рассказ


РОЗА И КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ



  - Галя, ты спишь? Галь, ты не спи, просыпайся. Хочу тебе что-то сказать. Важное, понимаешь? Моченьки нет, так хочется сказать! Прямо сейчас хочется!
  Галя проснулась, дёрнулась от резкого света фонарика, уткнулась носом в подушку и простонала:
- Розка, ты чего? Который час? Что случилось? Зачем ты будишь?
- Галя, я в Москву поеду!
- Какая Москва? Уйди, дай поспать. Господи, один выходной, и то не даёт поспать.
- Я в Москву поеду, Галя, на новый год. Ну что ты такая бесчувственная? Ну, кому я ещё  это скажу, как не подруге.
- Галя, тресни её ты чем-нибудь, - подала голос из соседней комнаты Лина. – Весь дом перебудила! Сама не спит и другим не даёт! Сгинь!
- Вот и сгину! Подруги называются! – зашептала сердито Розка. – Где там? Доверишь им какие тайны! И слушать не хотят!
- Но не в пять же утра! – простонала Галя. – Уйди, днём расскажешь!
- Ничего вам больше не скажу, - пригрозила Розка. – У меня из-за вас все коленки замёрзли. Ползаешь тут на полу, а они слушать не хотят. Всё! А между прочим, кто рано встаёт – тому Бог подаёт!
- Сгинь! –  в неё бросили тапком.
  Розка ойкнула, шмыгнула к себе на кровать, погасила фонарик и затихла. За окнами шёл снег. Белый, частый. От крылечной лампочки свет заранивался в окно, в Розкин закут, и висел на стене, как слайдик из диафильма. Розка видела, как тихо и зыбко скользят мягкие тени снежинок.
- В Москву поеду, на поезде, сяду на Красной площади на лавочку, и пусть будет такой же снег, мягкий, белый и чистый, - размечталась Розка. Она никогда не была в Москве, и столица представлялась ей по рисунку в синеньком букваре. – Поеду в Москву, всё равно поеду.
А снег всё падал и падал. Зыбкие тени снежинок сплетались, расплетались, перекрещивались, будто кто-то невидимый за окном ткал снежное полотно. Кросна тихонечко скрипели, что-то постукивало, потюкивало под окошком, как набилка.
Розка слушала, слушала и уснула. А проснулась, когда утренний свет уже заполовинил синевой окна. За стеной раздавались голоса.  Звенела ложечка. Это Галина и Лина вместе с Марфой Ивановной собирались пить чай.
Хозяйка дома Марфа Ивановна  брала кусок сахару, зажимала его щипцами и, плотно спрятав в кулаке, пыталась колоть.
- Ой, не могу, девка!
- Розку надо позвать! – посоветовала Лина. – Она расколет, физкультурница! Ночью спать не даёт, а по утру дрыхнет!
- А я уже встала, - гордо сказала Розка, заглядывая в комнату, - Марфа Ивановна, дайте поколю!
Она пыталась скрыть обиду.
- Руки сначала помой! – потребовала строгая Лина. – И глаза. Вся тушь размазалась.
- Это не тушь, - скривилась Розка. – Тушь ты мне пожалела. Я вчера донышко у баночки коптила.
- Всё равно иди мыться! Галь, чего ты молчишь?
- А чего говорить? Разве её перевоспитаешь! Розалия Михайловна, идите мыться, одну тебя ждём-дожидаемся.
- Да иду я, иду, - сердито ответила Розка, ушла за занавеску, забрякала умывальником. – Не дом, а пионерский лагерь какой-то… То нельзя, это нельзя. Замуж что ли выйти?
- Выходи, выходи, Розка, - засмеялась Марфа Ивановна. – На свадьбе хоть погуляем! Я пива наварю. Колька-то давно к тебе присматривается!
- Марфа Ивановна, какой Колька? Она в Москву нынче уезжает! – ехидно просказалась Лина. – Женихаться.
- В Москву? – протянула Марфа Ивановна. – Господи, в Москву-то зачем?
- Я Новый год хочу на Красной площади встречать! – объявила Розка, вздёрнув нос.
- А ёлка в клубе? – спросила Галя. – Ты же там бабу-ягу играешь! Это как понимать?
- А никак! Что, другую бабу-ягу не найти? Вот ты и сыграешь! А я? А я в Москву, девочки, поеду! Сяду там на лавочку под ёлочку. Снег будет падать, белый-белый, крупный, лохматый такой. Куранты будут бить: бим-бом, бом-бом! Хорошо-то как будет, девочки! Правда?
  - А Колька твой? Ты о нём подумала? – требовательно и выжидательно спросила Лина.
  - А с чего вы все взяли, что он мой? Ходит, нос в потолок! Думает, раз в Германии служил, так все вокруг него вертеться должны? Не дождётся! А во-вторых, он мне и не нужен! Вечно от него соляркой пахнет! Мне, девочки, другой муж нужен: беленький, чистенький да что б с карандашиком. Инженер. И чтоб фамилия у него была краси-ивая, а не какой-нибудь Сундуков! Представьте себе, Розалия Михайловна Сундукова! Ужас какой-то! Нет!
  - Так ты, девка, правда, в Москву за женихом поехала? – спросила  недоверчиво Марфа Ивановна.
  - Ну, Марфа Ивановна, ну что вы их слушаете? – с досадой воскликнула Розка. – Давайте я лучше вам сахар поколю! Галя! Смотри, руки чистые. Вымыла.
  Лина, позвякивая ложечкой, задумчиво мешала сахар в чашке, потом посмотрела из-под чёлки на Розку  и сказала участливо:
  - А в чём же вы поедете, уважаемая Розалия Михайловна? В вашем сереньком пальто?
  - А чем тебе не нравится моё серое пальто? – подозрительно покосилась Розка.
  - Из него нитки во все стороны лезут!
  - Нитки? Подумаешь! Тоже мне беда. Я их ножницами обстригаю.
  - Ро-оза, - поморщилась Галина, - ну ведь и вправду твоё пальто никуда не годится! В деревне до школы добежать -  ещё туда-сюда, все давно привыкли, но в Москву нужно что-то другое, приличное всё-таки!
- А что в Москве не люди живут? Вот вы думаете, что там все такие барышни ходят? Прямо с обложки журнала?
- Ты уже с лета нитки обрезаешь! – насмешливо заметила Лина. – Скоро дырки будут.
- И тесно оно тебе, - сказала Галина. – Всю обузило.
- Зато тёплое, порвёшь – не жалко!
- Как горох об стенку! – покачала головой Галина. – Упрямая! Как ты детей-то учишь? Я всё удивляюсь!
- А сколько хочешь удивляйся! Это я дома такая, а в школе я другая. Собранная.
- Я тебе своё пальто дам, Собранная! Я всё равно никуда не собираюсь. Буду книжки в каникулы читать и на лыжах кататься. Будем с Марфой Ивановной баньку топить, шанежки печь. А не подойдёт, Линкино примеришь.
- Вот ещё, - сказада Лина. – Она его непременно порвёт или потеряет. Она такая, безалаберная. Правда, Розка, потеряешь?
- Запросто! – Розка шмыгнула носом и уставилась в своё жёлтое самоварное отражение.
- А директриса тебя отпустит? – опять пристала Лина. – Кто на каникулах с детьми заниматься будет внеучебными мероприятиями?
- Дети на каникулах должны отдохнуть от школы! А Нина Николаевна меня отпустит, спорим? Она как узнает, что я в Москву собираюсь, тут же кучу заказов сделает: туда сходи, то купи, там посмотри. Отпустит! Я ей так скажу: Нинушка! Николаевна! Миленькая! Отпустите меня на каникулы в Москву, я вам чего-нибудь привезу. Бумаги миллиметровой! А бабу-ягу Линка сыграет! Она задумается и отпустит, правда, Линка!
