ПОД СТУК КОЛЁС…

    Время идёт, жизнь меняется. Меняются наши взгляды и вкусы. Платья становятся всё короче. Списки того, что нужно купить, всё длинней. Мы окружаем себя огромным количеством «умных» вещей, которые облегчают наш быт и делают более точной работу. Но что-то остаётся неизменным. Не меняется желание человека быть любимым и полезным, достигать своих целей и успеха, быть услышанным и понятым. А где, как не в купе качающегося поезда, под мерный стук колёс можно поделиться сокровенным и важным?
    Первые путешествия из Петербурга в Москву более ста пятидесяти лет назад были продолжительными и длились девятнадцать часов. Чем было занять время? Просмотреть прессу, почитать захваченную с собой по этому случаю книгу? Или просто любоваться в окно на проплывающие мимо пейзажи и вести неторопливую беседу с терпеливым слушателем, которому некуда спешить, потому что он уже и так занят делом – совершает поездку из Петербурга в Москву.
    Затем поезда стали более мощными и быстрыми, и сто лет назад уже можно было добраться из одной столицы в другую за девять часов. Но это были ночные поезда. Дневные поезда продолжали оставаться очень медленными, так как останавливались на всех станциях, полустанках и железнодорожных постах. Но все эти остановки не прерывали неспешное течение разговора путешествующих, а лишь способствовали глубокомысленным задумчивым паузам, когда взоры сидящих устремлялись на здания станций и спешащих занять места людей.
    Современный скоростной сапсан домчит вас за три-четыре часа из одного города-миллионника в другой. Но привыкшие быстро жить пассажиры успевают обменяться информацией и за такой короткий период. Стали ли от этого разговоры менее душевными, менее личными? Потеряли ли они свою значимость и смысл? Отнюдь. Купе стало некой исповедальной комнатой, защищённой стуком колёс от чужих ушей, не допущенных к таинству. Передвижение в пространстве, соединённое с физическим бездействием путешественника, провоцирует память человека на путешествие во времени, которое он и совершает, стремясь привести к гармонии все составляющие трёхмерного пространства бытия.

ПРАКТИЧНАЯ СОДЕРЖАНКА
– 1897–

    Устроившийся напротив Александра Яковлевича пассажир вызывал доверие всем своим видом: широкий и плотный, он явно был любителем вкусно покушать. Несомненно, попутчик не преминул выпить за удачную дорогу за столами ресторации вокзала, и сейчас пребывал в отличнейшем расположении духа. Удовлетворение настолько явственно читалось на лице широкоплечего господина, что вызвало улыбку Александра Яковлевича:
    – По работе изволите ехать? – спросил он, стараясь не оскорбить чувства попутчика своей не совсем уместной улыбкой.
    Господин перевёл масленые глаза с вокзала за окном на Александра Яковлевича:
    – С кем имею честь?
    – Господин Козельский, управляющий Текстильными домами Санкт-Петербурга. Александр Яковлевич, – представился моложавый господин в твидовом коричневом костюме.
    – Господин Антонов, Владимир Аркадьевич, купец первой гильдии, – отрекомендовался довольный попутчик. – Дела завершил успешно, возвращаюсь домой.
    – Это хорошо, – отозвался Александр Яковлевич. Теперь, когда его жизнь начинала складываться, как ему казалось, правильным образом, ему было приятно слышать об успехах других людей. Ранее свидетельства о добропорядочности и успешности вызывали у него только чувство досады и недовольства, потому что сам он не мог похвастаться таким образом жизни, за который ему не пришлось бы краснеть. Он испытывал чувство неловкости и стыда, и предпочитал отмалчиваться, когда беседы заходили о нравах и пристойности. Какую лепту он мог внести в такой разговор, когда сам попирал нормы морали? Однако в последние годы всё изменилось: нельзя сказать, что Александр Яковлевич одумался и оставил прежний образ жизни, но сами жизненные обстоятельства привели его к возможности вести не осуждаемый модус вивенди.
    – Женаты? – теперь, когда счастье семейного благополучия освещало его жизненный путь, Александру Яковлевичу хотелось услышать другие истории семейных судеб. А может быть, прежде всего, поделиться своей…
    – Ну что вы! – отмахнулся Владимир Аркадьевич. – Чтобы успешно вести дела, надобно не отвлекаться. А жена – она ведь много внимания требует: то ей в оперу захочется, то на театральную премьеру. Что же мне из-за этого сделки отменять? Нет, Александр Яковлевич, прошу меня помиловать, – господин Антонов ещё раз отрицательно помахал головой, словно подчёркивая свою непреклонность в данном вопросе.
    – Ну, а как же любовь, влюблённость, эдакие возвышенные чувства парения и фантазий? – немного удивился управляющий Текстильными домами.
    – Фантазии – что ж – фантазируй сколько душе угодно, пока есть свободная минутка, – согласился Владимир Аркадьевич. – Фантазиям ты сам даёшь волю, когда тебе заблагорассудится. А жена тебя подчиняет своей власти постоянными и непрекращающимися требованиями и капризами. И тогда ты уже не господин ни себе, ни своему времени. Разве не так?
    Александр Яковлевич с улыбкой пожал плечами:
    – Я думаю, многое зависит от того, кого выбираешь в супруги.
    – Помилуйте, Александр Яковлевич, когда же их выбирать, да и где? Я уверен, что девицы ведут себя наиприличнейшим образом, желая заполучить нашего брата в мужья: добры, нежны и снисходительны. Глаз не поднимут, изображая стеснительность и робость. А только фату подвенечную снимут, сразу же превращаются либо в хитрых льстивых бестий, либо нахальных злобных демонов, – Владимир Аркадьевич так разошёлся, что от волнения у него на лбу выступила испарина. Он вытер её платком, который достал из нагрудного кармана и продолжал, – поверьте моему слову: у меня два брата женаты, и ни один не спешит домой после окончания службы и дел. Нагляделся я на их жён, себе такой судьбы не хочу. – Тут купец сузил глаза и лукаво подмигнув, проговорил, словно тайну. – Есть такие хорошие женщины, которые не требуют никакой женитьбы за своё доброе расположение.
    – Есть, – согласился Александр Яковлевич и предположил, – кто-нибудь из прислуги или ваших работниц?
    – Как догадался? – весело хохотнул Владимир Аркадьевич, довольный сообразительностью попутчика.
    – Сам был грешен, – с лёгкостью раскаявшегося грешника признался Александр Яковлевич.
    – И что же, чем дело кончилось? – заинтересовался Владимир Аркадьевич.
    – Я женился на ней, – со спокойной улыбкой ответил счастливый семьянин.
    – Вот как! – удивился купец. – Что же принудило вас к такому поступку?
    – Никакого принуждения не было. Я был знаком с ней в течение десяти лет, прежде чем обстоятельства позволили нам соединить наши судьбы.
    – Как же это всё случилось, если позволите полюбопытствовать… – купца явно увлекла тема брака с удобной женщиной.    
