Поезд идёт на Восток
                    Рассказ

                         1

    В детстве Степанов, будущий писатель, мечтал: «Когда стану взрослым, поеду по стране. Куплю билет, сяду в поезд и помчусь. Все станции, все города увижу». «А  что будешь есть?» – шутя, спрашивала мать. «Наварю картошки, возьму хлеба и бутылку воды», отвечал пятилетний ребёнок.
    Он знал о поездах, видел их, так как поблизости, где жили Степановы – в небольшом рабочем посёлке, находилась железнодорожная станция. Он, с отцом и матерью, нередко ходил к поездам, встречая или провожая родственников и знакомых. Завидовал тем, кто куда-то едет, мечтал о том, что когда-нибудь и он сядет в поезд и помчится в город. Вскоре его мечта осуществилась: он вместе с родителями и сестрой поехал в Москву. Ему безмерно понравилась эта поездка – смотреть в окна, слушать стук вагонных колёс, лазить по полкам. Всё это навевало на него романтические чувства, любовь к поездам, железной дороге и желание как можно больше увидеть и узнать.

    С тех пор прошло много лет. Писатель Степанов побывал в разных странах, во многих городах и сёлах, и даже в некоторых глухих деревнях своей страны, но не пришлось ему увидеть Сибирь и Дальний Восток. И вот решил наш герой, как говорил Гоголь, «проехаться» по стране – до самого Владивостока. Эти края его волновали, пожалуй, не меньше, чем европейская часть Отечества. Тут и богатый своими недрами Урал и загадочная строгая Сибирь с её широкими, как русская душа, просторами, буйными реками, таинственной тайгой, и, конечно, красавиц Байкал, и край страны – Тихоокеанское побережье с «нашенским» Владивостоком. Понимаю, рассуждал писатель: многое из окна не увидешь, пожить бы там, в глубинке, – это полезнее. Но и повстречаться в дороге с местными жителями, поговорить с ними, если уж не суждено другого, – тоже важно. Бог с ними – с деньгами, не в них счастье. Зато столько впечатлений и воспоминаний! – на всю оставшуюся жизнь...

    Поезд тихо тронулся и постепенно стал набирать скорость, увозя из Петербурга Степанова и других пассажиров. Его попутчики – муж и жена. Представились друг другу.
    – Мы, можно сказать, коренные сибиряки. Возвращаемся домой от сына. Он с семьёй живёт тут. Мы их иногда навещаем. Они у нас бывают, но редко. Не нравятся им наши места, – сказал Иван Сидорович. – Я-то на пенсии, а моя половина, Дарья Кирилловна, пока ещё работает.
    – А вот мне, как писателю, любопытно и полезно знать как живут люди там, в Сибири, на Дальнем Востоке. Конечно, многое мне известно, но всё же посмотреть собственными глазами на жизнь вдалеке от Москвы и Петербурга, согласитесь, интересно, – продолжил начатый разговор Степанов.
    – Конечно, – поддержал его Иван Сидорович, – только ведь, по правде говоря, жизнь в наших местах не сладкая. Мы-то привыкли, дом у нас свой, а вот, например, сын с семьёй – они не любят Сибирь. Неплохо устроились в вашем городе. Сын и невестка работают, на жизнь деньги есть. А у нас ведь работы не найти.  
    – Неужели?
    – Не то, чтобы совсем нет работы. Конечно есть, но какая? Вот говорят: «Возьмём тебя, но получать ты будешь, например, пять или шесть тысяч». Хочешь – соглашайся, хочешь – нет. А некоторым куда деваться: идут на такую, с позволения сказать, зарплату. Пытаются где-нибудь ещё подработать...
    – Объявления расклеивать, рекламу разносить, – встряла Дарья Кирилловна. – Или повесить на себя щит с рекламой и ходить шутом гороховым.    
    – Охранником можно, – дополнил её супруг. – Тоже за копейки. Правда, смотря что охранять. Некоторые получают неплохие деньги. Этих охранников, они и у вас есть, развелось больше, чем работников на производстве. В школах – охранники, в больших магазинах, и, конечно, в банках – тут они, присосавшиеся к деньгам, в большом почёте, на разных фирмах, которые не моймешь чем занимаются, – тоже. А квалифицированных рабочих не найти...
    – Да и особенно они и не требуются, – перебила его супруга. – Заводы или умерли, или влачат свой последний срок.  
    Иван Сидорович согласно кивнул головой, потом сказал:
    – У вас, как мы видели, жизнь лучше, интересней. Город красивый и большой, возможности иные, работы много.
    Возникла пауза. Собеседники о чём-то задумались.
Первым заговорил Иван Сидорович, всё более и более возмущаясь:     
    – А всё-таки жизнь в стране не весёлая. Она только по телевизору иная: поют и пляшут с утра и до утра. Или, извините, уж скажу прямо, эта бесовщина, мордобой, убийства, агрессия, жестокость, бандитизм. Ужас! И какие страшные морды на экране. Где только набирают артистов с такими отвратительными физиономиям? Ещё и во весь экран. И без конца сцены пьянства и жратвы. Эти бандиты и прочие твари не едят, а жрут, не выпивают, а выливают водку или коньяк в свою утробу, как в бадью. От этих зрелищ такая злость берёт, что хочется всех их передушить.
    А в это время поезд ритмично отсчитывал километры стальных путей, за окном мелькали дома и платформы; и всё, что было за окном, неслось в обратную сторону. Трое пассажиров продолжали говорить о жизни в стране, в городах и провинции, сетовали на власть, которая отвернулась от простого народа, бросив его в стихию неуправляемого рынка.