- Вообще-то я Снегурочку играю! – отвернулась Лина. – У тебя чай скоро простынет. Будешь пить или нет? Моя сегодня очередь посуду мыть. Я тебя ждать не буду.
- Да буду я, буду! – Розка показала язык самоварному отражению. – Девочки, поглядите, какая я в самоваре вся золотая да хорошая!
- Хорошая, хорошая! Чёрт ерошил да не позолотил! – засмеялась Марфа Ивановна, доставая шанежки из печи. – Пей чай, егоза! Простынет!
- Мне бы ещё серёжки золотые, переливчатые, - размечталась Розка. – В Москве куплю. Буду вся такая симпатичная. Марфа Ивановна! А ты сама как замуж-то выходила?
- А как все: взяли да сосватали. Стою за печкой, реву одним глазом, а другим жениха рассматриваю, не кривой ли?
- Вот раньше плохо было, - посочувствовала Розка, - женят на ком попало, и ходи Сундуковой весь век! Вот представь, Лина, за тебя какой-нибудь старик посватается, кривой, седой, ой! Страшно, да?
- Роза! – Лина  с неудовольствием пристукнула ложечкой по столу. – Оставьте эти бредни. Ну, сколько можно? Пейте чай.
- А, страшно стало, да? Марфи Ивановна, взгляните-ка: Линке страшно стало! Ой, Марфа Ивановна, какие вы румяные стали да красивые! - И Розка, подперев круглое личико кулаком, стала восхищённо рассматривать хозяйку.
Марфа Ивановна смутилась, оглянулась на себя в зеркало:
-  А как не разрумяниться-то, все морщинки-то от жара разгладились! Ой, Розка, вертяха, из-за тебя забыла шанежки маслицем смазать, - она вскочила. - Ешьте, ешьте, пока горячие. Печёному да варёному век недолог, - и вскрикнула: - Розка, да сахар-от мне наколола?
- Забыла Марфа Ивановна!
Лина с притворной презрительной миной взглянула на Галю:
- И вот так каждый день! Галя! И как ты это находишь?
- Я шаньги ем, не мешай.
- Вот я такая же была, - сказала Марфа Ивановна, кивая Гале, - сижу, молчу, шанежку волочу. Вкусно, Галенька? Ешь, ешь, пускай они спорят! А мы исть будем! Во! Сама расколола! – и показала Розке сахарную ладошку. – Я раньше с такой вот глызочкой три чашки выпивала.
  - А я, девочки, в Москве в кафе пойду, буду кофе из чашечки пить такими маленькими, малюсенькими глоточками и пирожное закажу с розочками. Крем-брюле или бланманже.
- Сиди давай, бланманже! Где ты в Москве жить-то будешь?
- Я тётке позвоню. Она у меня хорошая. У меня на газетке где-то её телефон записан. Она меня примет. Мне бы недельку только пожить или дня четыре, больше, наверно, не получится, - вздохнула Розка. – Лишь бы только Нинушка меня отпустила… Мороженое хочется шариками из розеточки поесть, сверху сиропом жёлтеньким полито. Я в кино такое видела…
- Ох, и Розка, ох, и фантазёрка, - всплеснула руками Марфа Ивановна. – Андели, андели! Ты и нам-то  привези угоститься чудо такое!
- Привезу, - пообещала Розка, - я в термос положу и привезу!
Розка наконец взяла шанежку, откусила кусочек и зажмурилась от удовольствия:
- Марфа Ивановна! С толокном! Как  я их люблю!
- Ешь, ешь. Наболталась, поди! Это получше будет твоего бламаже.
  Всё у Розки сложилось удачно: Нинушка отпустила сразу и безоговорочно:
- Поезжайте, поезжайте, Розалия Михайловна! Столицу надо посмотреть. А когда и ездить, как не в вашем молодом возрасте. Потом общешкольный классный час проведёте «Новый год в столице нашей родины». Журналов, газет прикупите для иллюстраций вашего рассказа. Открыточек там разных. Стенд выпустим. Пионерский сбор проведём. Поезжайте!
  Очёчки Нины Николаевны победно блеснули. Она торжественно вышла из-за стола, обняла Розку за плечи, чмокнула в макушку, благословляя, и шепнула на ухо:
-  Только пальтецо смените, не обессудьте, не обижайтесь. Ведь по вас, - она важно подняла руку, воздев  к потолку указательный палец и выдержав педагогическую паузу, - будут судить о нашей деревне и о нашей школе, о нашем сельском учительстве. А в человеке всё должно быть чисто: и душа, и одежда, и мысли!
- И лицо! – добавила Розка, вспомнив Лину, и вдруг выпалила: - Нинушка! Ой, простите! Нина Николаевна, а может, вам чего-нибудь привезти?
- Ничего не надо, Розалия Михайловна! Вы лучше себя привезите! Себя!
Розка летела как на крыльях. Радостный снег искрился на солнце. Густые синие тени длинно  лежали через наезженную дорогу. Дым стоял столбами, упираясь в синее свежее небо. Круглые коленки, обтянутые трикотажными чулочками, так и мелькали из-под расстегнутого серенького пальто. Нижняя пуговка оборвалась и потерялась где-то.
- А, не беда, не беда! – думала на бегу Розка. – Новая пришьётся, или Галька своё пальто даст. Да и какая там пуговка, когда рядом, - ей так теперь казалось, - совсем рядом, рукой подать,  будто бы за лесом, ждёт Москва, площадь, куранты и лавочка, лавочка с краю у башни!
  - Пал Николаич! – закричала она звонко.- Открывай ворота, позвонить в Москву надо!
Пал Николаич, хозяин жёлтенькой телефонной станции, больше похожей на кривую оштукатуренную будку, отставил лопату в сторону и удивлённо воззрился на Розку:
- Чего кричишь, егоза, ворон пугаешь?
- Пал Николаич, здрасьте! Мне б в Москву позвонить, сейчас прямо! Ну, что же вы стоите? Ну, пойдёмте, пойдёмте! – и она радостно потянула его за рукав.
  Влетела первая, сбросила пальтишко на крючок, шлёпнулась на стул и заёрзала нетерпеливо:
- Пал Николаевич, ну?
- Не нукай, не запрягла ещё! Это дело обкурить надо!
  Пал Николаевич неспеша охлопал валенки толстой рукавицей,  снял фуфаечку, сел на табурет, вытащил кисет и принялся варганить тонкую козью ножку. Его толстые узловатые пальцы ловко шевелились, сворачивая на коленке тонкую  прозрачную бумажку.
- Ну, Пал Николаевич!
- Не запрягла! Помани! Ты, Михайловна, вот чего скажи, - он пустил синий дым к окну, прищурил ласково и мечтательно глаз, - стало быть, до Москвы собралась? За женихом или как?
- Да какой там жених!
- А чего извертелась вся, а?  И глаза прячешь?
Он снял шапку, поскрёб рукой ёжик сереньких остриженных волос:
- Да, девка, собралась, значит.
- Да откуда вы знаете? - чуть не плача вскрикнула Розка. –  Я утром только придумала! Соедините меня с Москвой, Пал Николаевич, в самом деле! Я к тётке еду. На каникулы. Некогда мне!
- Знаем мы ваши каникулы! Плавали - знаем! Уж вся деревня бает, что Розалия Михайловна, учителка наша, по столицам в поход собралась! – и ухмыльнулся широко:
  -  Кольку-то на кого оставишь?