    Александр Яковлевич был рад поделиться тем, что наполняло его жизнь смыслом последние годы, и он начал свой неторопливый рассказ:
«Я снимал ей недорогую квартиру в приличном районе. Она всегда была очень практична и любила, чтобы и подарки, которые я ей дарил, были полезные. Она говорила: «К чему мне эти финтифлюшки? Лучше купи мне комод или красивую удобную кровать». Отношения с ней были удобными для меня. Я никогда не боялся, что она что-либо расскажет моей жене.
    Однажды нечто подобное случилось с нашим управляющим: его любовница-содержанка явилась к нему домой и выложила жене все подробности их связи. Можете себе представить, какой это имело эффект! Он всегда считался приличным семьянином и тут такая история! Жена тут же потребовала раздельного проживания – об этом узнал весь город – скандал вышел за пределы семьи!
    В тот вечер я пришел к Анастази немного не в себе. Она заметила, что я расстроен и сказала: «Можешь не волноваться: я никогда не сделаю ничего подобного по отношению к тебе. Зачем мне убивать курицу, которая несёт золотые яйца? Я не настолько глупа, как эта Лиззи, чтобы думать, что ты променяешь женщину своего круга, мать своих детей на какую-то бедную содержанку. Не беспокойся, я знаю своё место, и ты делаешь всё, чтобы это место было для меня приятным».
    На самом деле, это она делала всё, чтобы та маленькая квартирка была приятным для меня местом. Всё всегда было чистым, нигде ни пылинки, всегда свежие простыни, ароматный кофе, бутылочка вина…
    Но когда она всё это успевала? Ведь рабочий день на фабрике составлял десять часов, и только один выходной. Конечно, я добился для неё лучших условий. У нас в конторе было местечко контролёра… Я оплатил её курсы… В общем, Анастази работала меньше, чем другие, и не так уставала. Она никогда не была похожа на других работниц, измождённых и грустных. Девушка выделялась особой статностью, спокойствием. Казалось, она никогда никуда не спешила и всегда была всем довольна. Вокруг Анастази была какая-то особая атмосфера умиротворения: хотелось просто стоять с ней рядом, задавая ненужные вопросы, перебирая кружева и ткани. Её лицо светилось безмятежностью, но в этом не было хладнокровия или нарочитой сдержанности. Ещё будучи одной из многих безликих и незнакомых для меня работниц, Анастази всегда приветливо отвечала на мои вопросы, без тени кокетства или озорства. Она не собиралась играть моими чувствами и не искала выгоды. И было во всём этом какое-то особое очарование. Однажды я спросил её:
    – Где вы живёте?
    – У тётушки, – запросто ответила девушка, – у меня угол с кроватью, большего она не может мне предоставить: у неё семья, свои дети.
    – Шумные? – спросил я.
    – Ой, голова от них кругом идёт: ни минуты не посидят на месте, – улыбнулась Анастази нежной улыбкой, – поэтому я и не спешу домой после работы, пусть уж угомонятся: улягутся спать.
    – Устаёте на работе? – для всех прочих, кто мог бы наблюдать за нами, я делал вид, что рассматриваю качество выполненных швов и задаю вопросы касательно заказа.
    – Я не думаю об этом. Руки автоматически выполняют работу, а я мечтаю о чём-нибудь своём, – искренно отозвалась нежнейшая из существ, которых мне когда-либо доводилось видеть.
    – О чём же вы мечтаете? – я был удивлен, услышав, что у наших работниц тоже могут быть мечты. Я думал, что их головы, не обременённые образованием и знаниями, были подобны вакууму, а жизнь напоминала механическую последовательность событий: фабрика, дом, муж, дети, смерть. Что ещё могло быть в их жизни, кроме физического труда и обыденности?
    – Я хочу путешествовать, увидеть новые земли и страны, необычных людей, услышать, как они говорят, узнать, что составляет их счастье, – Анастази совершенно не беспокоило, как отреагирует на её слова господин, заинтересовавшийся её жизнью: рассмеётся или возмутится её дерзостью. Она привыкла говорить то, что думает, и не считала необходимым скрывать свои мысли.
    – Путешествовать, – в очередной раз удивился я, – но как же вы себе это представляете? И почему для вас так важны эти новые земли и люди? – наш разговор уже начал забавлять и увлекать меня. И, пожалуй, уже не было похоже, что я интересуюсь работой: я с любопытством рассматривал девушку, продолжавшую спокойно прошивать строчки.
    – Мне это интересно. В воскресный день после церковной службы я всегда иду на набережную. Я рассматриваю здания и наряды дам, ненавязчиво вглядываюсь в лица кавалеров, пытаясь угадать, о чём они сейчас беседуют. Иногда мне удаётся присесть рядом с оживлённо спорящими студентами или учёными, которые делятся своими впечатлениями от поездок в Баден-Баден, Лондон или Нью-Йорк. Люди обычно не обращают на меня внимание, потому что я всегда держу на коленях раскрытую книгу, и листаю её время от времени.
    Девушка всё больше и больше удивляла меня. У меня было такое чувство, что разговаривая с ней, я делал открытия. И как всякое новое впечатление, это открытие приводило меня в восторг.
    – Вы умеете читать? – воодушевлённо воскликнул я и тотчас оглянулся: не слишком ли громко и эмоционально произнёс я свой вопрос? Но девушки продолжали работать за своими столами, опустив головы, а шум машин заглушал наш разговор.
    – К сожалению, нет, – грустно улыбнулась Анастази, – но нужно ведь каким-то образом оправдывать своё положение рядом с ними. Не могу ведь я открыто и нахально уставиться на них – это сразу заставит их пересесть или отойти в сторону.
– Хотите, я научу вас? – в порыве великодушия предложил я, и сам же испугался своего поступка: Боже, что могла подумать эта девушка? И вообще как я это себе представляю? Где? В её углу у тётушки? Когда? По ночам после завершения работы?
Я смутился необдуманностью своего предложения. Но Анастази спокойно подняла на меня свои голубые глаза и, улыбнувшись, сказала:
– Я буду вам очень благодарна.
Так началось наше странное знакомство, которое переросло сначала в дружбу, а затем – в любовь».
– Сколько вам тогда было лет? – спросил попутчик Александра Яковлевича.
– Тридцать два.
– А вашей очаровательной работнице?
– Восемнадцать.
– Весьма оригинально, – игривый тон Владимира Аркадьевича не смутил Александра Яковлевича, ведь тот имел на это право. – Однако позвольте, вы упомянули, что женились на вашей избраннице. А как же жена?
– Спустя восемь лет моя жена скончалась при родах, оставив мне двоих мальчиков четырнадцати и двенадцати лет и крошку дочку, родившуюся в Рождество.
В мягком купе с удобными диванами, обитыми бардовой тканью, воцарилась скорбная тишина. Владимир Аркадьевич первый нарушил неловкость молчания:
– Соболезную.