                        2        

Пришло время ужина. Иван Сидорович предложил по случаю знакомства выпивку. Свою долю выложил на столик и Степанов. Симпатичная молодая проводница, по просьбе пассажиров, принесла им чай и сладости. Началось застолье, принимавшее всё более оживлённый характер. Вот уже изрядно захмелевший сибиряк стал браниться, проклиная олигархов и всяких начальников. Дарья Кирилловна время от времени одёргивала мужа, просила, чтобы он не кричал и не употреблял бранных слов. Однако это не помогало: Иван Сидорович только сильнее горячился, и после каждой рюмки спиртного его выражения становились всё более грубыми, резкими. Стал критиковать интеллигенцию, обвиняя и её во всех бедах народа. Требовал, чтобы она покаялась, только тогда жизнь станет лучше.
Степанов стал возражать, убеждая своего нового знакомого, что на интеллигенцию несправедливо списывать всё, что произошло со страной. Что интеллигенция не одинаковая, что люди из этой, как говорили раньше, прослойки придерживаются разных взглядов, что покаяние – дело бесполезное.
    –... А как вы, Иван Сидорович, представляете себе покаяние? Должен быть какой-то манифест за подписями известных деятелей культуры или нечто иное? Ну, положим, какие-то уважаемые люди подписали некий документ: мол, виноваты и хотим, чтобы всё было по-иному, хорошо? Другие не подписали... И что? Или, – переходя на ироничный тон, продолжал Степанов, – вывести на площадь несколько наиболее радикальных интеллигентов, защищающих нынешние порядки, либералов и сломать над их головами шпаги? Заставить изменить их взгляды? Я, например, не представляю себе: что значит покаяться, и что это даст? Ровным счётом ничего, пустое дело.
    Иван Сидорович стоял на своём, от буйных речей и изрядной доли спиртного лицо его приняло злое выражение и бордовый цвет. Он ругал начальников, богачей и интеллигентов. Требовал привлечения виновных к ответу, чтобы они день и ночь молились и каялись, искупая грехи.
    Степанов понял, что дальнейший разговор бесполезен и вышел в тамбур. Когда он вернулся, его попутчик уже спал на верхней полке, храпел. Дарья Кирилловна извинилась за мужа, объяснив, что трезвый он вполне нормальный человек, но когда выпьет лишнего, любит поговорить, пошуметь. Степанов ответил, что отчасти понять его можно: интеллигенция, конечно, несёт свою долю ответственности. Кто же ещё? Только всю интеллигенцию мазать одной чёрной краской... нет, с этим согласиться нельзя.
Дарья Кирилловна солидарно кивала.