  - Ну, Павел Николаевич! – вскинулась Розка. - Что вы все заладили: Колька, Колька! Кто он мне – муж что ли?  Вам-то какой интерес?
- Да племянник мне всё-таки. Сродни, так сказать.
- Подождёт ваш Колька, никуда не денется!
- А возьми с собой, веселее.
- Ну, уж нет! Одна поеду. Соедините, пожалуйста, Павел Николаевич, прошу вас! – Розка сгорбилась и обречённо посмотрела в окно. В глазах замигали слёзы.
- Да ладно, ладно, Розочка! Не реви, девушка, не обижайся. Я это быстренько. Чего расстраиваться из-за такого пня, как я? Я ведь просто поговорить хотел, по душам. Сидишь тут сиднем, как пень, хоть бы кто зашёл.
Он отложил козью ножку, притянул к себе чёрный аппарат, покрутил ручкой и, приложив к уху трубку, закричал:
- Станция? Промежуточная? Катенька, ты что ли? Не родила ещё? А кто будет-то, не знаешь? Нет? Так ты у моей жонки спроси. Она так угадывает: скажет, сядь, девка, на пол, а потом вставай, девка! Так коли парень будет, так жонки-то по-особлиму на ноги подымаются. А мужик-от твой, чего?  А, ждёт-не дождётся? Наследника? А вдруг девка, Катенька? Вот нечаянна радость, да? Хотя я думаю, девку надо последней рожать: родителям на радость, на утешение…
Павел Николаевич  опасливо покосился на Розку.
- Катенька, тут дело такое… У тебя линия на Москву свободна? Тут девушка нервничает, переживает: с Москвой ей переговорить надо. Торопится. Звать-то как? Розалия Михайловна! Учительница наша физкультуры. Не знаешь? Да как не знаешь? С Колькой-то нашим кто ходит! Молоденькая такая, кругленькая. В Москву поедет! Кольку-то не берёт. Нет, не хочет… Вот тут сидит, довольная, кивает… Москвичка!
- Пал Николаич! Прекратите! Мне с Москвой поговорить надо! – вскрикнула Розка, даже ладошкой по столу прихлопнула.
- Катенька, ну, потом, потом, милая. На, бери трубку-то, номер сама диктуй, раз торопишься.
- И не курите тут! – скомандовала Розка, выхватив трубку. – От ваших самокруток глаза ест.
Павел Николаевич обиженно подобрал шапку и хлопнул дверью.
Тётка обрадовалась, запричитала, заохала, и вместе с ней растрогалась Розка, раскраснелась, разрумянилась и никак не могла поверить, что всё так удачно и замечательно складывается. Прижимая газету локтем, торопливо записала адрес, наобещала всякого: и грибов, и ягод, - и радостная, взволнованная, положила на рычажок телефонную трубку и застыла, улыбаясь, будто выжидая, что телефон – раз! - и позвонит снова. И снова будет Москва, и снова будет тётка и её плачущий от счастья голос. Пусть и седьмая вода на киселе, а всё ж родной приходится…
За дверью скрипел сердито снегом Павел Николаевич, щурил, наверно, глаза на солнце, пыхтел своей самокруткой. Обиделся! Выскочила Розка, толкнула его дверью, чуть не сшибла.
- Пал Николаич! Еду!
Бросилась на шею, чмокнула в морозную колючую щёку и понеслась по тропинке, в полах путаясь.
Павел Николаевич поправил съехавшие очки, посмотрел вслед припрыгивающей Розке и крякнул от удовольствия:
- Экая егоза Кольке достанется! Дела…
- Значит, едешь? – сказала дома Галина. – Адрес-то не потеряй!
- Не потеряю. Улица Горького. Ой, девочки, а что там на улице Горького есть? Там Горький жил, да?
- Жил-жил, - сказала строгая Лина, она всё знала, была учительницей истории. – Там памятник есть Юрию Долгорукому, телеграф центральный. Будешь нам оттуда телеграммы слать! Поняла?
- Поняла! Ну, что вы со мной вечно, как с маленькой? Не пропаду!
- Это ты сейчас так говоришь! А на самом деле пропадёшь, заблудишься, дорогу потеряешь! Тебя ведь никуда без присмотра отпускать нельзя. Галь, вот как хочешь, а у меня сердце будет болеть, нельзя её отпускать!
- Пускай едет, -  сказала Галя. – Надо же ребёнку когда-то повзрослеть! Вот померяй, - Галя протянула Розке своё пальто. – Если надо, где-нибудь подошью, – и села напротив, с материнской заботой следя, как Розка, стесняясь, надевала пальто. Надела Розка, посмотрела на себя в зеркало и сказала жалобно:
- Рукава длинные.
- Подогнём!
- И полы длинные!
- И полы подогнём. Примечем на нитку почаще, не видно будет.
Она присела перед Розкой, чиркнула мелком, где подогнуть, отошла в сторону и, склонив на бок голову, стала разглядывать Розку:
- Нравится? Теперь шапку одевай, варежки и ботики свои. Хочу тебя всю посмотреть.
Розка послушалась и, пыхтя от усердия, натянула шапочку и ботики. В пальто было жарко.
- Ну вот!
- Не воткай! Мы тебя в Москву собираем. Не в сером же пальто тебе ехать!
- Мне её ботики не нравятся, - поморщилась Лина. – Глупые такие с этим пальто. Я тебе свои дам, чёрненькие. Смотри только, чтобы в поезде не стащили!
- Я их под подушку положу, - пообещала Розка, не веря свои ушам. Линкины ботики были красивые, пуговки лакированные, каблучок узенький, баечка красная. Хочешь на молнию застёгивай, хочешь на пуговки.
- Это не гигиенично,  под лавку запихаешь, поглубже. И место бери не боковое только, поняла!
- Поняла.
- Это ты сейчас поняла, а потом забудешь. У меня к тебе нисколечки доверия нету.
Розка трагически вздохнула, глаза потупила:
- Ну что делать, если я такая? Все люди разные. Ты строгая, настоящая учительница, Галя – она как мама. А я? Я вот такая - восторженная. Как подумаю, что в Москву еду, мне на крыльях летать хочется!
- Почему я не птица, почему я не летаю! Так, да? – засмеялась Галя. – Снимай пальто, хватит вертеться перед зеркалом.
- Ой, девочки, какая счастливая! – закатила глаза Розка. – Какие вы заботливые! Как хорошо, что вы есть у меня. Пам-пам-парап-пам-пам! – запела Розка. – Девочки, правда, я теперь красивая? – приподняв пальто, растопырив полы, она важно прошлась на цыпочках. – Ну, что вы молчите, что смеётесь? Красивая, да?
- Красивая, красивая! – сказала Галина. – Когда поедешь-то?
- А вот тридцатого и поеду, если автобус с утра будет. Я ведь во второй раз так далеко поеду: первый – сюда ехала, страшно было, но всё равно ехала, а сейчас ничего не боюсь. Вот прямо сейчас бы села и поехала. Я глаза, девочки, закрою, уже поезд вижу. Колёсики стучат, ложечка в стакане дребезжит. И я - сижу и еду! Неужели вам не хочется куда-нибудь поехать, новое что-то открыть? Я знаю, что дома и стены помогают, вот как вы мне помогаете! Но ведь за стенами такой мир интересный лежит, так хочется всё увидеть, потрогать, почувствовать, наездиться, наскучаться. Много ли я в детдоме видела? Всё четыре стены  и в институте тоже четыре стены. Всё говорила себе: учись, Розка, учись, выучишься – весь мир твой будет! Вот я и хочу, чтобы он мой был! Понимаете?
- Понимаем, - пытаясь казаться серьёзной, сказала Галя. – Раздевай пальто, будем чай пить.
