми «брежневскими» бровями. Роста он оказался среднего, плотно сбитый, с наметившимся брюшком, заметно выделяющимся под мохеровый серым свитером с высоким воротником, полностью прикрывающим заросшим антрацитной щетиной горло. Стянув с себя куртку, чернявый ухватил ее руками за плечи и два раза с силой стряхнул остатки воды в сторону входной двери. Затем резко обернулся по сторонам, и, быстро пробежав глазами по вагону, выбрал свободное место напротив средних лет мятого вида мужчины с пышными седыми «моржовыми» усами, толстыми сосульками спускавшимися на его мясистый подбородок. Неспешно, вразвалочку подошел к нему и, не спросясь разрешения, с вызывающим грохотом плюхнулся на пустующую лавку.
Мужик поморщился, но ничего не сказал, а, оправив рукой усы, извлек из большой черной сумки, стоящей рядом, свежую «Комсомолку», медленно развернул газету и углубился в чтение. Чернявый покрутил еще пару раз по сторонам головой, и, чуть привстав, повесил мокрую куртку на специальный крючочек, расположенный над его головой, прямо над окном вагона. С куртки тут же закапало вниз, и остатки снежной влаги стали просачиваться на пол, образуя грязноватую лужу, грозящую сместиться в сторону читателя «Комсомолки». Моржеус сделал вид, что не заметил сего факта и с фальшивым интересом продолжил изучение прессы.
- Дяденька, а вы не будете против, – без предисловий, звонким настойчивым голосом прервал его увлекательное чтение чернявый сосед, – если я сниму ботинки?
- А зачем же ты их снимешь? – Моржеус с изумлением посмотрел на него поверх газетной страницы.
- Как зачем? – собеседник расширил веки, радостно сверкнув темными глазами, скребя грязными пальцами недельной давности щетину цвета воронова крыла на пухлых щечках. – Мокрые они. Я же весь промок. Чуть ли не насквозь. Вот хочу обсушиться, а под вашей лавкой, как раз печка горячая.
- Ну, сними, – пожал плечами мужик и вновь зарылся в газету, – обсушись.
Чернявый, громко насвистывая какую-то озорную мелодию, склонился к армейского вида ботинкам с высоким верхом и под стук колес принялся со знанием дела развязывать намокшие шнурки. Справа узел поддался легко, чего не скажешь о левом. Провозившись минут пять, он негромко выругался и, порывшись в заднем кармане брюк, вытащил перочинный нож. Чуть поколупался и выдвинул небольшое шило и уже им начал терзать несговорчивый узел. Вскоре его труды оказались вознаграждены, и он с облегчением скинул с уставших ног осклизлую обувь.
- Эй! Это что такое?! – Моржеус отложил в сторону газету и  в упор уставился на нахального соседа, бесцеремонно протянувшего свои уставшие стопы, одетые в рваные  шерстяные вязаные из грубой синей  пряжи носки, точно к нему под лавку, поближе к источающему жар калориферу.
- Что, не видите? Ноги грею,-  спокойно ответил чернявый, подпинывая правой ногой и туда же ботинки.
- Ты когда последний раз свои носки стирал? – срываясь на визг, заголосил Моржеус, демонстративно зажимая нос левой рукой и по-рачьи тараща увлажнившиеся от слез глаза.
- Фу-у-у! Это что такое! Боже ты мой! – стали на них оглядываться и другие пассажиры, привлеченные небывалой удушливой силы запахом, исходившим от вытянутых ног чернявого.
- Так! Немедленно пересядь в другое место! – запротестовал Моржеус, утирая носовым платком сбежавшие из уголков век прозрачные капли.
- А с чего это вдруг? – заупрямился чернявый, растянув свои фиолетовые толстые губы в надменной улыбке, сверкнув жемчугом зубов.
- А с того, что воняет уж дюже от тебя! Пересядь!
- И не подумаю! – убрал с лица улыбку обладатель ароматных носков. – Я такой же пассажир, как и вы! И имею право сидеть там, где захочу! Это общий вагон! Тут нет мест! А если вам что-то не нравится, то сами можете пересесть на любое другое свободное место!
- Я? – изумился Моржеус. – Это я должен пересесть?! Ну, наглец! А ничего, что я первый тут сел?
- Ничего, – невозмутимо подтвердил чернявый и большим пальцем правой стопы поправил стоящий у калорифера ботинок.
- Да, ты…. Да, ты…. Да, – начал хватать ртом воздух Моржеус, слегка напоминая выброшенную на берег рыбу, – да…
- И попрошу мне не тыкать! – грозно предупредил чернявый, сдвинув к переносице пушистые смоляные брови.
- Ой, мужчина, да не связывайтесь вы с ним! Не видите, кто это? – закудахтала ближайшая от них сморщенная старушка, сидевшая, напротив, но в другом ряду.
- Это же цыган! Они до того наглые ребята! – поддержала ее пожилая женщина вцепившись одной рукой в стоящую возле себя в проходе огромную видавшую виды клетчатую багажную сумку на маленьких обшарпанных колесиках.
Цыган тряхнул кудрями и  демонстративно отвернулся к окну, словно речь шла совсем не о нем, а о ком то другом и замурлыкал мажорный мотивчик. Моржеус вдохновленный поддержкой соседей продолжил наезд на нечистоплотного попутчика:
- Эй, ты чего отвернулся? Ты слышишь, что тебе люди говорят? Убери ноги и надень ботинки! Воняет же!
- Тирлим-бом-бом! Тирлим-бом-бом! – с отрешенным видом продолжал напевать чернявый разухабистую мелодию, не отрывая безучастного взгляда от залепленного снегом окна.
- Эй, да вы посмотрите на него?! – внезапно взвился Моржеус, с надеждой оглядываясь по сторонам, ища бегающими глазками поддержки у остальных пассажиров. – Он еще и поет!
- А что, у нас  в стране пение под запретом? – цыган круто отвернулся от окна и стал буравить Моржеуса пристальным взглядом, сузив маслины глаз.
- Парень, ты что, не понимаешь, что от твоих ног реально воняет? Что ты всех здесь раздражаешь? Тебе самому-то не противно? – попытался смягчить ситуацию Моржеус.
- Мне, нет! – он с интересом посмотрел  на свои ноги, словно видел их первый раз в жизни, и с важным видом пошевелил пальцами сразу на обеих стопах,  да так неистово, что все ближайшие соседи сразу же отшатнулись, а Моржеус картинно замахал у своего носа сложенной веером газетой. – Я же предложил: если вам что-то не нравится, то пересядьте!
- Ах, ты, сволочь малолетняя! – взревел мужик и, вскочив на ноги, с силой пнул стоявшие под лавкой мокрые ботинки чернявого, отчего они одним махом переместились метра на два вперед и, ткнувшись грязными носками в чей-то выставленный в проходе баул, остановились в движении.