                            3
    Наступил вечер. Занялась заря, да такая, какую писатель давно не видел. Красота необыкновенная! Только бы любовался и любовался, не отрывая взгляда, этой, неземной, красотой, вечерними красками и радовался бы жизни! Боже мой, до чего же хороша природа! Но почему люди не могут взять с неё пример и обогатить свою жизнь всем, что есть в ней хорошего, доброго, удивительного?! Ведь какая красота!..
    – Дарья Кирилловна, обратите внимание: какой вечер, какой закат! Будто расплавленное золото разлилось по горизонту.
    Она посмотрела в окно, вглядываясь в вечерние краски:
    – Да, красиво. Как у нас, в Сибири. Только бы я не сказала, что у нас природа какая-то особенная. У вас она, по-моему, не хуже.
    – Неужели? – Потом, немного подумав, Степанов сказал: – Возможно вы правы.
    Утром, проснувшись, Иван Сидорович извинился за то, что вчера он излишне погорячился и наговорил чёрт знает что.

    Спустя время, поезд остановился на одной из станций. Пассажиры высыпали на платформу. Вышли из вагона Степанов и его попутчик. Времени стоянки достаточно, чтобы пассажирам можно было погулять, размять кости, а желающим – купить что-нибудь у местных жителей, которые, шумно и наперебой, предлагали всякую еду и напитки.
Среди этих людей выделялась пожилая женщина, голос которой разносился далеко по платформе:
    – Котлетки, картошечка, огурчики! Милое дело – закуска к водочке, к пиву. Вкусные домашние, со своего хозяйства. Подходите, берите, недорого!..
      К ней подошёл один из пассажиров, соблазнившийся рекламой. Она взяла у него сторублёвку, сунула ему в руки закуску:
    – Спасибо! Кушайте, молодой человек, на здоровье.
    Старушкой-продавцом заинтересовался Степанов:
    – Говорите, свои, домашние?
    – Конечно, молодой человек.
    – Ну, тогда мы с товарищем попробуем.
    – Берите, берите, кушайте, не пожалеете.
    – Хозяйство, говорите, большое? – решил он вызвать на разговор бойкую старушку, заметив, что весь свой нехитрый товар она продала и теперь ей спешить некуда.
    – Да где там большое. Огородик, свинья и куры. А без них мне нельзя: пенсия семь тысяч. Попробуй, проживи на неё.
    – Сочувствую вам.
    Старушка продолжала откровенничать:
    – А тут ещё сын приехал. На Севере работал. Жену с ребёнком там оставил. Ищет работу, не найти, уж три месяца. Предлагают за маленькую зарплату – десять тысяч. Он не хочет. Говорю ему: «Иди к поезду, торгуй». Он: «Не мужское это дело». А у матери на шее сидеть – мужское? Вот я и торгую у поездов. А куда деваться?
    Через некоторое время было объявлено об отправлении поезда. Вернулись на свои места пассажиры. Вскоре поезд заскрипел, отпуская тормоза, тихо тронулся, через две-три минуты застучал по рельсам.
У писателя и двоих супругов появился четвёртый попутчик – мужчина, судя по внешности, рабочий, лет пятидесяти. Познакомились.