Александр Яковлевич прочистил горло от нахлынувших воспоминаний, которые заставили его хрипеть, и продолжал:
«Первые дни после утраты были тяжёлыми. После похорон и завершения всех формальностей я понемногу пришёл в себя и вспомнил об Анастази: как она там, без меня, все эти дни? Она уже больше не работала на фабрике, а посещала специальные курсы иностранных языков и литературы для дам. Ей очень нравилось читать, это стало чуть ли не смыслом её жизни. Теперь лучшим подарком для Анастази была книга. Каждый раз, когда я привозил ей новый том, она с восторгом брала его в руки и ставила на полку рядом с другими. Потом снова снимала его и перелистывала страницы, ещё пахнувшие типографской краской. Но при мне она никогда не читала, это было таинством общения с другим миром, который раскрывался ей по мере прочтения. Её страсть к обучению меня радовала. Но после смерти супруги я не спешил нанести визит Анастази. Заботы о новорождённой дочке, о сыновьях, которые хотя и скрывали слёзы, тем не менее, всё время жались ко мне поближе, словно птенцы, оставшиеся без наседки, желавшие согреться и искавшие сочувствия. Я понимал их состояние и не хотел оставлять их одних. После того как они возвращались из гимназии и делали уроки, мы собирались в гостиной, и они рассказывали обо всех мелочах их гимназической жизни, неважно каких, главное в тех вечерах было – не молчать. И мы говорили об учителях, уроках, заданиях, школьных товарищах, отметках, проказах и шалостях, которые кто-то совершил, наказаниях, которые были наложены. Учиться в те дни Алексей и Арсений старались особенно прилежно, словно им было стыдно перед памятью матери выполнять что-то небрежно, спустя рукава. Они словно чувствовали невидимое присутствие матери и боялись её безмолвного неодобрения. Для Дарьи наняли кормилицу, которая неотлучно при ней находилась. Несколько раз в день я заглядывал в детскую, чтобы с грустью постоять у колыбели малышки. Мне почему-то было очень жаль её из-за того, что она лишилась матери в таком раннем возрасте. Она, конечно, ещё не осознавала этой утраты, но кто станет учить её всяким важным женским штучкам, кто заменит ей мать?
Время шло, и спустя несколько месяцев я решился приехать к Анастази.
– Прости меня, – проговорил я, глядя в любимые глаза.
– Не нужно извиняться, – с сочувствием ответила Анастази. – Я всё понимаю. Это непросто: попрощаться с человеком, который был близок тебе столько лет. Как ты себя чувствуешь, расскажи?
Меня растрогало это сострадание: ведь это я должен был задавать ей этот вопрос, а не она мне. На моих глазах выступили слёзы. Чтобы скрыть их, я взял её руки и поднёс к своим губам. Анастази провела рукой по моим волосам и, заглядывая в мои глаза, спросила:
– Ты стыдишься своих слёз? Не стоит, – прижав мою голову к своей груди, Анастази продолжала гладить меня по волосам, словно маленького ребёнка. – Эта боль пройдёт. Я уверена, что твоя жена сейчас на Небесах. Конечно, она была бы счастлива быть рядом со своими детьми, но все мы в руках Божьих. Никто не знает, когда наступит его конец. И нам остаётся только смириться с Его решением.
– Мне очень грустно и стыдно, – бормотал я, но слова не могли выразить и сотую долю того мучения, которое я переживал. Ведь со смертью Анны ушла какая-то часть моей жизни, моей судьбы. Супруга была неотъемлемой частью того дома, где звучали детские голоса и мелодии фортепиано, где я был главой семейства. Теперь всё должно было измениться. Но как, я не знал. Я поступал, руководствуясь пониманием блага для своих детей. Но я не был уверен в том, что мои ощущения были верными. Быть главой семейства просто, но стать его душой и центром – это уже что-то другое.
По окончании годового траура я принял решение сделать предложение Анастази.
– Я не могу! Как это возможно?! Что скажут люди? – моя избранница выглядела напуганной и не пыталась скрывать свои чувства.
– Почему тебя это тревожит, если я об этом не беспокоюсь? – я попытался урезонить её, одновременно приводя свои чувства в порядок: я никак не ожидал подобной реакции. Я рассчитывал на совершенно иной приём!
– Потому что обо мне будут говорить, что я – продажная девка, позарилась на деньги… Я знаю, о чём будут судачить все торговки на рынке и дамы в салонах, – с жаром произнесла Анастази, с упрёком глядя мне в глаза, словно я сделал недостойный её статуса поступок.
– Не всё ли тебе равно? Они ведь просто от зависти будут так говорить, – попытался отшутиться я, немного обиженный тем, что моё предложение не было принято с восторгом и благодарностью, на которые я вправе был рассчитывать.
– Я никогда не стану равной тем дамам, которые окружают тебя. Твоё общество никогда не примет меня. Кто я такая? Работница с фабрики! Это мезальянс! Я не хочу чувствовать презрительные и осуждающие взгляды у себя за спиной. И как это отразится на отношении твоих детей ко мне? Не думаешь же ты, что всё это минует их уши?  
Разумные рассуждения девушки удивили меня и заставили посмотреть на вещи, казавшиеся мне очевидными, иным образом:
– Хорошо, – согласился я на уступку со своей стороны. – Давай уедем туда, где нас никто не сможет осудить по одной простой причине, что ты будешь для всех госпожой Козельской, моей законной супругой и никем другой, – предложил я, сомневаясь в положительном ответе своей избранницы.
– Давай, – мгновенно согласилась Анастази.
Эта непосредственность рассмешила меня. Я расхохотался:
– Что же ты сразу не сказала мне, что хочешь уехать?
– Как я могу тебе что-то говорить?! Я не имею на это никакого права. Но я очень рада, что ты сам догадался! – Анастази наконец-то улыбнулась и обняла меня.
Таким образом, я подготовил свой переезд с семьёй из Москвы в Санкт-Петербург. По приезде мы сразу же обвенчались с Анастази. Так что всем, с кем мы знакомились в Санкт-Петербурге, я уже представлял её как мою супругу. Таковой её и принимали. Природная статность и спокойствие нрава в совокупности с полученным образованием не выдавали её низкого происхождения. Мальчики приняли её спокойно, без ревности или грубости. Дарья называет её мамой. Они проводят много времени вместе. И это очень хорошо для них обеих».
Владимир Аркадьевич не проронил ни слова. Опустив глаза и обняв себя руками, тихо покачиваясь, он размышлял о чём-то своём. Затем взглянул на Александра Яковлевича и спросил:
– Вы полагаете, такой мезальянс возможен?
– В моём случае, да. Почему вы спрашиваете?
– Вы заставили меня задуматься. Может быть, действительно стоит отбросить предрассудки и решиться на официальное счастье? Уехать куда-нибудь в Воронеж, обвенчаться там и вернуться с госпожой Антоновой. Хотя на госпожу она, конечно, не тянет. А может быть, у них в Воронеже такие нравы? И претензий будет не так много. И вопросы родни о наследниках  отпадут. Я думаю, одного вполне будет достаточно, – Владимир Аркадьевич мечтательно посмотрел вдаль. – Что ж, ваш пример вдохновил меня на дерзкий поступок. Не обещаю, что поступлю именно так, но постараюсь сделать определённые шаги в этом направлении.