Моржеус не успел еще закрыть мокрый от слюней рот, как пущенная сильной рукой его безразмерная походная сумка отправилась в противоположном направлении, с грохотом шлепнувшись на затоптанный пол.
- Ты что творишь, сопляк? – как-то жалобно простонал Моржеус и с ненавистью посмотрел на противника.
- Дядя, ты сейчас следом отправишься! – ледяным тоном пояснил стоявший уже напротив него чернявый и, смерив Моржеуса презрительным взглядом, нехорошо так улыбнулся. По всему было видно, что цыган ни капельки не боялся своего визави, чего не скажешь о Моржеусе.
Бедняга как-то сразу сник и на его покрывшемся мелкой испариной багровом лице появилось что-то жалкое наподобие улыбки. Он снова обернулся по сторонам, ища поддержки у окружающей публики. Но те пассажиры, что еще две минуты назад дружно возмущались и морально поддерживали Моржеуса, как-то все разом сникли и перестали интересоваться набирающим обороты конфликтом. Стали делать вид, что ничего из ряда вон неприличного в вагоне не происходит.
- Так, граждане, приготовим билетики и проездные документы! – донесся глухой казенный голос в самом конце вагона.
Моржеус сглотнул накопившуюся во рту слюну и с надеждой посмотрел на приближающихся контролеров. Их, как правило, всегда сопровождали охранники или наряд полиции. Цыган убрал с лица нахальную улыбочку и, спокойно обогнув застывшего столбом Моржеуса, неспешно подошел к своим осиротевшим ботинкам, оставляя влажными носками мокрые следы на обсохшем полу. Подобрав отсыревшую обувь, он с показным достоинством  вернулся назад и, одарив скандалиста совсем недружелюбным взглядом, принялся не спеша натягивать ботинки на распространяющие удушливую вонь ноги.
- Здравствуйте! Предъявите, пожалуйста, ваш билет! – довольно вежливо попросила подошедшая к ним тетенька-контролер, дородная такая дама в форменной одежде с усталым лицом и тяжелыми руками. – Приятного пути! – кивнула она Моржеусу, хлопнув на его билете маленький круглый штамп. – Ваш билетик? – тетя надвинулась  на занятого завязыванием шнурков цыгана.
- А у меня нет билета, – мило улыбнувшись, безмятежно ответил чернявый, продолжая неспешно вязать бант на последнем шнурке.
- Тогда платите штраф! – также мило ответила контролер, блокируя пути отступления выявленному  «зайцу» своим мощным станом.
- А у меня и денег нет!
- Тогда вам придется сойти на ближайшей станции.
- Во, дает! У него еще и билета и денег нема! – очнулся Моржеус и вдохновленный видом стоящего рядом с контролером дюжего охранника с тяжелой резиновой дубинкой на поясе, вновь повел атаку на своего врага. – Он еще и сумку мою в проход швырнул! Вот гад!
- Кто гад?! – неожиданно взвился чернявый и, сорвавшись со своего места, крепко ухватил Моржеуса за грудки. – Ты чего ко мне всю дорогу цепляешься?! Чего все прикапываешься?! Может, выйдем в тамбур? Поговорим, что почем?
- Граждане, да что же это такое делается?! – истошно заголосил Моржеус, пытаясь отцепить сильные смуглые пальцы, надежно схватившие ткань его засаленного пиджака. – Убивают при всем честном народе! А никто даже в ус не дует!
- Кто тебя убивает? – цыган презрительно скривил лицо и отпустил Моржеуса, толкнув его напоследок на придвинувшегося поближе охранника. – Ты же ссыкун! Смотри не обмочись!
- Это ты хочешь в тамбур прогуляться? – охранник бережно усадил побледневшего, жадно хватающего онемевшим ртом воздух  Моржеуса на свободное место и, приблизившись в плотную к чернявому, растянул тонкие сжатые губы на широком загорелом лице.
- Хочу!
- Пошли!
Здоровенный секьюрити каким-то неуловимым движением ловко заломил чернявому правую руку за спину и, развернув его лицом к тамбуру, легонько подтолкнул  коленом под зад к входной двери. Цыган сморщился, заскрежетал зубами, и попытался вывернуться из западни, но широкая ладонь с синеватой надписью на мясистом ребре «За ВДВ» нежно надавила ему на спину, и он покорно пошел вперед, расширяя ноздри и бормоча какие-то проклятия на незнакомом языке.
Моржеус трясущимися руками подобрал валяющуюся в проходе сумку и опять уселся на свое место. Вскоре охранник один, без цыгана, вышел из тамбура, вразвалочку подошел к тому месту, где недавно сидел чернявый и, сняв его, не успевшую просохнуть куртку с крючка, вернулся назад.
- Ну, что Витя, все в порядке? – спросила у него контролер, все еще продолжавшая стоять в проходе возле разволновавшегося Моржеуса.
- А то! – улыбнулся широкоплечий Витя. – Куда он денется? Чего-то там попытался покачать права, но я ему живо объяснил политику партии и народа.
- Думаешь, поможет? Я этого фрукта уже не в первый раз здесь вижу! Весьма наглый субъект! Его еще хрен выкуришь из состава!
- Да брось! – лениво махнул кистью-лопатой здоровяк Витя. – Сейчас вот-вот будет станция, и я этого деятеля ссажу с поезда! Вот только курточку ему отдам, чтоб не замерз! Ха-ха-ха!
Электричка плавно замедлила ход, остановилась. И в наступившей тишине было явственно слышно, как охранник Витя ссаживал из вагона безбилетного пассажира.
- Эй, давай полегче! А? Что, такой здоровый, да? Так все можно?
- Ты, это… не шуми. Купи билет и езжай себе спокойно.
- На что купить?!
- Это твои проблемы! Без билета нельзя!
Поезд тронулся также незаметно, как и остановился. Все в вагоне облегченно вздохнули и  с уважением посмотрели на вернувшегося из тамбура раскрасневшегося амбала Витю. Больше всех казался счастливым повеселевший Моржеус. Он вальяжно развалился на скамейке и с шуршанием извлек из чрева испачканной с одного бока сумки газету и, открыв недочитанную страницу, поднес ее к подслеповатым глазам. Охранник по-приятельски  подмигнул Моржеусу и, ускорив шаг, присоединился к тетеньке-кондуктору, отправившейся дальше в глубь состава.
Вагон слегка покачивало в такт мерно стучавшим по заиндевелым рельсам, набиравшим все больше и больше обороты тяжелым колесам. Пассажиры в вагоне окончательно расслабились и предавались вынужденному безделью. Кто, прикрыв глаза, подремывал, привалившись боком к промерзшим окнам, запорошенным непрекращающимся падать сероватым снегом, кто, позевывая, читал взятую в дорогу книгу, кто откровенно развлекался, глядя в мерцающий холодным светом экран мобильного телефона. Моржеус отложил газету в сторону, порылся в своей многострадальной сумке и извлек из нее увесистый бутерброд, с толстым слоем вареной колбасы заботливо помещенной на кусок белой булки.