- И руки не забудь помыть, - напомнила, улыбаясь, Лина. – И шапка твоя табаком вся пропахла.
- Это Пал Николаич самокрутку курил, надымил на станции, хоть топор вешай! От того и пахнет.
Неделя пролетела быстро. Розка думала, что она будет тянуться долго-долго, целую вечность, а на самом деле вдруг раз, и всё закончилось. И автобус пошёл  тридцатого, а не двадцать девятого. Залезла Розка в автобус, продышала дырочку в окне и смотрела, как Галя и Лина топчутся на остановке. Мёрзнут! Ну чего ждать-то? Мёрзнуть-то зачем? Застучала Розка в окно, замахала варежкой – идите, идите! Не мёрзнете! И тут автобус вздрогнул, заскрипел тяжело снегом  и поехал. Холодно, морозно, синё в автобусе, как в сугробе сидишь. Иней с потолка сыплется, будто снег идёт. И не видно ничего, окошечко тут же замутилось и замёрзло. Закрыла глаза Розка, слушает, как урчит двигатель, как ноет, втаскиваясь на горку. Господи, когда эта горка-та кончится? Страшно Розке, а вдруг не влезем, покатимся назад и в деревне останемся, никуда не уедем.
А как взобрались, водитель, дядя Яша, притормозил, высунулся из-за барьерчика, как из сугроба, одна голова торчит в треухе, и крикнул:
- Замёрзли? Потерпите, сейчас согреемся. Раскочегарится движок и согреемся. Окошки заоттаивают.
Улыбнулась Розка, нахохлилась, уткнулась носом в намотанный шарф – Марфа Ивановна постаралась! – и ждать принялась, когда тепло будет. Скучно ехать, когда ничего не видно. И уснула.
Проснулась – дядя Яша в бок пихает.
- Ну-ка попей чаю. Только подуй осторожно, чай-от горячий. Термос у меня хороший: полдня кипяток держит. Вкусно? Крепко? Да чай-то у меня заряжен: я в него полстаканчика водки влил, чтоб веселее было. Мы теперь в Шангалы приехали, сейчас заправимся и дальше потянемся, недалеко осталось. Пей-пей, не опьянеешь, не бойся! И пирожок не забудь! – и выпрыгнул из автобуса. Смеётся.
Окна наполовину оттаяли. Солнце высокое светит, в каждой снежиночке переливается. Берёзы как в февральской лазури. Стоит дядя Яша, курит, руки голые – никакой мороз не страшен!
На железнодорожном вокзале было пусто, гулко. Стены белые, и фанерные диванчики тоже белые, блестящие. Во всю  стену синяя карта СССР с яркой красной звёздой. Звезда эта -  Москва, от неё во все стороны побежали лучики, к маленьким звёздочкам-городам. Нашла Розка свой лучик, обрадовалась: я вот по нему поеду. Толкнула нечаянно скамейку, и раскатился грохот по всему залу. Выглянула в окошечко перепуганная кассирша, крикнула:
- Девушка, что гремите? Поосторожней надо!
- У вас полы скользкие, я чуть толкнула, а она сама поехала!
- Всё равно осторожней надо. Всех перепугаете!
- Так ведь нет никого! – удивилась Розка и оглянулась на всякий случай.
- Меня испугали! Это что не считается? - объявила кассирша. – Вы билет покупать будете, а то на технологический перерыв закроюсь!
- Буду! – сказала Розка и заглянула  в окошечко. В окошечке кассы стояла маленькая пластмассовая ёлочка с игрушками и открыточкой «Поздравляем с Новым 1967 годом!». Розка улыбнулась кассирше:
- Поздравляю вас с новым годом! С наступающим!
- И вас, девушка, туда же! Вы докуда билет брать будете?
- До Москвы, - ответила Розка и тут же обмерла, испугавшись: а вдруг билетов уже не осталось. – Мне бы один билетик, плацкарту.
-  Есть один билетик, - почему-то обрадовалась кассирша. – Двадцать первое, вагон шестой. Берёте?
Розка кивнула, кассирша взяла ножницы и стала выстригать синенький билет из пачки, поставила галочки и заполнила.
- На праздники, значит, едете? Или домой?
- На праздники, - охотно ответила Розка.
- А что одни? - полюбопытствовала кассирша.
- А так! – Розка просунула в окошечко деньги. – Никогда в Москве не была, так захотелось посмотреть! Вот и еду.
Кассирша заёрзала, взглянула на часы и сказала:
- Это хорошо, когда мечты сбываются. Вы к окну садитесь, там батареи тёплые. У нас тёплый вокзал, от тепла даже спать хочется. Но вы не бойтесь, если уснёте, я вас разбужу. Я приглядывать за вами буду.
Окно у вокзала широкое, просторное, почти до потолка. За ним пути заснеженные, поле длинное. Рельсы на снегу иссиня-чёрным светятся. Башня водонапорная из красного кирпича, высокая, прямая, висит над путями. Вся как башня средневековая, сказочная, донжон рыцарский. Окошечки узенькие, стрельчатые, далеко, наверно, из них видать!
Вспомнила Розка, как Танька, одноклассница, залезла на крышу школьного сарая и кричала сверху:
- Розка, полезай ко мне! Отсюда Москву видать! Красиво!
Обрадовалась Розка, вскарабкалась на самый конёк, глядит, куда Танька показывает. А там, за рекой, в жгучей морозной сини, на  самом юру церковь стоит, красная, нарядная, купола на солнце льдом переливаются.
- Москва! Москва! – кричит Танька.
-  Москва! Москва! – вторит Розка, и изумительно им, что так Москва близко! Хотели сбежать на лыжах да поймали, в угол поставили.
Тихо на станции. Часы негромко за спиной тикают. Вдруг зашумело что-то, вскрикнуло, и маневренный неспеша за окнами пошёл, впереди себя, как волну,  позёмку гонит. Снежная пыль так и искрится. И тендер весь  в снежном кружеве. И машинист из будки выглядывает, папироску покуривает.
Кассирша подошла. Оглянулась на неё Розка и заговорила:
- До чего же соскучилась я  по паровозам!  У нас детский дом возле станции стоял. Засыпаешь и слушаешь, как они мимо стучат, как кричат жалобно, будто окликают кого-то. Плакать хочется! А как по мосту шумят! Гулко! Я поначалу боялась этого грома, когда ещё маленькой была. А потом ничего, привыкла.
- Ко всему привыкаешь, - сказала кассирша и вздохнула.
- Я, знаете, всё мечтала сесть  когда-нибудь на паровоз  и уехать далеко-далеко, где всё лучше. Всё равно куда! Я нынче летом по мосту в первый раз днём ехала! Будто над водой летела. Жутко вниз смотреть. И весело. Наверно, так на самолёте летают…
- Где же такой мост тебе попался?
- В Архангельске. Через Двину.
- Вот оно что, - сказала кассирша. – Мне тоже порой скучно бывает, будто не хватает чего-то. Сижу, билеты продаю. Все куда-то едут, едут, торопятся, а ты сидишь на месте и завидуешь только. А куда поедешь? Хозяйство на кого оставишь? – она вздохнула. – Вот так жизнь мимо тебя и проезжает… Сейчас автобусы подойдут. Шумно будет. Так что сиди, наслаждайся пока тишиной-то. Три часа ещё до поезда. Тёмно будет, как поедешь.
- А мне не привыкать, - улыбнулась Розка, - у нас в деревне фонарей-то раз-два и обчёлся. Я всё с фонариком хожу.