Настроение Владимира Аркадьевича снова вернулось к благостному:
– А не пойти ли нам в ресторанный вагон? – предложил он.
– С удовольствием! – отозвался Александр Яковлевич.
И господа покинули купе, довольные тем, что смогли поделиться своими тайными переживаниями. У каждого человека есть что-то, что он не может доверить ни матери, ни отцу, потому что они рассматривают своё чадо как объект своей назидательности и строгого нрава. Родители полагают, что баловство только испортит ребёнка. Напротив, суровость и жёсткость в требованиях будут способствовать формированию правильного характера и нравственных устоев. Ребёнок сызмальства должен знать, что разрешено, а что запрещается в тех кругах, в которых ему предстоит вращаться. Подобное воспитание исключает разговоры о чувствах: каждому подростку, а затем и юноше приходится самостоятельно справляться с обуревающими его страстями и непонятными переживаниями.
Сёстры и братья, а также прочие родственники будут напуганы вашими откровениями и непременно донесут обо всём маменьке с батюшкой, чтобы они приняли меры и выбили из вас эту «дурь».
Невозможно поделиться такими вещами и с друзьями. Ведь кто они такие на самом деле? Лишь те, с кем вы проводите время досуга. Они также являются продуктом своего времени и не готовы ни сами выставлять свои чувства напоказ, ни сопереживать эмоциям другого. В лучшем случае, они превратят всю историю в шутку и будут бесконечно подтрунивать над бедным чудаком, доверившим им свои сомнения.
А «вагонное братство» – это священный союз, и нарушить обет молчания о доверенной тайне означает не просто случайную оговорку, а преступление, которое карается презрением и осуждением. Никто не решится на разглашение! То, что сказано в купе, навсегда остаётся в пределах его качающихся стен! Даже если господа вновь встретятся при каких-либо обстоятельствах, они приветливо обменяются любезностями, но ни в коем случае не упомянут о случившемся между ними откровении. Таков неписанный закон маленькой комнатки, движущейся на колёсах из пункта А в пункт Б. И все согласны его соблюдать, потому что он даёт право на самые потаённые исповедания, самые болезненные излияния, которые вы храните в глубинах своей личности. Каждый имеет возможность облегчить душу и получить неоценимый опыт чужого риска. Конечно, если вам повезёт с попутчиком. Но если вы с судьбой на короткой ноге, и она всегда спешит подсказать вам правильный выход из сложившейся ситуации, можете не сомневаться, вас будет ждать именно тот человек, с которым у вас будет нечто общее, что вас сблизит и позволит раскрыться, довериться друг другу, оказывая драгоценную помощь и поддержку на жизненном пути.
Счастливого пути!

НЕЖНОСТЬ И СИЛА
– 1902 –

    Антон Евгеньевич прошёл в купе, неся впереди себя плетёную корзину с бережно уложенными в неё ватрушками, прикрытыми полотенцами и сукном. Он был в приподнято-праздничном настроении, так как направлялся к сыну, который обучался в Академии художеств. Пётр был его первенцем и большой гордостью. Младшие Владимир и Георгий остались дома с матерью. Софья Павловна очень переживала по поводу того, хорошо ли кормят Петрушеньку в этом холодном Петербурге, и каждую неделю отправляла ему что-нибудь вкусненькое, «приготовленное любящими руками маменьки» – как она велела передавать ему каждый раз, напоминая о своей неусыпной заботе. Петрушенька одновременно и радовался посылкам и стеснялся их, ведь он уже был взрослый парень четырнадцати лет, а его баловали как малого ребёнка. Но приездам отца он всегда был рад, потому что ему предоставлялась возможность похвастаться своими достижениями в деле обучения искусству живописать действительность, и ему льстило, что отец всегда с большим воодушевлением рассматривал его новые работы. И теперь Антон Евгеньевич предвкушал новую встречу со своим талантливым отпрыском, заранее расплываясь в улыбке. Гостинцы можно было бы передавать с нарочным или с кем-то из знакомых, едущих в Петербург по делам, но Антону Евгеньевичу доставляло особое удовольствие выполнять эту миссию самому, как самое драгоценное задание его жизни.
    В купе уже расположился элегантный господин в тёмном деловом костюме. Лицо молодого попутчика выглядело озабоченным. Он словно размышлял о каком-то деле и никак не мог прийти к определённому решению. Мучительная внутренняя борьба отражалась в красивых чертах лица и искажала их, превращая в недовольную гримасу несчастного пациента, страдающего от зубной боли.
    Поставив корзину на столик, Антон Евгеньевич вежливо осведомился:
    – Не помешает?
    Расстроенный господин бегло взглянул на вошедшего попутчика и, отрицательно качнув головой, ответил:
    – Нет.
    – Не хотите ли угоститься ватрушечкой? Домашние, ароматные, с любовью приготовленные, – радушно предложил Антон Евгеньевич: ему хотелось вывести молодого человека из состояния задумчивости и по возможности помочь ему, поделившись своей радостью.
    – Благодарю вас, что-то не хочется, – вежливо отказался печальный господин.
    – Я везу их сыну. Он у меня в Академии художеств обучается, – лучезарно улыбаясь, пояснил Антон Евгеньевич.
    – Верно, хлопотное дело обучать сына в другом городе? – включился в разговор молодой попутчик.
    – Что вы, – отмахнулся от предположения Антон Евгеньевич. – Мне в радость его навещать, и ему польза – к самостоятельности привыкает.
    – И то правда, – согласился молодой человек, и источник разговора иссяк.
    Поезд тронулся и пополз вдоль вокзала, медленно набирая скорость, давая возможность попутчикам привыкнуть друг к другу и к мерному покачиванию вагонов.
    – Я имею смелость спросить, что тревожит вас? Не могу ли я вам чем-либо помочь? – в голосе Антона Евгеньевича звучала искренняя доброжелательность, поэтому попутчик вздохнул и поделился своими горестными размышлениями.
    – Я влюблён в одну юную особу, но недавно я узнал, что я – не единственный претендент на её драгоценную руку. Я ни разу не объяснялся с ней и не могу быть уверенным в том, что она предпочтёт меня. И вот теперь я вынужден уехать по долгу службы на несколько месяцев, оставляя её в обществе своего конкурента. Я мучаюсь от одной только мысли, что могу её потерять. И страдаю от того, что вернувшись, найду её супругой другого, – искренность и глубина душевных терзаний молодого человека произвели впечатление на счастливого отца семейства.
    – Если вы позволите, я бы хотел рассказать вам историю моей влюблённости, которая случилась со мной пятнадцать лет назад, – осторожно предложил Антон Евгеньевич.
    – Извольте, – согласился молодой человек. – Дорога долгая, а от тревожных мыслей можно с ума сойти.
    Получив согласие, Антон Евгеньевич начал издалека:
«Обычно меня всегда приглашали на обеды, чтобы уладить в «дружеской» обстановке какое-нибудь «дело». Я ясно осознавал цель своего визита и мотивы особой любезности хозяина и услужливости хозяйки, поэтому чувствовал себя неудобно и напряжённо в течение всего обеда.