Глубоко вздохнув, Моржеус широко раскрыл рот и жадно отхватил крупный кусок от своего бутерброда. После, неприлично чавкая, принялся тщательно пережевывать его плохими зубами, нещадно орошая усы, пиджак и коленки мелкими крошками. Старушка, владелица клетчатой багажной сумки на колесиках, что еще совсем недавно благоволила Моржеусу, брезгливо поморщилась и демонстративно пересела на свободное место в следующем ряду, передвинув за собой и багаж.
- Что, матушка, не нравится, как я ем? – нагло ухмыльнулся Моржеус, раскрывая набитый под завязку жратвой рот и утирая прилипшие к усам остатки пищи. – А что делать? Извини, мать, проголодался! Я после того, как понервничаю, завсегда такой голодный становлюсь, что кажется, готов целого слона проглотить! А может, ты кушать хочешь? – он наскоро, с омерзительным чавканьем,  дожевал бутерброд и снова полез в сумку. Пошерудив в ней одной рукой, он выудил мятый целлофановый пакет, наполненный бутербродами и протянул один ей. – На, мать, угощайся!
- Спасибо, я не хочу! – с прохладцей ответила старушка, и едва сдерживая подступившие к горлу спазмы, отвернулась к окну.
- Брезгуешь, что ли? – скривился Моржеус, и, не дожидаясь ответа, запихнул в рот сразу половину бутерброда вместе с кончиками усов. Чавканье усилилось, а количество крошек на груди и коленках увеличилось.
Электричка продолжала свой складный бег. В описываемом вагоне наступила неприятная тишина, нарушаемая только ритмичным стуком колес и громким чавканьем Моржеуса. Вот он вновь полез в сумку и, не глядя, вынул литровую пластиковую бутылку из-под «Фанты» по самое горлышко наполненную молоком. Сыто отрыгнув, он торопливо отвинтил крышечку и, приложив узкое горлышко к облепленному крошками влажному усатому рту, принялся жадно переливать в себя белую жидкость.
Вагон вдруг качнуло, и молоко, выплеснувшись на лицо Моржеуса, стало медленно стекать по усам на пиджак. Он чертыхнулся, убрал в сторону бутылку и невесть откуда взявшимся нечистым носовым платком утер рот и усы. Прикинув на глаз, сколько еще осталось в бутылке молока, Моржеус опять поднес ее ко рту и, чуть не захлебнулся от раздавшегося где-то совсем рядом разухабистого молодецкого голоса.
- На пять за-амков за-априрай вороного, выкраду вместе с замка-а-ами! – громко выводил известную песню до боли знакомый голос из ближайшего межвагонного тамбура, с характерным цыганским напевом.
Любитель молока и бутербродов приоткрыл рот и быстро-быстро заморгал, не обращая внимания на пролитое на усы и одежду молоко. Из музыкального тамбура собственной персоной в вагон втискивался чернявый. Он развязанной походкой подошел к ближайшей от двери свободной скамейке и, не обращая никакого внимания на окружающих, мешком свалился на нее и, беспардонно облокотившись об засаленную спинку, продолжил выводить:
- Спрячь за вы-ы-ысоким забором девчонку, выкраду вместе с заборо-о-ом!
- Да что же это такое? – осипшим голосом пробормотал Моржеус и попытался закрутить крышечку на бутылке с молоком завибрировавшими пальцами. – Его же, кажется, ссадили с поезда?
- О-о-о-о! – продолжал надрываться чернявый, вытягивая шею с набухшими венами. – Выкра-а-аду вместе с забо-о-ором!
- Да что же это? – испуганно повторил Моржеус, и, с третьей попытки закрутив крышечку на бутылке, торопливо убрал молоко и остатки бутербродов в стоящую на полу сумку. После, не глядя, задвинул ее ногой под скамейку и, быстрехонько забившись в угол, трусливо прикрылся развернутой вверх тормашками уже изрядно помятой газетой.
- Молодой человек! Молодой человек, – какая-то благообразная старушка в допотопном светло -бордовом берете с торчащей сверху характерной пипочкой, что сидела неподалеку, ласково обратилась к солисту, – вы не могли бы не петь?
- А почему вдруг? – чернявый прервал пение и с удивлением посмотрел на даму в берете. – Почему вы мне запрещаете изливать душу?
- Нет, я вам не запрещаю, пойте ради Бога, но в другом месте. Вагон, не то место, где нужно петь. Тут едут люди, большинство из которых довольно пожилые, они устали, а вы своим пением…
- Я плохо пою?! У меня нет голоса? – перебил ее певец, недовольно сверкнув расширившимися маслинами глаз.
- Отнюдь, – старушка попыталась ласково улыбнуться, – голос у вас восхитительный! Однако, в данной ситуации, в вагоне не следует этого делать.
- Но, почему?! Почему всякие там бездари ходят по вагонам и гнусавыми голосишками пытаются исполнять разные похабные песенки, причем еще стараются слупить с народа бабки. А я, как вы сами изволили заметить, пою восхитительно! И, прошу отметить, абсолютно бесплатно!
- Я понимаю, – согласно кивнула старушка, – однако вы же мешаете окружающим. Вас же никто об этом не просил.
- Послушайте, уважаемая, окружающим плевать на меня! И я плачу им их же монетой! Вот меня тут ни за что ссадили с поезда! Обидели кровно, можно сказать! А я в ответ не плачу, а пою! Что ж тут плохого? Хочу петь – и пою! Я свободный человек!
- Да, но ведь у вас не было билета. Вы же «зайцем» ехали. От того и садили. А петь, если вам так необходимо, то лучше в других местах.
- Петь я буду там, где пожелаю. А насчет «зайца»? – здесь чернявый изобразил легкую задумчивость. – Разумеется! Ведь у меня не было при себе денег! Полагаю, что железная дорога не обеднела бы от такой мелочи, если один человек проедет без билета. Да, они же такую цену заломили за проезд, что явно останутся в прибыли при любом раскладе.
- И все же, – старушка участливо посмотрела на чернявого, – вы оказались без билета. А это, простите, не порядок. Что получится, если все без билетов начнут ездить?
- Меня все не интересуют, – скривился чернявый, – я даже до конца не поеду. Как только доберусь до ближайшей остановки, где есть метро, там и сойду.
- Хорошо, хорошо, – закивала старушка, – поступайте, как считаете нужным, только, пожалуйста, не пойте больше в нашем вагоне.
- А вот этого, как раз обещать не могу! – белозубо улыбнулся собеседник, и, картинно откинув назад свою пышную антрацитную шевелюру, неожиданно без предисловий пронзительно завыл грустную песню с жалостливым мотивом,  на цыганском языке. Его звонкий голос срикошетил от стен вагона и хлестанул по ушам недовольных пассажиров. Моржеус еще глубже зарылся в газету.