- Ну, сиди, - сказала кассирша. – Пойду я. Увидит меня тут начальник вокзала, заругается. Он из военных, дисциплину ему подавай! Ходит такой, всё шутит: «Погляди-ка, Люся, какой у меня зачёс?» - и по волосам расчёсочкой проводит. «Какой?» - спрашиваю. «Сталинский, - отвечает. – Так что дисциплину у меня блюди!»
Ушла кассирша. Сидит за окошечком, даже головы не видно. На ёлочке стеклянные игрушки переливаются. Ленин с картины смотрит, опёрся на деревянную изгородь, так что жердина прогнулась, и с прищуром тоже в окошко глядит. Будто сам поезда ждёт.           Тихо. Думает Розка о деревне: как там Галя, Лина? Наверно, с Марфой Ивановной чаи гоняют, о ней судачат – недаром, у Розки сейчас все уши горят. Колька Сундуков в провожатые набивался – не разрешила! Нечего тут провожанья принародные устраивать!
Ждёт Розка поезда. Солнце за вокзал ушло. У башни только макушечка светится. Перрон и пути будто синькой залиты, а за синькой  - поле, белое-белое, тихое-тихое, спит под снегом. Розке тоже спать хочется. Сидит, клюёт носом. Разморило у батареи. Вздрогнула – двери стукнули. Новые пассажиры пожаловали. Громкие, смешливые. Натащили морозной свежести. К валенкам сено прилипло – наверно, в санях ехали. За окном синё уже, синее синего. Семафоры зажглись, в правую сторону приветливо зелёным светятся, в левую – строго, красным. И башня - вся жёлто-красная от огней станции.
Вспомнила Розка: Танька снилась! Всегда так у Розки: о чём  и о ком подумает, то и приснится.
- Монетки взяла? - спрашивает во сне Танька.
- Взяла, - отвечает Розка. Жалко, конечно, монеток, но интересно, что получится.
- Какие взяла-то?
- Две копейки.
- Мелкие они, - морщится с неодобрением Танька и говорит, как знающая, - ускочат, и не найдёшь! Или к колесу прилипнут. Пожалела других-то! Опять на конфеты копишь?
- Пять копеек ещё есть, - Розка, жалея, вытаскивает из кармана жёлтую широкую монетку, не хочет с ней расставаться, а придётся – не обманешь Таньку.
Смеётся Танька, показывает  щербинку между зубами. Нос её весь облупился, в веснушках, в царапинах.  Глаза  голубой водицей разбавлены, хохочет над Розкиным горем, прыскает счастьем:
- Жалеешь, да? Жалеешь!
Подходят они к насыпи, она невысокая, но Танька всё равно ищет, где пониже. Нашла, встала на коленки, приложила ухо к рельсу и слушает, потом, улыбаясь, смотрит на Розку снизу и говорит радостно:
- Поезд идёт! Послушай!
Страшно Розке, подползла к Таньке, пристроилась рядом, глядит в глаза её синие. Так они близко, что саму себя Розка в них видит, и слушает, слушает старательно. Больно уху, холодно! Терпит! Изо рта белый парок летит. Вдруг услыхала, глаза расширила: звенит, гудит, поёт в рельсине, хором завывает. Уху щёкотно. Отпрянула Розка: а ну налетит поезд, раздавит, господи!
Смеётся, хохочет Танька, перебирает ногами.  Камешки вниз  катятся, постукивают.
- Бояка! Бояка! Чего боишься? Сейчас поезд будет! Клади монетки на рельсу да примечай, куда упадёт!
Разложила свои монетки Розка, а поезд из-за поворота - выскочит, как выпрыгнет, вскричал звонко, ударил наотмашь сырым ветром и загрохотал мимо зелёнушной стеной. Ту-дум, ту-дум! Ту-дум! Смотрит Розка, как мелькают по монетке  колёса, глаза слезятся, уши закладывает от гуда. Сила какая-то за поездом тащит. Жутко! Вдруг подскочила монетка, как выстрелила, звякнула и пропала – сдуло! Ахнула Розка - и второй нет!  Упрыгнула! Скосила глаз: Танька рядом скукожилась, рот раскрыла, глядит, как накатываясь, колёса, проносятся. Ручонки красные в гравёшник вцепились.
Отгремел поезд, как оборвался, и тихо стало, и непривычно. Встряхнулась Танька, как собачонка:
- Ух, как в ушах звенит! Пошли монетки искать!
Бродит Розка по шпалам, ищет глазами родной пятачок. А Танька уж свой нашла, дует, морщится, перекидывает с ладошки на ладошку, как уголёк, и кричит:
- Ты в руки-то не бери! Обожжёшься! В снег закати! – и хохочет. – Гляди, какая медалька получилась! Тоненькая!
Бродит Розка, в коленки руками упирается, ищёт свою пропажу, чуть не плачет: ни медальки, ни конфет! Вдруг блеснуло с краю.
- Нашла! У меня золотое яичко! Курочка Ряба снесла!
Бросилась Танька к Розке, глянула: и вправду Розкин пятачок в золотое яичко раскатался, лежит на ладошке тёпленький!
«Роза, Розочка! – шепчет вечером воспитательница.- Мы оттого тебя Розочкой назвали, что попала к нам такой кругленькой, розовенькой. Щёчки такие румяные. Розочка, Роза – это любовь. Слышишь? В жизни твоей будет много любви, и ты всех любить будешь, запомнила?» «Запомнила», – шепчет Розка. «А если запомнила, то не ходи на насыпь, затащит под поезд, что делать будем?» «Не пойду больше», - шепчет Розка.
За окном проносится скорый. Такую вьюгу до небес поднял.
Грустно Розке: скорей бы и самой поехать, вытащила из сумки шанежки Марфы Ивановны да молока бутылку, стала подкрепляться. Марфа Ивановна добрая. Поищешь ещё такую хозяйку! Сразу троих на постой взяла. Сказала:
- Дочки-то у меня большие, по городам разъехались, только на лето и приезжают. Так что живите заместо дочек, весь перёд вам отдам! А мне и горенки дородно.
Чистенько у Марфы Ивановны, красиво. Скромненько! Дорожки стелятся – сама ткала. Занавески вышитые – сама, девушки, вышивала, пока глаза не выглядела. Печка русская. От тепла занавесочка над шестком ходит. Завивается. На солныше целая охапка лучины, дратвой перевязана. Смолкой тянет. И лампочка над столом не голая, как в общежитии, а в абажурчике вязаном. Растерялась Розка, а ночью расплакалась: никогда в таком доме не жила. Да и был ли дом какой? Не было… Даже простыночка, наволочка у Марфы Ивановны по-другому пахнет, по-домашнему, как только в доме родном пахнуть может…
- Розка, ты чего ревёшь? Чего носом хлюпаешь? – всполошилась Галя.
- Да ничего, девочки, хорошо-то как!.. Дома…
Устала Розка ждать, а как устала, так и поезд прикатил. Бежит Розка по перрону, сумка на лямке длинной по ногам бьёт.
- Девушка, какой вагон? –  свесилась из тамбура проводница.
- Шестой! – откликается Розка, путаясь в сумке.
- Поторопитесь! Стоянка три минуты.
Добежала, забросила сумку в тамбур, пыхтя, залезла следом – юбка узкая, ногу закинуть не даёт. Смотрит на проводницу, и сказать ничего не может, всё дыхание перебила. Наконец выпалила:
- С новым годом, девушка! У меня двадцать первое, кажется!
- Какая я вам, девушка? – сказала проводница. – Я уж тётенька давно.
Пробежала глазами билет, надорвала краешек.
- Подите давай! Бельё я сама принесу. И двери закрывайте – не натопишься!