    С просьбой обычно обращались за десертом или если дело требовало особо серьёзного рассмотрения – за кофе в кабинете хозяина, без присутствия дам.
    Но на этот раз всё оказалось совершенно иначе. Обед уже подходил к концу, а кроме шуток и весёлых каламбуров ничего не было. Даже о политике речь не заводили.
    Когда мы пили кофе, я с недоумением спросил: «В чём же состоит ваше дело?» Г-н Вишневский взглянул на меня с удивлением: «Дело? Боюсь, что я вас не совсем понимаю…»
    «Я полагал, вы пригласили меня, чтобы обсудить какое-то своё дело…» – попытался намекнуть я, не раскрывая, однако все карты.
    «Ну, что вы, – добродушно расплылся в улыбке хозяин. – К чему вас затруднять? Вы всегда производили впечатление приятного человека. Вот я и набрался смелости, чтобы пригласить вас к себе. Поверьте, всё только для удовольствия общения. Не более».
    После этих слов и искреннего доброго взгляда хозяина я позволил себе расслабиться и стал получать удовольствие от этих визитов к помещику Вишневскому. Но спустя какое-то время я стал замечать, что его старшая дочь как-то по-особенному смотрит на меня. А когда я взгляну на неё, заливается румянцем и опускает глаза. Я снова напрягся: «Вот для чего они меня зазывают: чтобы женить на своей дочке!» Но потом я подумал: «И почему же я переживаю? Отчего не уделить внимание милой красавице и не узнать её поближе? Ведь она может быть вполне приятной партией». И я стал прогуливаться с ней по саду после обеда. Не наедине, конечно. Сзади, чуть поодаль или впереди всегда следовали либо её матушка с г-ном Вишневским, либо её нянюшка с младшей сестрой. Но это были приятные прогулки. Софья оказалась милой собеседницей. И хотя она всё также краснела, а её глаза почти всегда были опущены или были устремлены вглубь сада, я знал, что они – прекрасны. Как могут быть прекрасными глубокие синие озёра в окружении молчаливых величественных гор. Это чудо природы восхищает своей нетронутостью и независимостью от человеческой преобразующе-разрушающей воли.
    Я не знаю, насколько дорого обходились эти обеды господам Вишневским. Ведь наверняка, без меня они обедали скромнее. Но я успокаивал себя мыслью, что возможно, эта пышность и самим им приятна.
    Я стал потихоньку наводить справки о г-не Вишневском: не то, что бы я что-то подозревал. Просто обычное человеческое любопытство. Он оказался достаточно состоятельным человеком: его имение включало более двух тысяч акров земли. Никаких задолженностей или долговых споров не было зарегистрировано в реестрах ведомства, где я служил. Данное обстоятельство ещё более убедило меня в абсолютной невинности намерений Павла Константиновича. Наши встречи и беседы продолжались. И вот когда я уже насмелился завести разговор о своих самых честных намерениях в отношении любезной Софьи, на горизонте моего безоблачного счастья, а точнее в гостиной г-на Вишневского появился некто поручик гвардии Страпиловский. Я не мог не отметить его бравую выправку и статность. Несомненно, у дам он вызывал самые страстные чувства. В моё сердце закрался холодок: кто он такой и что здесь делает? Со своим пенсне на носу и отсутствием туго перетянутой талии я не мог составить ему конкуренцию, но терять завоёванные многодневными посещениями позиции я был не намерен.
    – Статский советник Курбатов, Антон Евгеньевич, – отрекомендовался я с особой важностью, подчёркивая свою значимость в данном обществе.
    Поручик спокойно смерил меня уверенным в своей неотразимости взглядом, и звонко щёлкнув каблуками, гаркнул:
    – Адъютант его превосходительства князя Орлова поручик Страпиловский, – и прошёл мимо, словно я был недостоин его дальнейшего внимания.
    Я сразу окрестил его «чванливым петухом». Так вот, этот «петух» проследовал к моей Софье и приложился своими отвратительными губами к её милейшей ручке. Я был вне себя от гнева: как такое возможно?!
    Г-н Вишневский нисколько не был смущён появлением гостя: словно его ждали. Зачем же меня было приглашать? Для сравнения? Для столкновения? Чтобы посмеяться надо мной? Я не мог такого выдержать и, сославшись на дурное самочувствие, тотчас покинул уже полюбившееся мне имение. К своему удовлетворению, я успел отметить особую грусть в глазах Софьи, провожавших мою карету.
    Несколько дней прошли в абсолютной безвестности. Я старался держаться строго с подчинёнными, чтобы ненароком не выдать своё расстроенное душевное состояние. Ведь я уже всё придумал в своей голове! Так славно всё нарисовал: и неторопливые беседы за чаем у камина зимними вечерами, и страстные ночи под пологом нашей огромной семейной кровати, и наших маленьких детишек, которые бегут ко мне и кричат мне «папа»! Улыбка удовлетворения воцарялась на моих губах при размышлениях о таком сладостном времяпровождении! А теперь воспоминания об этих сценах вызывали у меня слёзы, ведь им не суждено было сбыться.
    Прошла неделя, и меня снова ожидало приглашение на воскресный обед в дом г-на Вишневского, словно ничего не случилось. «А может быть, и вправду всё в порядке, и это лишь мои фантазии?» – подумал я, воспрянув духом, с новой воспылавшей надеждой повязывая шейный платок на модный манер. «Мне нужно непременно с ней объясниться, сегодня же», – в голове напряжённо звучала одна и та же мысль, пока лошади несли меня в имение г-на Вишневского.
    В этот день «чванливого петуха» не было. Я отметил его отсутствие со вздохом облегчения.
    Софья устремилась ко мне с сияющим лицом, что немного обеспокоило меня: «Неужели уже всё случилось? И я опоздал со своим объяснением? И теперь мне предстоит услышать душераздирающую новость, которая превратит меня в ничтожество, «друга семьи», как принято величать холостых, непристроенных мужчин, на которых уже никто не делает ставки в деле устройства их семейного счастья».
    – Ах, как я рада, что вам стало лучше. Признаться, вы обеспокоили нас своим заявлением о плохом самочувствии в ваш прошлый визит, – пропела нежная горлица, и я невольно залюбовался её бледным лицом, излучающим свет невинности и чистоты.
    «Ах, какой же она ангел, чистый ангел!» – взволнованно пела моя душа, устремляясь к ней. Я совершенно забыл о приличиях, о том, что мне следует что-то сказать в ответ. Я стоял напротив сияющей возлюбленной, довольный лишь её присутствием рядом со мной.
    Софья приподняла свои чудные бровки, изобразив немой вопрос, что вывело меня из оцепенения:
    – Ах, простите, милая Софья, мою неловкость, – начал я оправдания и вдруг почувствовал, что откладывать дольше нельзя. – Ваша любезность и утончённость приведут в немое восхищение любого мужчину. И я пал жертвой ваших чудесных глаз, вашей улыбки, вашего нежного обаяния. Я больше не могу скрывать свои чувства и намерен просить вашей руки у вашего батюшки. Дадите ли вы своё согласие? – я задержал дыхание, боясь спугнуть ответ девушки.