- Товарищи, да что же это такое творится?! – словно распрямившаяся пружина вскочила со своего места худющая средних лет женщина с  жидкими прилизанными русыми волосами на маленькой востроносой головке, сидевшая где-то посередине вагона. – Урезонит кто-нибудь этого зарвавшегося нахала, или нет?! Есть, в конце концов, в вагоне мужчины?
Но на ее горячий призыв вагон ответил гробовым молчанием. Дама погасшим взглядом медленно обвела затаившуюся публику и, тяжело вздохнув, села на свое место, отвернувшись к заснеженному окну. Юное дарование уже не таясь, вальяжно закинув ногу за ногу, выводил третью по счету заунывную песню. Тут какой-то невзрачный, мятый мужичок неопределенного возраста, по виду так типичный замордованный дачник: в засаленной ватной армейской куртке, разбитых «дутышах» на ногах, небритый и нечесанный медленно встал со своего места, заботливо поправил видавший виды рюкзак, лежащий рядом, и, не торопясь подошел к чернявому. С минуту постоял возле него, послушал, как тот надрывается. Певец, не обращая на него абсолютно никакого внимания, затянул четвертую песню, прикрыв глаза и вытянув шею с набухшими венами.
Дачник спокойненько так, без всяких эмоций вытащил из кармана заскорузлую мозолистую руку, и, ловко ухватив чернявого за правое ушко желтоватыми от табака пальцами, выдернул того с сиденья словно опытный рыбак выуживает из воды верткую рыбу. И так же молча, повел его в тамбур.
- А-а-а, падла! Ты чего творишь?! – верещал чернявый, пытаясь вырваться из цепких рук сурового дядьки. – Отпусти! Больно же! Ай-ай! Ухо же оторвешь!
На лице дачника не дрогнул ни один мускул. Не выпуская из пальцев уха новоявленного Николая Сличенко, он аккуратно подвел парня к тамбуру, втолкнул его вовнутрь и сам вышел следом. В вагоне напряглись. Что там произошло, так осталось до конца неясным. Только вскоре мужичок спокойно так вышел из вагонного предбанника и безмятежно уселся рядом со своим потрепанным рюкзаком. А из межвагонного отсека полилась приглушенная дверями и стуком колес очередная песня.
Теперь пение уже не так досаждало пассажирам. Все же лязг вагона и самозакрывающиеся двери заметно принижали надрывное излитие души беспокойного пассажира. Но вот электричка замедлила ход и остановилась на заснеженной станции. Пение оборвалось и в вагон валилось несколько замерзших пассажиров. Чернявого среди них не было. Зато был здоровяк Витя в сопровождении двух женщин контролеров.
- Какой  напористый хлопец! – весело балагурил охранник. – Второй раз с поезда ссаживаю! Ишь, какой неугомонный.
- Да, сильно настырный, да хамоватый парнишка! – поддакнула ему контролер, что шла справа от него. – Но ты рано радуешься. Он еще раз в поезд залезет. Вот увидишь!
- Ну, значит, еще раз высажу!
- Пока до Рыбацкого не доедем, не высадишь!
- Это еще почему? – набычился Витя.
- А там уже питерское  метро начинается! Там и вылезет окончательно!
- Поглядим! – хрустнул суставами Витя, поигрывая мощными плечами.
- Вот что, за мерзкий такой народ цыгане? – подал голос, осмелевший Моржеус, обращаясь к пожилому соседу, когда охранник и контролеры вышли из вагона.
- Что вы имеете в виду? – повернул к нему похожее на печеный картофель изрытое глубокими морщинами лицо собеседник.
- Да, то и имею. Работать не работают, учиться – не учатся, в армии не служат, налоги не платят, а все норовят везде на халяву вылезти, да нахрапом взять! Тьфу! – Моржеус в сердцах сплюнул на затоптанный пол. – Развели государство в государстве.
- Ну, это вы зря, об одном негодяе сразу судить о целом народе!
- Да? А вы мне покажите хоть одного приличного цыгана? Ну, покажите! – начал раздувать ноздри Моржеус, наливаясь красным цветом. – Я бы их всех, вот этими бы руками, – он вытянул вперед свои не совсем чистые, обрамленные давно нестриженными, грязными ногтями кисти рук и показал, чтобы он сделал со всеми цыганами, потирая ладонь о ладонь.
- Ишь, какой смелый тут нашелся! – раздался скрипучий старушечий голос откуда-то с середины вагона. – Ты где такой герой был, когда этот парнишка песни орал? А?! Забился в угол и газеткой  прикрылся. Смелый, пока цыгана рядом нет!
- Скажете тоже, – кожа на лице Моржеуса приняла уже свекольный оттенок, – я что ж, по-вашему, с ним драться должен был? У меня сын, вона, старше этого цыгана.
- Зачем сразу же драться? – ухмыльнулась старушка. – Можно было просто словами урезонить!
- Да, урезонишь его! Такие только грубую физическую силу и понимают, – Моржеус многозначительно посмотрел на дачника с рюкзаком, и оправил рукой топорщившиеся усы. – Ух, попадись он мне еще раз!
Старушка открыла лишенный части зубов рот, хотела еще что-то сказать, но, видимо, передумала и, махнув рукой, открыла новую страничку книжицы кроссвордов, лежащую у нее на коленках. Моржеус с видом победителя уничижительно посмотрел на скисшую собеседницу, и, гордо выпрямив спину, облокотился правым локтем о кресельную спинку. Поезд убаюкивающее стуча колесами, продолжал свой ровный бег.
- Спря-я-ячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с за-абором! – четко так, донеслось со стороны другого, дальнего, тамбура, отгороженного от пассажиров заляпанной тонкой дверцей. Моржеус, вздрогнув всем телом, живо убрал локоть со спинки и начал на глазах съеживаться и уменьшаться в размерах.
До самого Рыбацкого из заиндевелого, прокуренного тамбура неслось громкое, местами преходящее на дикий крик, безудержное пение. Причем без всякого перерыва. Пассажиры в вагоне недовольно чего-то бубнили промеж себя, бросая неодобрительные взгляды то на тамбур, то на традиционно прикрытого газетой забившегося в дальний угол Моржеуса.
Вопли в тамбуре прервались так же внезапно, как и начались, лишь только электропоезд сделал остановку на станции Рыбацкое. Моржеус же больше не подавал никаких признаков жизни до самого Московского вокзала – конечной остановки. Так и просидел бедняга, прикрывшись, словно надежным щитом, развернутой вверх ногами  «Комсомольской правдой». Газета заметно дрожала.





                    


                                                       ЭЛЕКТРОПОЕЗД № 6012

Собственно говоря, Огурцову до самого конца ехать не нужно. Он выходил в Волхове, а это всего вторая остановка в пути следования. Очень удобный этот электропоезд номер 6012. Отходит с Ладожского вокзала ровно в 18-51. И за один час сорок минут с небольшим хвостиком с комфортом, с ветерком, домчит вас прямиком до самого Волхова. В пути тормознет всего один раз, и то только на пару минут в Мге. Правда, дальше, уже после Волхова, поезд буквально тащится до конечной своей станции Свирь, - останавливаясь на каждом углу, тем самым жутко раздражая оставшихся пассажиров своей этой неторопливостью. Однако, этот сей прискорбный факт уже мало волновал довольного и энергичного Огурцова.