Села Розка на своё сиденье. Тихо в вагоне. Темно, тепло, нет почти никого. Лампочка тусклая на потолке светом дёргается. Глянула на часики: пять часов. Завтра утром в Москве будет. И сразу сжалось сердце от радостного нетерпения! Закрыла Розка глаза, уткнулась лбом в холодное стекло и замерла: так ныло в груди от счастья. А поезд пошёл, пошёл, погнал, набирая толчками скорость, и побежали навстречу столбы, деревья, сарайки. А потом оборвался резко фонарный свет, и в темноту всё провалились. Пригляделась Розка: только звёзды на небе светятся, висят меленькие напротив окна.
В купе у проводницы щёлкнуло что-то, и стало поярче. Ложечка в забытом стакане зазвенела, затренькала. Захотелось Розке чаю, сбегала, купила за копеечку, налила в стакан кипятка доверху, пошла к себе. Качается пол, из-под ног уходит – так быстро летит поезд, торопится, на стыках потряхивает. Добралась Розка до своего места, стала пить чай маленькими глоточками, зашелестела газетой, развёртывая хлебушек,  зарассуждала:
- Вот же, еду! Всё у меня получается, почему Галя считает, что я ещё не взрослая? А взрослая – это как? Какой ещё надо быть?
После чая Розка наладила постель, спрятала под матрас  Линкины ботики, завернулась в колючее одеяло и замерла, слушая, как поют, завораживая, чугунные колёса. «Непременно чугунные, - думала Розка, - как у Некрасова, чугунка…» И уснула.
Бежит, торопится поезд, нагоняет время, несёт через поля, через леса маленькую, смешную Розку. И всё, что было вчера и сегодня утром: деревня, автобус, вокзал, кассирша с пластмассовой ёлкой, – всё кажется теперь далёким, зыбким, невсамделишним, а настоящим есть только этот миг,  с этим вагонным одеялом, колющим щёку, с этой ложечкой  в дребезжащем стакане, с этой лампочкой тусклой над головой…
Москва встретила тишиной, платформой белой, снегом белым. Он возникал из неоткуда и падал белыми пушистыми хлопьями на крыши бесконечных вагонов, на рельсы, людей, чемоданы, узлы, переходы. Не было тихо, звук просто приглушили. Она видела счастливые глаза, видела цветы, видела длинную ёлку, завёрнутую в мешок, она слышала голоса. Она оборачивалась и смотрела, откуда пришла, будто хотела запомнить обратную дорогу. Она не знала, куда идти, но твёрдо знала, куда ей хочется попасть прямо сейчас, немедля и тотчас.
В метро спускаться Розка побоялась и, завидев ещё издалека припорошённое снегом такси, – она узнала его по шашечкам на дверях – бросилась к нему.
- Вообще-то мы здесь не садим, - сказал таксист, отряхивая от снега дворники. – Да ладно, ради деревни исключение сделаем! Трёшка есть?
- Есть, - обрадовалась Розка, сжимая в варежке приготовленную заранее трёхрублёвку. – Мне бы только до Красной площади!
Таксист щёлкнул дворниками и показал в сторону:
- Вон там садиться надо, видишь, люди стоят? А ты сразу сюда прилетела! Особенная что ли?
- Особенная! – обиделась Розка. – Я в первый раз в Москве, значит, особенная!
В машине было тепло. Они тронулись и тут же понеслись, обгоняя жёлтые урчащие троллейбусы. Розка сунулась к окошку, но сквозь узенькое стекло ничего особенного и не разглядишь: высокие дома, вырастающие навстречу, деревья, машины. Город, затянутый в мягкую снежную дымку, ещё только проступал  сквозь неё, просыпался, раскатывался перед Розкой за дорожными поворотами пустынными белыми проспектами и аллеями. Мигали светофоры яркими сырыми огнями, мотались дворники, как маятники, разгоняя подтаявший снег по стеклу. Таксист, посматривал в зеркальце на Розку и, смягчаясь сердцем, усмехался её восторженному и огорчённому лицу.
Розка жалобно улыбнулась:
- Едем-то как быстро, и не разглядишь толком…
- Успеешь ещё! Красная площадь ждёт!
Они приехали. Она расплатилась.
- Вот тут прямо пойдёшь, а там налево, сразу и площадь. Смотри только, глаза не растеряй!
Розка неловко и торопливо выползла из кабины, поправила шапочку и, закинув сумку через плечо, пошла вперёд. Но ей на самом деле хотелось бежать, но она смирила себя и пошла тихонько, неспеша, не то, что сердце  - оно ликовало и пело, и давно было уже за поворотом, на площади. Она улыбнулась милиционеру в синей шинели, который удивлённо взглянул на неё и шагнул вперёд, чтобы проводить взглядом. Перед углом дома она остановилась, глубоко вздохнула и, как входят в холодную воду, обмерла вся  и повернулась. Сердце так и колотилось.
«Да вот же она, площадь! Вот ты какая!» - и торопясь, и оскальзываясь на камнях, побежала по склону вверх. Краем глаза заметила исторический музей. «Потом, потом загляну!» - мелькнуло в голове.
Напротив лубочной церквушки Розка, запыхавшись, остановилась. Сумка скользнула с плеча и  шлёпнулась у ног, но она не заметила. Да бог с ней! Широко раскрытыми глазами, боясь хоть что-то пропустить,  Розка вбирала в себя всё и сразу, без остаточка: ровную, как столешница, почти бескрайнюю, затянутую мягким белым снегом площадь, высокую Спасскую башню в жемчужно-белой дымке. Ёлочки едва угадывались. И прямо, будто из-под края стола, поднимался в небо приглушённо и разноцветно Василий Блаженный.
«Боже мой! Я тут! Я это вижу, вижу!» - шептала Розка, и ей казалось, что всё это уже однажды было, будто бы она сон вспомнила: и этот снег, и это небо, и эта непостижимая в своём торжественном величии площадь. Она тихонько пошла вперёд, а потом вернулась, чтобы забрать сумку. И ей было радостно, что нигде не виделось ничьих следов, она первая, сегодня самая первая – первая! -  шла здесь по утреннему снегу.
Спасская башня приближалась, окутанная мягким сиянием, поднималась всё выше и выше. Золотая стрелка прикоснулась к двенадцати. Варежкой Розка смахнула снег со скамеечки и села, плотно сжав замёрзшие коленки. Ёлочка, опушённая тихим снегом, молча стояла подле неё. «Сейчас пробьют куранты», - подумала Розка, приготавливаясь и прикрывая глаза. Холодок восторга пробежал по её спине.  «Вот как всё сбывается! Только захотеть!»
И она дождалась. «Бим-бом!» - грянуло в торжественной тишине. «Бим-бом!» - откликнулось в сердце Розки. Звук замирал и, продлеваясь, таял в заснеженном небе.
Вместе с замирающим звуком вдалеке появились в синем две фигурки и справа ещё две. Они приближались, и Розка удивлённо их рассматривала, будто она сидела в театре и смотрела на сцену.
Это были милиционеры. Двое подошли к Розке, козырнули. Двое топтались в стороне и настороженно, как-то нехорошо поглядывали на неё. Одного Розка сразу узнала: он стоял на углу, когда она проходила мимо него.
Старший наклонился и, показывая золотые звёздочки на погонах, тихо и требовательно сказал:
- Ваши документы, пожалуйста!
- Зачем? – спросила Розка, ей почему-то вспомнилось, что она села в такси в неположенном месте. – Я просто сижу. Я только что приехала.
- Ваши документы, пожалуйста! – настойчиво повторил старший. – Так положено. Что вы так беспокоитесь?
Розка подтянула к себе сумку, нашарила в боковом кармашке паспорт и подала милиционеру.