    Софья зарделась и опустила глаза:
    – Как батюшка скажет…
    – Значит, вы не против? – с надеждой повторил я свой вопрос, взяв её руки в свои, и почувствовал, что она дрожит от волнения.
    – Конечно, – чуть слышно пролепетала Софья и, высвободив руки, скрылась в саду, словно лёгкая лань, напуганная дерзким прикосновением.
    Я тотчас направился к главе дома и высказал ему свои самые честные намерения.
    Казалось, что Павел Константинович находится в некотором замешательстве. Он неловко крутил сигару между пальцами и медлил с ответом.
    – Мне очень лестно ваше предложение, – наконец начал он, с трудом выговаривая непослушные слова, которые, казалось, не хотели покидать его неповоротливый язык. – И недели две назад я бы без колебаний согласился на ваш брак с моей Софьюшкой… Но обстоятельства прошлой недели вынуждают меня отказать вам…
    «Неужели тот «петух» всё-таки опередил меня?» – вновь вспыхнуло в моей голове ужасное предположение.
    – Не могли бы вы объяснить, в чём дело? – как можно деликатнее попытался я выяснить причину отказа. – Что могло случиться неделю назад, что кардинально поменяло ваши планы и настрой? Поверьте, я корю себя за то, что не сделал предложения раньше, но всему виной мой неторопливый характер. Моё сердце уже давно приняло решение, и я был готов просить руки и две, и три недели назад…
    – Это только осложнило бы всё… – прервал мою бурную речь г-н Вишневский, выставив вперёд руку, словно отгораживаясь от всех «возможно» и «может быть». Теперь они  уже не имели смысла. Хода назад не было. – Дело в том, что двадцать лет назад мы были большими друзьями с князем Стропиловским. Вместе выезжали на охоту, покоряли дамские сердца на балах. А когда мы вступили в брак, и у нас родились дети, мы дали друг другу слово, что достигнув совершеннолетия, они заключат союз, дабы увековечить дружбу наших домов. Так как князь был военным, он подчинялся приказам. И вскоре он был отправлен в Польшу, а потом на Кавказ, а затем в Крым. Спустя какое-то время наша переписка прекратилась, и я потерял его след. Постепенно события давних лет выветрились из моей головы. А в прошлую субботу сын моего друга, поручик Стропиловский, неожиданно появился на нашем пороге с письмом от батюшки, в котором тот выражал надежду на мою верность данному когда-то слову.
    – Вы уже сообщили Софье? – обречённо спросил я.
    – Нет, я убедил поручика в том, что не стоит вот так внезапно обрушивать на неё такое сообщение. Пообещал, что поговорю с ней позже. Он согласился подождать, тем более что его полк переводят на учения в расположение в ста километрах отсюда, и он прибудет за ответом через месяц.
    – Значит, она ещё ничего не знает, – выдохнул я с надеждой на то, что ещё можно что-то изменить, несмотря на то, что самому Павлу Константиновичу ситуация казалась безвыходной.
    – А что если Софья скажется больной и неспособной к замужеству, – высказал я предположение.
    Павел Константинович вздохнул:
    – Боюсь, что его совершенно не интересует состояние её здоровья, а лишь состояние её приданного. Такой молодец, наверняка, имел много приключений любовного плана и не откажется от них, вступив в брак по расчёту.
    – Как же можно подвергать чистейшую девушку подобным испытаниям! – воскликнул я в отчаянии. – Тем более, мне кажется, что она благосклонна ко мне…
    – Да, – сухо согласился г-н Вишневский. – Я также склонен так полагать…
    – Так в чём же дело? Неужели вы согласитесь отдать ваше сокровище незнакомому повесе, к которому она не испытывает никаких любовных чувств, а даже напротив, увлечена и готова вступить в брак с другим? Неужели вы отдадите её в жертву каким-то обещаниям молодости, которые не имеют законной власти над вами в силу своей опрометчивости и необдуманности?
    – Ошибки молодости потому и называют ошибками, что совершаются необдуманно… – с печалью в голосе отозвался Павел Константинович.
    – Я хочу, чтобы вы знали: я не намерен сдаваться. Я уже признался Софье, что иду к вам просить её руки. Я буду бороться за наше счастье, – желание получить то, что принадлежало мне по закону человечности, толкало меня на решительные действия.
    – Что вы намерены делать? – г-н Вишневский взволнованно поднялся с кресла и рванулся ко мне. – Вызовете его на дуэль? Он убьёт вас! Убийство – его профессия. Он отточил это искусство во многих сражениях и поверьте, даже мускул не дрогнет на его лице, когда он возьмёт на мушку ваше сердце.
    – Я должен заступиться за счастье Софьи, если вы не хотите или не в состоянии этого сделать, – торжественно произнёс я, осознавая всю тяжесть последствий, которые могли быть вызваны моим решением.
    – Не горячитесь, – поспешил успокоить меня Павел Константинович. – Мы должны всё хорошенько обдумать. Я призову Софью, и мы сообщим ей о нашем прискорбном положении. Ей придётся об этом узнать рано или поздно, и я полагаю, что сейчас этот час настал.
    Софья робко вошла в кабинет отца, не смея поднять на него глаза. Её сердце интенсивно билось в ожидании вердикта батюшки. Что если он откажет Антону Евгеньевичу? Но нет, если бы он хотел отказать, он не стал бы её приглашать, а Антон Евгеньевич тотчас бы уехал, он не смог бы остаться и обедать, как ни в чём не бывало. Девушка видела чувства Антона Евгеньевича и страстность, с которой он говорил. Софья несмело взглянула на отца, затем мельком – на желанного гостя. Почему они оба так серьёзны? Почему на лицах ни у одного, ни у другого нет радости?
    – Софьюшка, дорогая, я никогда не рассказывал тебе одну старую историю нашей семьи, – начал издалека Павел Константинович. – Честно говоря, я и сам о ней изрядно позабыл, но приезд поручика Стропиловского напомнил мне об обещании, данном мной много лет назад его отцу.
    Софья с тревогой смотрела на отца: при чём здесь Стропиловский и обещание отца? Ведь Антон Евгеньевич просил её руки – каков же ответ?
    – Я не могу нарушить своё слово, не покрыв себя позором, – продолжал Павел Константинович. – И мне горько сознавать, что своим необдуманным поступком я обрёк тебя на вступление в брак с совершенно незнакомым тебе человеком.
    – Что? – глаза Софьи широко распахнулись. – Батюшка, кого вы имеете в виду?
    – Молодого человека, который изволил у нас обедать в прошлую субботу, – горестно сообщил Павел Константинович.
    В комнате воцарилась тишина. Софья в это мгновение оценила весь масштаб несчастья, которое обрушилось на неё, и она не могла согласиться с разрушением её счастливой мечты.
    – Батюшка, неужели вы так поступите? – Софья со слезами мольбы бросилась к отцу. – Как же я смогу? В чём я провинилась перед вами, что вы меня так наказываете?
    Я с болью в сердце наблюдал за этой сценой. Что я мог поделать? Я не имел никаких прав советовать или действовать.