Так и чего грустить и вешать нос? Многострадальный роман в трех частях, наконец, завершен. Остается лишь шлифануть финал. Так это сущая ерунда. Главное, что он успел в срок. И еще лишняя пара дней осталась в запасе. Сейчас сам Игорь Игоревич посмотрит, почитает, завизирует свой автограф и все – можно сдавать в набор. Живет вот только главный редактор далековато. Но что поделать, если у него там дача. Ладно, Огурцову не привыкать. Маршрут знаком: на этой волховской даче главреда уже третий его роман получает право на существование. Семиглазов в выходные и праздничные дни любит работать на своей даче, вдали от городской суеты. Но, разумеется, это не значит, что он всех подряд авторов приглашает к себе на фазенду. Нет, только Огурцова, да еще пару старых, проверенных друзей имеют в нее вход.
Беззаботный Огурцов с приподнятым настроением, в отличном расположении духа прибыл на Ладожский вокзал. Добрался, как и планировал, на метро, за двадцать минут до отправления. Имея собственный автомобиль, он не был его рабом. Другой, вон, автолюбитель, глядишь, уже и в магазин за хлебом, что через дорогу норовит проделать путь в салоне четырехколесного друга. До того отвыкли перемещаться пешком. Огурцов почти всегда с легкостью отказывался от машины в пользу метро. При нынешних пробках это существенный аргумент. А тут на даче главного редактора без маленькой явно не обойтись. А после употребления он за руль никогда не садился. Дорожил и как автомобилем, и так своей особой.
В пятый день нового года народу в метро относительно мало. Чего не скажешь о железнодорожном вокзале. Здесь роем роились взволнованные пассажиры. Шастали взад - вперед, не замечая ровно вышагивавшего и внешне спокойного Огурцова. Он поежился, но не подал вида, что снующая вокруг толпа ему, мягко сказать, не по душе. Встав в хвост очереди, штурмующей пригородные кассы, он впервые подумал, что зря оставил машину во дворе дома. Однако, вскоре устыдился своих мрачных мыслей. Очередь двигалась очень быстро, и через пять минут он уже с зажатым в руке билетом направился к турникетам.
Вот последняя преграда осталась позади. И Огурцов, взволновано прохаживаясь по заснеженному перрону, вдыхая через замерзшие ноздри холодный воздух с примесью какой-то едкой вокзальной гари, уже пристально всматривается в темную унылую даль, откуда яркой увеличивающейся в размерах точкой быстро приближается электропоезд номер 6012. Народ на перроне как-то сразу заволновался, дружно спрессовался в единый живой организм, нервно зашевелился, словно гигантская змея, расположившаяся у самого края платформы, затем неожиданно подхватил Огурцова и понес его в сторону замедляющего ход состава.
Не успел он толком прийти в себя, как его уже влило человеческим потоком в ближайший вагон. Сразу верно сориентировавшись внутри, Огурцов резво занял ближайшее пустое кресло, с силой вжавшись плечами и копчиком в его спинку и, оглянулся по сторонам, ища местечко покомфортней. Пассажиры стремительно заполняли собой оставшееся свободное пространство. Через мгновение ока все, кто снежной лавиной ворвался вместе с ним в пустой вагон, уже мирно располагались на деревянных полках, имитировавших пассажирские кресла. Лучшие, в понимании Огурцова, места возле окна по ходу движения электрички, оказались разобранными. Оставалось довольствоваться тем, что есть: ехать спиной вперед рядом с центральным проходом, заставленным разным скарбом.
До отправления оставалось примерно минут десять. Огурцов в блаженстве вытянул ноги и пошевелил затекшими в зимних сапогах пальцами. Напротив, по счастливой случайности, пока никто не приземлился. «И чего все так толкались, - подумал он, насчитав, покрайней мере еще с десяток свободных мест в разных частях заполненного пассажирами вагона, - чего торопились? Вон еще сколько незанятого свободного пространства осталось. Чудаки».
Не спеша снял с плеча потертый кожаный портфель на широком ремне. Порылся в его недрах и извлек наружу заключительную часть романа в рукописи. А в портфель сложил мохеровый шарф и вязаную серую шапочку. Сейчас поезд тронется, и есть почти два часа спокойной обстановки, чтоб проработать финал. Извлек из внутреннего кармана расстегнутого пуховика шариковую ручку. Приготовился работать.
Как нравилось ему ездить в электричках и обдумывать серьезные мысли под мерный убаюкивающий стук колес. Это у него еще со студенческой поры повелось. Тогда еще совсем юный Огурцов, частенько мотался из родительского гнезда, что в ближайшем ленинградском пригороде, в свой университет на переполненных поездах. Эхе-хе, было время! Он пошире распахнул пуховик, убрал на багажную полку портфель и принялся за чтение первого листа, лежавшего сверху приготовленной стопки исписанной мелким шрифтом бумаги.
- От сколько народу сегодня едет, ай-я-яй! – произнес свистящий мужской голос туберкулезного свойства сзади Огурцова. – Просто жуть, что деется!
- Так конечно, - вторил ему басовитый собеседник, - вторую-то электричку на седни отменили.
- А чего отменили-то? – участливо присоединилась к разговору любопытная женщина в цветастом платке, сидевшая рядом.
- Так известно, чего, - ответил первый, - новогодние же праздники на дворе. Будь они не ладны! Завсегда же часть электричек убирают на эти дни. Обычно вслед за нашей электричкой через одиннадцать минут сразу же идет следующая. А ее сегодня, да и вообще всю неделю, нет. Вот весь народ на одной и едет, мается.
- Это почему так? – вновь подала свой недовольный голос женщина.  
Огурцов не стал вслушиваться в объяснения, а углубился в чтение. Не успел он разобрать и половины страницы, как что-то мягкое и в тоже время прохладное щекотно так ткнулось в его правую ногу и руку, поддерживавшую листы. Он от неожиданности вздрогнул, оторвался от финала романа и беззлобно посмотрел на нахала.