                            4

    – Возвращаюсь домой на короткую побывку, – стал рассказывать этот человек, назвавшийся Тимофеем. – Работаю тут, в шести километрах, у фермера. Я квалифицированный токарь и слесарь, многое могу делать этими руками. – И он показал свои загрубевшие трудовые ладони. – Фермер меня ценит, платит, не скажу, что много, но всё-таки на жизнь нам с женой хватает, если, конечно, учесть её маленькую зарплату. Она социальный работник, к бабушкам, дедушкам ходит, помогает им. Двух дочерей стараемся поддерживать. Одна замужем, с ребёнком сидит, другая окончила техникум, это теперь колледж, работу не найти. В сорока километрах отсюда – деревня рядом с райцентром. Я в сезон раза два наведываюсь домой. Работаю до ноября. Потом всё, капут. Зимой – дома. Иногда в это время перепадают случайные заработки, но редко и немного. Жизнь, конечно, невесёлая, что и говорить.
    – Тимофей, а почему в вашей деревне работы нет. Там же, думаю, сельхозпроизводство есть? Да и вы человек, судя по вашему рассказу, хорошо знающий дело и работящий, – спросил Степанов.
    – Скажу откровенно. Был совхоз, была у всех и работа, хозяйство одно из передовых в районе. Жили неплохо. Потом эта окаянная перестройка. И началось: хозяйство растащили директор, его зам, бухгалтер, другие из ушлых и оборотистых дельцов. Теперь от него – одни кости с рогами и копытами. А нахальные и блюдолизы – они перекрасились и пристроились в новом хозяйстве. А я так не могу, не могу видеть несправедливость и безобразия, вот и оказался не у дел.
    – Ну, а у фермера как?
    – У него тоже не сладко, работать приходиться много. Но всё же за работу, как я уже говорил, платит. И мужик он неплохой. Но только неудобно мотаться туда-сюда. Ведь по несколько месяцев меня нет дома – в семье, при своём хозяйстве. Вот жена и управляется домашними делами, огородом, курами и кроликами.

    Через некоторое время поезд остановился на станции, где должен выходить Тимофей.
    Расставшись с ним, Степанов и Иван Сидорович обратили внимание, как к их вагону подошли двое молодых мужиков, на вид лет по сорок, в мятых грязных штанах и старых куртках. Лица – словно покрытые ржавчиной. Проводница их не пускала, так как у них не было билетов. Они же, пытаясь отстранить женщину, стали цепляться за поручни, обещая расплатиться в вагоне. Разговаривали с ней грубо. Проводница стояла на своём. Тогда они сунули ей деньги, за что получили разрешение занять любых два свободных места.

                            5            

    Вскоре эта часть вагона, поблизости от мест, занимаемых тремя пассажирами, наполнилась шумом, бранной речью и матерщиной. Не успел поезд тронуться, как двое пассажиров-новичков начали хлестать водку – без закуски, запивая водой. Степанов и Иван Сидорович сделали им замечание, на что мужики огрызнулись и сказали, что они живут в России и поэтому без мата и водки не обойтись. Тогда и другие пассажиры стали одергивать хулиганов. Пригрозили им проводницей и милиционерами. Видимо, угроза подействовала, они замолчали, потом засуетились, взяли свои вещи и ушли  в конец вагона.
    Остаток этого дня и весь следующий день прошли для троих пассажиров без приключений. Разговаривали на всякие житейские темы. Но спокойно, не столь горячо, как во время знакомства писателя с сибиряками. В один из моментов, когда прервался разговор, Иван Сидорович предложил Степанову «сыграть в картишки», но тот, поблагодарив, отказался, сказал, что не любит карты и никогда в них не играет.
Пришло время расставания. Иван Сидорович и Дарья Кирилловна стали готовиться к выходу: приближалась их станция.