    – Дорогая, – проговорил Павел Константинович, нежно поглаживая дочь по плечу. – Антон Евгеньевич только что просил у меня твоей руки. Я к нему расположен всем моим сердцем. Если ты намерена связать свою судьбу с ним, я откажусь от своего слова. Ради твоего счастья я готов пожертвовать своей честью. Пусть говорят, что мне нельзя доверять. Мне до этого нет дела. Для меня главное, чтобы ты продолжала мне верить.
    – Спасибо, батюшка, – произнесла сквозь слёзы Софья. – Я была бы рада составить партию Антону Евгеньевичу. Не выдавайте меня за поручика, прошу вас.
    – Хорошо, так и решим, – согласился на жертву глава семейства. – А теперь пойдёмте к матушке и объявим ей о вашей помолвке.
    Мария Фёдоровна была несказанно обрадована радостным событием. К свадебной подготовке решили приступить немедля. Договорились о венчании, заказали платье и праздничный фрак. Купили кольца.
    Софья была довольна. Павел Константинович переживал по поводу предстоящей встречи с сыном своего давнего друга.
    – Напишите ему, что не сможете выполнить данное вами обещание, так как ваша дочь отдала своё сердце другому, прежде внезапного появления нового претендента, – посоветовал я г-ну Вишневскому.
    – Да, пожалуй, так будет правильнее, – согласился Павел Константинович и взялся за перо.
    И вот счастливый день венчания настал. Софья боялась лишиться чувств, ощущая себя на седьмом небе от блаженства предвкушения новой неведомой, но такой желанной жизни рядом с человеком, мысли о котором занимали её головку последние три месяца.
    Антон Евгеньевич волновался не меньше её, боясь не соответствовать ожиданиям юной невесты. Павел Константинович, не получивший ответа  молодого Стропиловского, переживал за то, не появится ли он внезапно на венчании, чтобы всё испортить. И его опасения оправдались. Когда все приглашённые уже собрались в церкви, а невеста и жених стояли перед алтарём, церковная дверь с шумом распахнулась, и прозвучал громкий и властный голос:
    – Этот брак не может состояться, – приближающийся бравый поручик дерзко прервал церемонию и в воцарившейся тишине продолжал. – Г-н Вишневский дал слово моему отцу князю Стропиловскому отдать мне в жёны свою дочь, как только она вступит в совершенные лета.
    – Это слово было дано восемнадцать лет назад, – громко и отчётливо произнесла Софья, повернувшись к наглецу, посмевшему прервать её праздник. – И все эти годы вы не проявляли интереса ко мне. Вы даже не были мне представлены. Я не знала вас, как не знал и мой отец. С чего вдруг такой интерес? Не обусловлен ли он вашими картёжными долгами? Не собираетесь ли вы воспользоваться моим наследством, чтобы продолжить свои бесстыдные кутежи? Я – живой человек и вольна поступать по велению своего сердца. Я не подвластна слову отца, которое он дал без моего на то согласия в пылу горячности юности.
    Я не ожидал, что такое нежное создание может обладать такой силой, яростно защищая то, что ей дорого. Я с восхищением взглянул на свою невесту и мысленно поблагодарил небеса за этот прекрасный подарок, которого я был недостоин.
    Пристыженный яростным отпором юной девушки, поручик в растерянности отступил назад. Не драться ведь ему, в конце концов?! Он заявил во всеуслышание о поступке, порочащем честное имя дворянина. Теперь самому Павлу Константиновичу и обществу предстояло решать, как поступить: принудить девушку подчиниться данному когда-то слову или пренебречь им.
    Приглашённые молчали. Никому не было ведомо о данном обещании, поэтому все сочли своим долгом положиться на поведение г-на Вишневского: раз он выдавал свою дочь замуж, значит, он считал это возможным. В конце концов, кто этот юнец, которого здесь никто не знал? А Павел Константинович был знаком каждому, и его честь никогда не подвергалась сомнениям.
    Господин Вишневский, почувствовав немую поддержку общества, кивнул головой священнику:
– Продолжайте, препятствий для совершения таинства нет.
    И зазвучали монотонные слова наставлений и благословений, отрывки из Евангелия и Ветхого Завета, которым, казалось, не будет конца. Но Софья была готова стоять здесь хоть сотню часов – ведь это были часы победы её настойчивости, её верности, её чувств. И она праздновала это торжество со всем размахом, на которое были способны её пылкий ум и страстное желание быть счастливой именно таким образом, каким она себе это представляла! Рядом с милым и добрым человеком, который заставляет волноваться её сердце. В своём просторном доме, в окружении детей, с приёмами батюшки и матушки. А не в съёмной бедной квартире с незнакомым человеком, который относится к ней с презрением только за то, что она связала его своим присутствием и не позволяет вести привычный распутный образ жизни.
    Никто и не заметил, как поручик исчез, растворился, словно его и не было. Никто о нём и не вспоминал: к чему? А вместе с ним исчезла напряжённость Павла Константиновича и дискомфорт двойственности ситуации. Остались только счастливые глаза влюблённых и восторженные поздравления гостей».
    Антон Евгеньевич блаженно улыбался, вернувшись в своих воспоминаниях в те мгновения, которые сделали его счастливейшим из мужчин.
    – Иногда нужно проявить твёрдость и настойчивость, – подытожил свой рассказ Антон Евгеньевич. – А колебания и неуверенность могут привести к плачевным результатам. Если вы уверены в своих чувствах, нужно открыться. И если барышня разделяет их, вы будете вознаграждены за смелость. Если же нет, вам не придётся мучиться, сомневаясь по поводу того, что могло бы быть, если бы вы…
    – Я понимаю, – согласился молодой человек. – Я непременно открою ей свои чувства, иначе мне не узнать о её предпочтении. Вы правы: медлительность в подобных вопросах может быть опасной. Я, пожалуй, сойду на следующей станции и, вернувшись в Москву, тотчас отправлюсь к ней в дом. А потом ночным поездом наверстаю упущенное время пути. Но я не хочу упустить своё счастье.
    Антон Евгеньевич одобрительно кивнул головой. Он, конечно, не думал, что его рассказ сподвигнет молодого человека на такие поспешные действия, но отговаривать от скоропалительного решения не стал. Кто знает, может быть, именно сейчас решается его судьба?

ЛЕГКО ДОСТАЛОСЬ – ЛЕГКО И ПОТЕРЯЛОСЬ
– 2001 –

    Видно было, что вошедший молодой мужчина был раздражён: он нервно бросил свою дорожную сумку на нижнюю полку и уселся рядом с ней, бессмысленно уставившись в окно.
«Дорога покажется долгой, – вздохнула девушка, листая журнал. – Когда поговорить не с кем, часы тянутся бесконечно. А то, что с этим нервным разговор явно не будет клеиться, это понятно. Хорошо ещё, что не какая-нибудь старушенция, которая всю дорогу учила бы меня жизни», – пыталась успокоить себя студентка первого курса, ехавшая домой на каникулы.