Им оказался кривоногий и низкорослый песик с озорными блестящими глазами, с высунутым из раскрытой обслюнявленной пасти трепыхающимся красным языком. Порода его не определялась, а длинная лохматая белая шерсть с рыжими вкраплениями и разной величины и давности кусками грязи на брюхе и лапках и вовсе заводила в тупик. «Двортерьер!», - про себя навскидку определил  Огурцов и поднял голову, прослеживая путь засаленного узкого поводка из выцветшего старого брезента, идущего от просторного вышарканного кожаного ошейника к хозяину. Вернее сказать – к хозяйке. Ибо счастливой обладательницей сего замечательного экземпляра друга человека оказалась не менее колоритная женщина с забытым именем Глафира (Как потом оказалось).  Невысокого роста, относительно молодая, с всклоченными, давно нечесаными длинными русыми волосами, что засаленными прядями упрямо падали на ее простое, лишенное косметики неброское лицо. Одета в псевдорусского покроя льняную блузку, крашеную в какой-то дикий бордовый цвет и в странного вида ядовито-зеленого цвета холщовые штаны. Причем, книзу они настолько заужены, насколько кверху расширены, а безразмерная мотня между ног свесилась ниже колен, создавая иллюзию, что именно там и скапливаются в изрядном количестве все ее продукты жизнедеятельности за истекшие сутки. Ноги заправлены в сафьяновые красные сапожки с золотым витиеватым орнаментом по периметру голенищ.  
- Не бойтесь, он не кусается, - дружелюбно предупредила необычная незнакомка, машинально раздвинув некрашеные синеватые губы в милой такой улыбке.
- Я не боюсь, - чуть смутился Огурцов, убирая колено и руку с рукописью подальше от пыхтящей, рвущейся вперед собаки и краем глаза осмотрел свои отутюженные брюки: нет ли на дорогой шерстяной ткани каких посторонних следов.    
Тут дама непроизвольно ослабила натянутый поводок, и добродушный пес снова с огромным удовольствием обнюхал брючину Огурцова, ткнув в нее влажным носиком, похожим на черную пуговицу. А после подпрыгнул и лизнул его в руку, держащую рукопись. Часть листов при этом выпала, накрыв собой истоптанный собачьими следами нечистый пол.
- Извините. Джек не хотел. Он на самом деле хороший, - какой-то нескладный высокий подросток лет четырнадцати, выросший за спиной у Огурцова стремглав бросился подбирать выпавшие части романа. – Возьмите, - мальчик так был похож на свою маму. Те же добрые васильковые глаза на тривиальном, незапоминающемся безбородом лице и русые кудри, никогда не знавшие гребешка тяжелой шапкой возвышающиеся над непокрытой головой. Серая армейская куртка на вате, простенькие хлопчатобумажные штаны, заправленные в тяжелые, на толстой рельефной подошве черные грязные берцы. За спиной врезался в хлипкие плечики неподъемный туристский рюкзак какого-то поносного цвета с алюминиевой рамкой по периметру, распухший от выпирающей из застиранной ткани поклажи. Сверху приторочен засаленный поролоновый коврик, свернутый тугой трубочкой.    
- Ничего, ничего, - все в порядке, - кисло улыбнулся Огурцов, принимая из давно немытых детских рук свои мятые листы с подозрительными серыми разводами по краям.- Отличный у вас песик!
- Гав! Гав! Гав! – оглушительно пролаял Джек, заглушая своим голосом репродуктор, возвестивший о начале движения электрички, и ликующе завилял пушистым хвостом, обдав Огурцова мелкими грязными брызгами, образовавшимися от растаявшего на нем снега.
- Мама, так мы-то, где по итогу разместимся? – еще раз искренне улыбнувшись все еще приходящему в себя Огурцову, осведомился подросток, переведя взгляд на матрону в зеленых штанах.  
- Боже, только не рядом со мной! – мысленно воззвал он к Всевышнему, стряхивая со страниц романа остатки грязи,  что прилипла к ним на полу.
- А в соседнем вагоне уже все осмотрели? – укоротила она поводок Джека, медленно наматывая его на правый кулак.
- Все! Там только одно место свободное осталось.  Леня сидит и караулит его.
- Глафира, Миша, давайте здесь заземлимся! – задорный женский голос неожиданно перебил их разговор. – Здесь народ потеснится!
Огурцов рефлекторно обернулся на идущий сзади голос и обомлел еще такая же женщина, клон Глафиры, только в ярко-оранжевых штанах с приметной мотней, призывно махала правой рукой его собеседникам. Но не хозяйка экстравагантных шаровар ввела его в ступор. Вокруг, незнакомки с громким хохотом прыгали, крутились, носились друг за другом по узкому, заваленному многочисленными баулами проходу смеющиеся дети. Огурцов даже не сразу понял, сколько же их было на самом деле. Это уже после выяснилось, что пятнадцать. А поначалу ему показалось, что вся задняя часть вагона заполнена разнополыми детьми в возрасте от трех до четырнадцати лет, находящимися в броуновском движении. А энергичный, не прекращающийся лай возвестил, что вместе с ними, там еще, как минимум, две собаки. Детишки радостно смеялись, играя в салочки прямо в проходе и активно перемещаясь вокруг бьющих в глаза ярких штанов их предводительницы.
Вот одна из мелких девчушек отцепила от поводка, что держала в своих руках тетенька в оранжевых штанах, крохотную мохнатую собачонку, смахивающую на грязного пуделя, и под дружный хохот товарок, принялась наблюдать, как та понеслась навстречу оживившемуся Джеку. Шум, гам, дикое веселье, не прекращающийся разнокалиберный лай и звонкий детский смех, ужасающий топот и хлопки руками. Огурцову почудилось, что он медленно сходит с ума.
Почти все милые дети щеголяли добротной одеждой: теплые курточки броских расцветок с капюшонами, утолщенные штанишки из непромокаемой ткани, зимние меховые ботиночки на толстой подошве. Лишь самые старшие дети предпочитали стиль милитари. За спиной у каждого ребенка без исключения соразмерный модный рюкзачок. Обращало на себя внимание, что почти у всех приличная обновка была до неприличия перепачкана разной степени свежести грязью. У половины детей грязь располагалась на животе и локтях. Похоже заработанную во время ползанья по-пластунски.
Джек и примчавшаяся шавка с безудержным лаем принялись активно дурачиться. Если б не поводок, сдерживающий неуемный пыл одного из игрунов, то шуму было бы куда больше. Глафира с любовью посмотрела на балующихся собачек и добродушно заметила:
- Верочка, зачем ты Морковку сняла с поводка?
- Так пусть побегает, - захлопала ясными голубыми глазенками Верочка, стряхивая с рук грязь и налипшую собачью шерсть, - нам же еще далеко ехать.
- Верочка, - покачала головой Глафира, - здесь нельзя. Прицепи Морковку обратно. Как будет большая остановка ты ее и прогуляешь. А сейчас посади на поводок.
- Морковка, Морковка, а ну иди сюда, - Верочка согнула спинку, вытянула вперед руки и медленно пошла на расходившуюся собачонку.
По-видимому, песику совсем не хотелось идти назад, в неволю. Морковка ловко ускользнула от рук девочки и, прошмыгнув мимо нее, плотно прижалась к ногам Огурцова, поджав куцый хвостик. На штанах писателя появились неприятные серые пятнышки и прилипшая собачья шерсть. Верочка нахмурилась и снова пошла в наступление, крепко ухватив Морковку поперек туловища маленькими ручонками. При этом она задела плечом многострадальные листы романа, покоившиеся на коленях Огурцова, и те опять разлетелись по вагону.