                            6

    Расставшись со своими попутчиками, Степанов загрустил. Скучая, смотрел в окно. А там унылая и однообразная картина! С горечью думал: «А ведь я не видел сколько-нибудь приличного хозяйства. На всём пути ветхие строения, которые, судя по всему, были когда-то предприятиями, как вот этот, видимо, отслуживший свой век элеватор, облупившийся и с разбитыми окнами. Или чуть вдали отсюда то ли коровники, то ли свинарники, от которых остались старые грязные стены и зловещие оконные и дверные проёмы. На всём пути следования поезда я не видел на лугах пасущиеся стада. И всё, что я знаю о нынешней жизни, что видел и слышал в пути, в поезде, на станциях, навевает тяжёлые мысли: разруха во всём и везде, и что особенно горько сознавать, – разруха в душах людей. Как после войны. Нет, хуже. Тогда были высокие идеи, здоровые нравственные ценности, стремление восстановить страну, сделать жизнь лучше, богаче, радостнее. Этим жил народ. Зачем я еду? Что я вынесу из этой поездки? Увидеть Байкал и Тихий океан? К чему они мне? Что я напишу? Что скажу читателям? Когда-то писатели ездили на строительство заводов, электростанций, каналов, железных дорог, писали  о судьбах людей, которые по зову сердца отправлялись в далёкие края, чтобы делать что-то полезное, большое и нужное стране. Этим людям было трудно, тяжело, но они были счастливы, потому что видели и знали: они трудятся на благо страны, её народа, чтобы жизнь  становилась материально и духовно богаче, счастливее. Кто-то из древних мудрецов сказал: для счастья человека надо счастливое Отечество. А что теперь? Эх!.. А природа, в самом деле, – она и у нас хороша. И зори наши, петербургские, замечательные – молчаливые, задумчивые, завораживаюшие взгляд. Сидишь, порой, с удочкой у озера или залива и любуешься как небо меняет краски – от ярко-жёлтых до сине-аспидных, как затухает одна заря, а ей на смену загорается другая...»

                                                                          7
                            
    Наступили сумерки. С северо-запада потянулись облака. Через полчаса, они загромоздили небосклон, потом превратились в чёрную тучу, зловещим шлейфом волочившуюся от горизонта. Крупными каплями, словно град, в окно застучал дождь, мгновенно всё затуманилось, померкло. Раздались первые отдалённые раскаты грома, за которыми последовали другие. Молнии и громовые удары, ливневый дождь превратили всё, что было за окнами поезда, в сущий ад. А поезд спешил дальше, на восток, посылая в вечернюю грозовую мглу тоскливые гудки. Степанов лёг на свою полку в надежде уснуть. Но мысли, наплывавшие одна на другую, нестройные, горькие о том, как жить, что делать для того, чтобы изменить жизнь к лучшему, что и как должен он писать, не давали ему покоя. Вспоминал своё детство. Только поздной ночью, почти под утро, он смог забыться и заснуть. Но сон был неспокойным. Его стали одолевать близкие и милые сердцу образы из далёкого прошлого. Он увидел себя ребёнком. Было ему тогда лет шесть-семь, вместе с родителями и старшей сестрой ехал в столицу. На ночь устроился на верхней полке, предназначенной для багажа. Заснул и чуть не свалился на пол. Сестра, на средней полке, увидела его, свисающего ногами, сообразила, что братец падает, изловчилась, обхватила его обеими руками, и они оба удачно упали на ноги, избежав ушибов и травм.  А ещё вспомнил он задушевную патриотическую песню, которую в годы его детства и юности, исполнял замечательный советский певец тенор Лемешев:

«Лучами красит солнышко стальное полотно,
А я смотрю без устали в вагонное окно.
Леса, равнины русские, пригорки да кусты,
Платформы деревянные, железные мосты.
Любимая, знакомая, широкая, зелёная,
Земля родная – Родина, привольное житьё...»

    «Не всё, конечно, было в прошлые времена привольно, но не было такой разрухи и подлой циничной жизни», с горечью подумал Степанов.
Окончательно проснувшись, справился у проводницы, когда следующая станция.

    Спустя время, поезд остановился, Степанов вышел из вагона. На вокзале, купив билет в обратную сторону, сел на обшарпанный диван. Потом откинулся на спинку, вытянул ноги, закрыл глаза. Он ждал своего поезда, чтобы вернуться в Петербург.