Тот снял перчатки, взял паспорт, перелистнул страничку.
- Так, - протянул он, - Иванова Розалия Михайловна. Хорошо.
  - Я – Иванова, - поправила Розка, - у меня ударение на втором слоге.
  - Пусть на втором слоге. Вы сейчас с нами проедете. До участка, - спокойно, будто диктуя, сказал милиционер.
- Да никуда я не поеду! – возмутилась Розка. – Зачем мне куда-то ехать? Что я не так сделала? Скажите сразу!
  Старший вздохнул, посмотрел внимательно на Розку и улыбнулся:
- Вот в участке и разберемся, что и где вы неправильно сделали. Васильев, помогите барышне!
- Не трогайте меня! Я сама пойду!
- А не надо никуда идти! – старший, обернувшись, махнул снятыми перчатками. Из-за Василия Блаженного выскочил, словно ждал, юркий «козлик» и подлетел к ним.
- Вот видите, как у нас всё! Быстро и слаженно. Что вы так боитесь? Ведь если вы ни в чём не замешены, бояться не надо, а вы боитесь, - с укором сказал старший. – Поедемте, Розалия Михайловна! Поговорить надо! – и нетерпеливо похлопал Розкиным паспортом по своей руке.
В отделении было тепло и накурено. Бледные жёлтые стены отражали тусклое небо за пыльным стеклом. В раскрытую форточку дышало свежим снегом.
- Вы садитесь, садитесь, Розалия Михайловна! – бросил старший, расстёгивая  толстую шинель.  – Пальтишко своё вот тут, на вешалочку, повесьте. Сидеть будем долго, кто знает, как у нас с вами дело пойдёт? Васильев, примите пальто, поухаживайте за барышней!
Розка подчинилась, села на скрипучий стул.
- Ну! – вдруг радостно и довольно заулыбался старший, потирая руки, будто они замёрзли. – Чего скрывать, Розалия Михайловна, ну, счастлив я, что наконец-то встретился с вами! Вон и Васильев доволен! Заставили вы, однако, побегать за вами, пол-Союза, считай, оббегали! Искали, землю рыли, а она? А она на Красной площади, представьте, под ёлочкой дожидается! Подарочек наш новогодний! Розалия Михайловна, что скажете?
  - Да какая она Розалия Михайловна? – подал голос из-за спины Васильев. – Такая же Розалия Михайловна, как я балерина!
  - Да что вы такое себе позволяете? – вскрикнула Розка. – Я ничего не понимаю! Что вы хотите? Отпустите меня! По какому праву вы меня задерживаете?
- Да ладно вам, Розалия Михайловна, притворяться! Она же Боборыкина Татьяна Юрьевна, она же Марья Алексеевна Столыпинская, Софья Павловна Мельничук, Генриетта Карловна  - как там у вас было? Фамилия какая-то лошадиная, запамятовал! Кто же ещё?
- Елена Петровна Скворечникова, - подсказал Васильев.
- Вот ещё и Скворечникова. Ну?
- Вы что? Какая ещё там Скворечникова? Что вы несёте? Я – Иванова Розалия Михайловна! Я – учительница. Я только сегодня в Москву приехала!
- Васильев, ну ты погляди, какие у нас тут учителя сидят! Видал? – и подмигнул Васильеву. – Вот что мы сделаем! Во-первых, я представлюсь. Я – Мечников Аркадий Петрович, подполковник. Вы же на сегодняшний час - пусть Розалия Михайловна! А теперь соблаговолите взглянуть на эти фотографии, - и он разложил веером на столе перед Розкой  несколько фотографий. – Узнаёте?
  Розка наклонилась и посмотрела: с каждой фотографии на неё смотрела она сама. Те же волосы с завитой чёлкой, тот же нос картошечкой, те же ямочки на щеках. Глаза те же.
  - Ну и кто же это? – торжествуя, спросил полковник Мечников. – Признали?
  - Это я! – подняла на него изумленные глаза Розка. – Но этого не может быть! Откуда у вас эти фотографии? Я так никогда не фотографировалась. Ой! – она широко раскрыла глаза, догадываясь. – Это кто-то другой. Она просто на меня похожа! Вы меня с ней спутали! Я – учительница!
- Да с кем вас спутать-то, Розалия Михайловна! – кривя губы, сказал  полковник Мечников. - Вы на себя-то в зеркало смотрели? Учительница она! Вы бы себе какую другую профессию придумали, более приличествующую вашей внешности. В прошлый раз  в Самаре поизобретательнее были! Аферистка вы, Розалия Михайловна, и воровка, - полковник сел и сердито потёр себе шею. – Учительница она! Втираетесь в доверие наивным людям и грабите их! Вот этими фотографиями все города оклеены, три года вас ищем, во всесоюзный розыск объявили, а она – под ёлочкой сидит, новый год встречает! Так что хватит упорствовать. Сколько ниточка не вьётся, сами знаете, а кончик находится. Вот если б не сержант Ноговицын с его взглядом фотографическим, ещё бы полгода охотились!
  - Это не я! – вскочила Розка, сжав кулачки. – Я к тётке приехала, вы позвоните ей! Она скажет!
  - Сидеть! - резко приказал полковник и хлопнул широкой ладонью по столу. – Надо будет, и тётке вашей позвоним!
  - Товарищ полковник, а пальтишечко-то не её! – язвительно хохотнул Васильев. – В кармашке-то внутреннем квитанция чужая, на Шабанову Г. П.
- Вот видите, Розалия Михайловна! И пальто не ваше. Подметали на скорую руку и носите, как своё собственное. И стыда не имеете. Ты, лейтенант, молодец! Пробей-ка эту Шабанову по квитанции. Убивается, наверное, по пальтишечку.
- Это Галино пальто, подруги моей, - тихо плача, сказала Розка. Слёзы так и лились. – Она мне пальто дала в Москву съездить. Я адрес её дам.  Это ошибка какая-то, товарищ полковник. Я учительница. Я просто на ту похожа. У меня в сумке на газетке адрес тётки записан и телефон её. Улица Горького. Можно, я из сумки достану?
- Ну, доставай, поглядим.
  Розка, шмыгая носом,  трясущимися руками полезла в сумку, потом обречённо подняла голову и уставилась в ужасе на полковника.
- Я её в поезде, наверно, выбросила. У меня в неё хлебушек был завёрнут. И билета тоже нет – я его, наверно, на столике оставила тоже в поезде…
- Вот ведь как, Розалия Михайловна, получается. Что-то расслабились вы. А телефон? Неужто и телефона не помните?
  - Не помню, - прошептала Розка. – Я цифры не запоминаю. Отпустите меня, пожалуйста!
  - Да нет, Розалия Михайловна, не отпустим мы такой подарочек. Сейчас с Васильевым пройдёте, отпечатки пальцев снимем, по базе пробьём.
- Аркадий Петрович! – укоризненно сказал Васильев. – Какая база? Тридцать первое сегодня! Короткий день!
- Ничего, поторопишь кого надо!
- Не надо ничего пробивать! – взмолилась Розка. – Не надо! Я в Москву приехала новый год встречать. Я в школе работаю. Вы позвоните. Архангельская область. Район Устьянский, деревня Строево. Вам подтвердят, что я настоящая, что я – Иванова. Я физкультуру в школе преподаю. Я никогда ничего не воровала… Ни у кого.
  Мечников с досадою посмотрел на трясущиеся плечики Розки, поморщился, подошёл к окну, закусив губу. Потом повернулся к лейтенанту и спросил с сомнением:
  - Ну, чего скажешь?