- Ах, извините! Ради Бога извините! – Глафира  с укоризной посмотрела на девочку, с пыхтеньем волочащую по полу замершую Морковку и принялась одной рукой подбирать выпавшие страницы. Другой рукой она сдерживала рвущегося с поводка беспрерывно лающего Джека.
И пока добрый мальчик Миша помогал Огурцову собирать с пола разбросанные при участии его сестры листы, шумная компания как-то сама собой рассосалась по свободным местам, большей частью в заднем отсеке вагона, уплотнив горемычных пассажиров. Напротив писателя, по странному стечению обстоятельств, никто не сел, и всю дорогу это кресло оставалось свободным.  
- Уберите свою куртку! – крепкий высокий парень, дремавший у окна, недовольно замотал головой, пытаясь отогнать от себя детскую курточку, прилепившуюся точно над его стриженым затылком.
- Простите, - улыбнулась Глафира, водрузившая туда предмет спора, - но здесь специально для верхней одежды крючок приделан.
- Да, приделан! Но для моей одежды! – скривился ее визави. – Крючочек этот висит как раз над моим креслом. Я специально свою куртку не стал вешать, чтоб она мне не мешала, а вы тут свои манатки поразвешали. Снимайте! Немедленно!
- Подождите, - еще шире растянула в улыбке блеклые губы мать-героиня, - но это же всего лишь детская курточка.
- Мне все равно курточка, или шубка! Я не хочу, чтоб мне по голове, что-то там елозило. Живо снимайте, иначе я ее выкину к чертям собачьим, в-о-о-он туда, - парень махнул увесистым кулаком куда-то в конец прохода.
- Но, это же дети! – искренне так опешила Глафира. – И зачем так при них ругаться?
- Чего?! Вы еще не слышали, как я по-настоящему ругаюсь! Хватит спорить! Это мой крючок! И я тут сижу! Убирайте куртку, иначе я за себя не отвечаю!
- Послушайте, - вмешался Огурцов, с двояким чувством наблюдавший за набиравшим нехорошие обороты спором, возьмите курточку и засуньте ее на верхнюю полку. Туда, куда вы свои рюкзаки пристроили. Там же сверху еще есть место.
- Кошмар, - заключила зеленоштанная Глафира. Однако сняла куртку с крючка преткновения и убрала ее туда, куда предложил Огурцов. – Парень благодарно кивнул литератору и, отвернувшись, уткнулся взглядом в затканное ночью и морозом окно. Электричка продолжила свой монотонный бег.
Не прошло и пяти минут, как за спиной Огурцова раздался пронзительный детский плачь и чей-то тоненький голосок истошно запричитал:
- Отда-а-ай! Кому говорю, отдай! А-а-а-а-а! Это мое! А-а-а-а!
- Вадик, зачем тебе сразу два красных карандаша? – спокойно поинтересовалась женщина в оранжевых штанах у двух спорщиков лет пяти. – Отдай один Вике!
- Не дам! Один мой, А другой лучше пишет!
- Отдай! – А-а-а-а! – вновь заголосила Вика, начав дубасить ножками, обутыми в грязные ботиночки по полу и размазывая по немытому лицу брызнувшие на испачканные красной карандашной краской щечки  горячие слезки.
Огурцов поежился и оторвался от чтения. Как можно работать в таких условиях. Он трясущейся от волнения  рукой  достал из кармана брюк белоснежный носовой платок и тщательно утер выступивший на лбу бисерный пот. Тут гам прекратился, и в вагоне наступила относительная тишина, нарушаемая лишь стуком колес и хлопаньем входных дверей.
Писатель тяжело вздохнул и неожиданно вздрогнул. Рядом с ним словно из-под пола выросла маленькая сопливая девочка с грязным личиком, в заляпанном желтеньком платьице, которая с огромным любопытством смотрела на листы романа. Платок невольно выпал из руки писателя и, не встречая препятствия на своем пути, живо спланировал к ногам незнакомки.
- Ой, дяденька, а у вас платочек упал, - девочка быстро нагнулась и, подобрав с затоптанного пола уже не белый платок, приветливо улыбаясь, передала его растерявшемуся Огурцову.
- Спасибо, - вяло попытался улыбнуться в ответ писатель, отметив про себя, что у девочки под носом висит приличная такая желтоватая козюля, а вокруг все блестит. – Тебя как звать?
- Люба, - забавно шмыгнула носиком малышка и тоже улыбнулась. – А что у вас там нарисовано? – она без предисловий ткнула маленьким липким пальчиком в одну из страниц, с ходу оставив на нем отпечаток своих крохотных папиллярных линий.
- Здесь не написано и не нарисовано! Это текст.
- Текст? А что это - текст? – девочка расширила глаза и с неподдельным  удивлением уставилась на Огурцова.  
- Это то, что написано буквами. Буквы, одним словом, не рисунки, - ответил литератор, чувствуя, что уже начинает понемногу выходить из себя.
- То есть, у тебя тут нет рисунков? – девочка снова ткнула пальчикам в листы. – Ни одного рисуночка? Даже самого маленького?
- Послушай, Люба, - Огурцов делал героическое усилие над собой, чтоб не сорваться, - где твоя мама?
- Мама там, - девочка кивнула в сторону женщины в оранжевых штанах, которая с увлечением что-то объясняла двум мальчикам лет шести, строившим прямо в проходе между скамейками из красных пластмассовых кубиков многоэтажный дом.
- Вот и иди  к маме, - как можно мягче попросил ее Огурцов. – А я здесь работаю, а ты мне, извини, мешаешь.
- Не хочу к маме! – заканючила Люба. – Хочу тебе помогать текст рисовать.
- Люба, иди, пожалуйста, к маме.
- Тебе чего жалко?
- Женщина! Женщина! – Огурцов приподнялся и, повернулся  вполоборота к Любиной маме. – Заберите, пожалуйста, свою девочку.
- А в чем дело? – откуда-то сбоку явилась Глафира уже без собаки. Она привычно оправила на себе зеленые штаны и с интересом, сверху вниз с прищуром посмотрела на Огурцова. – Разве ребенок может кому-то помешать?
- Но я вот читаю рукопись, - беспомощно развел он руками, исподлобья обводя взглядом пассажиров, ища у них поддержки. Те, как назло, не обращали на него никакого внимания.- А ваша дочь, или кто она вам?
- Племянница.
- Хорошо. Племянница. Меня, м-м-м-м, мягко говоря, отвлекает. Я, видите ли, работаю.
- Извините, милейший, - Глафира изобразила на своем лице обезоруживающую улыбку, - но мне кажется, электричка не место для работы.
- Позвольте, мне самому разобраться, где мне работать! – начал выходить из себя Огурцов. – Мне ваша девочка откровенно мешает.  Я вас попросил бы ее забрать. В чем проблема?
- Проблема в том, что вы, видимо, не любите детей. Дай вам волю, вы б их заперли в четырех стенах, только бы они не проказничали. А вот мы своим детям никогда ничего не запрещаем. Нельзя запрещать ребенку познавать мир. Но если вы так настаиваете, - тут Глафира уже с укоризной обвела Огурцова с ног до головы обжигающим взглядом. – Любонька, деточка, иди к ребятам. Пускай дядя один едет.
- А текст? – надулась Любочка.
- Иди, я тебе сейчас напишу другой текст, куда интересней. Иди к маме и братикам.
Оставшись наедине с романом Огурцов, в который уже раз попытался вникнуть в его содержание. Но неумолкаемые шум и гам, издаваемый беспокойными соседями, мешал нормально сосредоточиться. Сделав кратковременную остановку в Мге, электричка выпустила из своих вагонов пару десяток пассажиров, что поеживаясь, тут же скрылись в снежном крошеве, царившем на темном ночном перроне. Электропоезд, плавно тронувшись с места, помчался дальше на восток, разрезая непроглядную ледяную мглу яркими фарами локомотива.
Новых попутчиков не прибавилось. Освободившиеся места в вагоне были тут же оккупированы и использованы для своих шумных игрищ неуправляемыми и неуемными детишечками. Они носились по вагону как угорелые. Милые детки радостно прыгали, скакали, орали, тягали лающих собак за хвосты и просто дружно баловались, наплевав на остальных пассажиров.
Вот трое пятилетних сорванцов, отталкивая друг друга, попыталась взгромоздиться на самую верхнюю полку: туда, куда приличные люди укладывают свой багаж. Но после того, как один из них чуть не рухнул с высоты вниз головой, лишь чудом зацепившись лямочками от штанишек за какой-то выступ,  они обессилено свалились на свободные места и, высунув язык, принялись сосредоточено деловито что-то рисовать в толстом альбоме, негромко вырывая друг у друга цветные карандаши. Взрослые тети в цветных штанах снисходительно взирали на все их шалости, молча, и со стороны. Остальные пассажиры тихо ворчали, но тоже не вмешивались. Похоже, никто из них не желал быть обвиненным в предвзятом отношении к подрастающему поколению.
Огурцов тупо смотрел в напечатанный текст и не видел букв. Они плавали перед глазами размытыми строчками и не хотели принимать четкие очертания. Вскоре и остальные детишки устали беситься и гонять по вагону. Устало попадав на свободные места, неожиданно затихли все разом.
Минут десять в вагоне стояла относительная тишина, перебиваемая лишь шелестом переворачиваемых страниц у читаемых книг и мерным стуком колес. Огурцов успокоился и привычно принялся за отложенный в сторону роман. Буквы вновь обрели очертания и образовали слова, слова выстроились в четкие предложения. Рукопись обрела устойчивую ясность.
Чтение настолько захватило Огурцова, что он не стразу понял, что его обуревает нарастающая тревога и неясное раздражение. Он отложил в сторону мятые страницы и тщательно прислушался. Так и есть: мерзкий, свербящий звук тонкой дрелью проделывал болезненные дырочки в его утонченных барабанных перепонках. Складывалось впечатление, что кто-то совсем рядом со страшной силой, настырно так трет куском пенопласта по оконному стеклу. А всем широко известно, как противно выслушивать аналогичные звуки.
Огурцов тщательно осмотрелся по сторонам и чуть не открыл рот от удивления, обнаружив источник противной музычки. А чего его искать. Вон, она - девочка Любочка, собственной персоной, встала во весь свой рост метр с кепкой прямо на скамейку и ну наяривать на  небольшой скрипочке какие-то скребущие душу гаммы. Левой ручкой уверено держит выступающий в сторону гриф. Маленьким подбородком крепко прижала к задрипаной мягкой подушечке корпус инструмента. Правой рукой методично водит смычком по грифу, словно узкой ножовкой пилит крепкую палку, извлекая взрывающие мозг звуки.
- Любочка, - надрывно призывает через весь вагон, заземлившаяся по итогу в противоположном его конце Глафира, - до-диез! До-диез в этом месте! А ты что играешь? Послушай себя, - при этом лицо ее излучает нежность и смятение одновременно.
- Я так и играю, - злится девочка, с силой нажимая на смычок и хмуря белесые бровки.      
- Марина, - снова кричит неугомонная Глафира, - пускай Вадик Любочке покажет, как это место играть.
Девушка в огненных штанах легонько толкает рукой в бок упитанного мальчика лет восьми, что сидит рядом. Тот нехотя встает со своего места и с явным неудовольствием на заспанном лице, взяв из рук Любочки инструмент,  прижимает его к своему пухлому подбородку. Набрав побольше воздуха Вадик поднес смычок к струнам и дернул предплечьем. Лучше бы он этого не делал. Звук, извлеченный малолетним музыкантом, стал гораздо громче, но менее музыкальней. Казалось, что кто-то совсем рядом наступил голосистой кошке на хвост. Однако, сидевшая рядом Марина со знанием дела прикрыла глаза и стала чуть подергивать головой в такт движения смычка.
- Молодец, Вадик! – широко улыбаясь, ободряющим голосом похвалила исполнителя зеленоштанная Глафира и тоже опустила веки.
Окончательно раскисший Огурцов широко открыл рот – он где-то читал, что при взрывах снарядов и бомб такой довольно простой прием помогает сохранить барабанные перепонки от разрушительной силы взрывной волны. Вынырнувшие из черноты огни приближающегося Волхова, писатель принял как манну небесную. Еще никогда так быстро он не покидал вагона.
Уже на припорошенном снегом перроне, вдохнув обжигающий ледяной воздух январской ночи в застоявшиеся легкие, Огурцов осознал, что в дикой спешке забыл надеть шапку и намотать вокруг шеи шарф. Слава богу, что хоть портфель с рукописью висел на плече. Но все это были сущие пустяки. Он больше не слышит чарующих звуков маленькой скрипочки и шумных возгласов безумной компании. А главное не сошел с ума. Так как четко помнит, что на привокзальной площади его ожидает машина  с главным редактором.  
Похрустывая снегом он быстро пристроился в конец толпы пассажиров, узким потоком направившейся к зданию вокзала. Огурцов на ходу одной рукой нахлобучивал на голову шапку и пристраивал на шею мохеровый шарф, другой придерживал сползающий с плеча портфель.
«Это же до-диез!» - вдруг почудился ему пронзительный голос Глафиры, вызвавший у него неприятное болезненное ощущение схожее с зубной болью. Огурцов, не оборачиваясь, прибавил шаг, стараясь как можно быстрее и подальше отойти от электропоезда 6012.
А в тот уютный вагон, что он только что так скоропалительно покинул, неспеша входили новые беззаботные пассажиры. Детишки разом, оставив на время свои дела, расплющивая носики о стекло прильнули к окнам вагона, жадно всматриваясь в темноту, стараясь угадать своих новых попутчиков.