  - А чего скажу? Артистка она театра Погорелова. Проверить её надо! Она, по показаниям, ещё и не такие сцены устраивать может!
- Я не устраиваю, - давясь слезами, зашептала Розка, - я правду говорю. Почему вы мне не верите?
- Так, - приказал полковник, - отпечатки взять! Запрос в это роно сделать, чем чёрт не шутит, может, и не она?
- Да она это, Аркадий Петрович! Личико-то одно к одному! Изворачивается, время тянет! Фокусница!
- Бумагу ей дашь! Так что, Розалия  Михайловна, а по-нашему Сухаркина Дарья Никитична, на этой бумаге всё о себе напишите, кто вы, чего вы, где родились, где пригодились, про школу вашу – подробно. Времени у вас будет много. Пока вас проверим, в камере посидите. И ни слова больше! – он снова хлопнул ладонью по столу, показывая, что разговор закончен. - Веди её, Васильев!
  В дверях он придержал Васильева за локоть.
- Ты вот что, Паша, пальто ей отдай, спать будет, укроется или одеяло какое сообрази. И камеру получше, понял?
- Да понял я, Аркадий Петрович, только ведь…
- Выполняйте приказание, лейтенант!
  В камере перепуганная Розка, подвывая от ужаса, долго оттирала мокрым платочком свои перепачканные пальцы. Она их тёрла и тёрла. До боли, до красноты, до зуда. Будто от этого ей будет легче, будто так вычистившись, избавится она от своего перепуга, стыда и горя.
«Господи, зачем я поехала, зачем я поехала сюда? – шептала она лихорадочно, раскачиваясь всем телом. – Господи, сделай так, чтоб всё было хорошо! Господи, зачем наказанье мне это? За что, Господи? Что я сделала? Что дальше-то будет?»
  В маленькое окошечко под потолком лился тусклый холодный свет. Розка завернулась в Галино пальто, съёжилась под ним, подтянув коленки к груди, и затихла. Где-то скрипели двери, глухо и отдалённо, как в бочку, звучали голоса. К бумаге она не притронулась. Мысли не шли. Голова болела. И всё происходящее с ней казалось дурным, невыносимым сном.
К вечеру она всё же написала о себе. Отложив ручку, долго смотрела, как на чужое, на криво исписанные листы. В окошечко с ветром залетела музыка, она почти узнала голос, но тут же всё оборвалось, и только ровный, рокочущий шум большого города снова равнодушно стоял в окне.
  Листы забрали. Тусклая лампочка зажглась и разгорелась под потолком.  К еде Розка не подошла. Легла, скорчившись, на скамью и незаметно забылась спасительным  и вязким сном. Ей снилась счастливая Галя. Они шли по снежной тропинке, искрящейся под луной, и Галя говорила что-то веселое Розке, а потом остановилась и сказала: « Глянь-ка, Роза, в школе-то все окна светятся, как в Москве!» - и засмеялась…
  Розка очнулась, и Галин смех, радостный и удивлённый, всё ещё звучал в ушах. Розка сначала не поняла, где она, что это за комната, почему всё не так? Куда всё делось? А вспомнив, сунулась лицом в колючее, жёсткое одеяло и забилась в плаче – «домой хочу!»
Яркая, нарядная ёлка в стеклянных бусах, в игрушках представилась её сердцу, она ясно увидела счастливые лица Гали и Лины, Марфы Ивановны. Она увидела, как Лина вырезает из тетрадных листов  тонкие, как кружево, снежинки и клеит мылом на оконное стекло. Как ворчит надраенный до  жаркого блеска самовар и на его пузатом боку мелькает её Розкина тень.
  Ночью, устав плакать, она вслушивалась, что там за окном, но, видимо, окошко выходило в какой-то двор. Ничего не было слышно: ни голосов, ни музыки, ни шагов. Всё отгородилось от неё глухой и непроницаемый стеной. Всё замерло. Редкие новогодние снежинки залетали в трещинку стекла и, кружась, опускались вниз.
Первого за ней не пришли, и второго только под вечер, лязгнул, проворачиваясь в железной двери, ключ, и вошёл лейтенант Васильев. Пряча глаза, он сказал бесцветным голосом:
  - Розалия Михайловна, вас там, это, товарищ полковник вызывает, Мечников Аркадий Петрович. Пойдёмте.
   Розка встала.
- Давайте я ваше пальто поднесу!
- Я сама.
  Выпрямившись, Розка пошла по коридору вперёд, за лейтенантом.
  В кабинете её посадили на стул. На маленьком подносике стояла беленькая чашка и коробка конфет. Розка покосилась на неё.
  Аркадий Петрович вымученно улыбнулся и попросил лейтенанта:
  - Паша, ты за капитаном сходи ещё, так лучше будет, - и отвернулся к окну, забарабанил нетерпеливо толстыми пальцами по столу.
  - Не барабаньте, пожалуйста, не надо! – попросила Розка. – У меня голова болит.
  - Ах, да, конечно, простите, Розалия Михайловна. Я просто нервничаю и не знаю, с чего начать и как.
- Вы про меня всё выяснили, да?
- Да. Это ошибка. Я… Мы очень виноваты перед вами. Этому нет оправдания! Розалия Михайловна! – он повернулся к ней, навалился грудью на стол.
  - Ну почему же? Я ведь так на неё похожа. Просто одно лицо.
  - Это просто удивительно! – обрадовался помощи Аркадий Петрович.  – Просто одно лицо! Одно лицо, - повторил он. Помолчал и предложил неуверенно:
– Если хотите, вот чай и конфеты.
- Я не хочу, спасибо.
- Я понимаю вас.
- Нет, Аркадий Петрович, вы не понимаете.
  Они замолчали. Часы тикали громко и раздельно.
  Пришли Васильев и капитан. Они встали возле полковника и вопросительно посмотрели на него. Аркадий Петрович встал, откашлялся и, виновато взглянув на Розку, сказал:
  - Розалия Михайловна! Я немного волнуюсь, и вы, пожалуйста, если что не так, не перебивайте меня. Мы очень виноваты перед вами. Мы весь праздник вам сорвали да ещё как! Но и вы нас поймите: мы за этой Сухаркиной  три года по всей стране мотаемся, и вдруг вы! Так похожи на неё, до чёрточки мельчайшей. Бывает же так! Мы обознались.  И эта проверка затянулась – всё праздники виноваты, пока дозвонились, пока телеграммы дошли… Примите наши глубочайшие извинения!  Мы постараемся всё исправить. Пожалуйста, капитан!
  Толстенький капитан заморгал, быстро взглянул на Розку и стал сбивчиво говорить:
- Розалия Михайловна! Мы вот что придумали! Наше РОВД организует для вас замечательные новогодние каникулы по Москве… в качестве компенсации… за все ваши душевные переживания, страдания и неудобства. Вот билеты в Третьяковку… Подождите, минуточку! – он раскрыл картонную папку и вытащил билеты, - вот  в исторический музей,  ещё в Кремль, в Грановитую палату.  А это в цирк! Вы бывали в цирке?
Розка печально покачала головой.
- Вот видите, никогда не бывали, а теперь будете! Ещё есть театры. Выберите, в какой хотите, можно в два или в три театра, вы только скажите, и билеты будут у вас. Жить будете в гостинице и тоже за счёт РОВД нашего. Аркадий Петрович договорился. Розалия Михайловна! Что вы плачете?  Вы только скажите, что нам для вас сделать, мы сделаем, правда, товарищ полковник?
  Розка достала смятый платочек, высморкалась, подняла красные, полные слёз глаза и дрожащим голосом сказала:
  - Ничего мне не надо! Купите мне лучше сегодня билет на поезд. Я домой хочу…