– О, Маха, привет! Ты что здесь скучаешь? Пойдём к нам! – появился в проёме купе однокурсник Марии.
Маша облегчённо вздохнула, бросила взгляд на своего попутчика, но тот оставался безучастным к происходящему.
– Мы со Степаном и Натахой вместе едем, – продолжал Никитос, пребывая явно в хорошем расположении духа: ещё бы! Ведь ему удалось сдать вторую сессию без троек! Это было его личным достижением, за которое он пообещал себе целых два месяца безудержной лени и безделья! Это он умел! И это у него получалось виртуозно, как ничто другое! – С нами одна дама едет, мы её попросим, она с удовольствием местами с тобой поменяется. Здесь ей явно спокойнее будет… – развивал свою мысль Никитос, косясь на мужчину в деловом костюме.
– Пойдём, попробуем, – согласилась Мария.
Дама в купе действительно оказалась сговорчивой, тем более что устоять против красноречия Никитоса было практически невозможно:
– Вы нас извините за беспокойство! Я сам ваши сумки перенесу. Вам там правда лучше будет! Мы ведь такие шумные балбесы, а вам отдохнуть спокойно захочется… Не сердитесь! Там такой приличный мужчина едет – наверняка, интересный собеседник окажется… А с нами вам какой интерес? Мы же ещё ребятня… – казалось, Никитос мог обсасывать эту тему до бесконечности, поэтому дама, серьёзно посмотрев на него, кивнула в знак согласия.
– Я вам не помешаю? – вежливо, но сдержанно обратилась она к молодому мужчине, одиноко сидевшему в купе.
Тот нехотя перевёл свой взгляд с пустоты на говорившую особь женского пола, и тут же его глаза наполнились жизнью, а затем и интересом:
– Ну, что вы! Проходите! Вам помочь? – с галантностью осведомился он.
– Спасибо, – скромно поблагодарила она, элегантно расположившись на противоположной нижней полке. Её манера держать голову, аккуратно уложенные локоны, спокойный взгляд, то, как она изящно сложила руки и ноги, даже маникюр на ногтях – всё выглядело совершенным и абсолютно безупречным. – Будем знакомиться?
– Да, простите, – ошеломлённо ответил молодой мужчина. – Александр, архитектор. Еду на новое место работы.
– Вероника, – вероятно, молодая женщина привыкла к тому впечатлению, которое она производила на мужчин, поэтому нисколько не смутилась под восхищённым взглядом Александра. – Дизайнер модной одежды. Еду за новыми впечатлениями.
– Невероятно, – только и смог выдохнуть Александр, вкладывая в это слово все свои эмоции сразу: и по поводу того, как ему повезло, и по поводу неотразимой внешности попутчицы, и по поводу её профессии. Подумать только, ещё пять минут назад он был абсолютно разбит и чувствовал себя неудачником, который напрасно коптит небо, и вдруг случай улыбнулся ему, предоставив такой великолепный утешительный приз после тревог и переживаний последних дней!
Вероника улыбнулась, выражение её лица смягчилось, вероятно, они были настроены на одну волну, потому что она понимающе произнесла:
– Да, невероятно. Всё, что с нами происходит в жизни, это невероятная цепочка событий, которые мы и представить себе не могли. Правда?
– Абсолютно верно, – качнул головой Александр. – Подпишусь под каждым вашим словом. И в каждое мгновение своей жизни мы даже предположить не можем, какой сюрприз нас ждёт через год или два, а порой – и через минуту.
– Да, я даже и вообразить не могла, что стану модным дизайнером и мои модели будут показывать на самых шикарных fashion вечеринках. А ведь я просто любила рисовать и фантазировать. Придумывала истории, связанные с моими нарисованными персонажами, и они начинали жить своей жизнью, требовали новых нарядов и аксессуаров. Так я создавала свой мир, в котором мне было интересно жить. И мой мир стал моей профессией, – Вероника с такой лёгкостью и простотой поведала свою жизненную историю, что сразу расположила сердце молодого мужчины к себе.
– Да, это точно так, – согласился Александр с нехитрой философией попутчицы, безмолвно восторгаясь той особой атмосферой, которая возникла в их купе, словно они были два очень близких по духу человека, которым не нужно было даже произносить слова, потому что и так всё было понятно. Зачарованный этим необычным ощущением, Александр вдруг почувствовал потребность рассказать о своих недавних переживаниях, о тех событиях, которые привели его в это купе. Наверняка, она поймёт его, как никто ещё никогда не понимал, и скажет что-то важное, что сразу прояснит все его сомнения, и всё станет очевидным: что дальше делать, как жить? Внимательные глаза женщины говорили: «Я готова выслушать твою историю».
Александр начал с того дня, когда взорвалось всё сразу:
«Я с гордостью занёс своё детище в кабинет управляющего – завершённый проект города-спутника для мегаполиса, что-то типа спального района, где не будет крупных промышленных предприятий, а только инфраструктура для комфортного проживания молодых семей с детьми: детские сады, школы, кафе-мороженое, игровые и спортивные площадки, спортзалы, бассейн, библиотека, магазины, салоны парикмахерских и красоты.
    – Все эти расчёты – неверные, – гневно вскричал управляющий компанией и, разорвав проект, открыл окно и выбросил его обрывки на улицу.
    С ужасом наблюдая за происходящим, я только и успел крикнуть:
    – Они – верные! – бросаясь вслед за исчезающими кусками ватмана. – Что ты наделал?! Это труд нескольких месяцев!
    – Твой проект больше никому не нужен. Ты здесь больше не работаешь, – всё это мой бывший друг проговорил быстро, не глядя мне в глаза.
    – Я уволен?! – я не мог поверить в то, что происходит. Мне казалось, что перед моими глазами разворачивается какая-то театральная постановка, потому что подобное не вписывалось в мою привычную реальность удачливого и успешного архитектора.
    – Да. Можешь быть свободным, – холодно и резко произнёс Дмитрий, отвернувшись к окну.
    Мне ничего не оставалось, как собрать свои вещи и убраться из офиса, в котором больше не нуждались в моих услугах. Я долго бродил по улицам, придумывая слова, которые скажу своей беременной жене. Она доверилась мне, когда я пообещал ей, что смогу обеспечить и нас, и будущего ребёнка, и уговорил её год назад оставить работу, чтобы заниматься только семьёй и домом. Я уже видел укор в её больших карих глазах. И я не был к этому готов. Как не был готов и к этому странному увольнению. Я не мог понять, что произошло? Что могло повлиять на изменение решения, принятого несколько месяцев назад об участии в тендере? И почему, в конце концов, всё так внезапно, без предупреждения, без обсуждения? Ведь мы были друзьями на протяжении многих лет. Мы вдвоём задумали этот бизнес. Я и предположить не мог, что произошло, и это делало ситуацию ещё более ненормальной. Мне казалось, что я иду в гору, к успеху, поднимаюсь всё выше, развиваюсь, расту, но оказалось, что всё это было только в моих фантазиях. И конечно, я не придумал ничего лучшего, чем напиться.
    Когда я вошёл в дверь, жена с недоумением посмотрела на меня:
    – Что случилось?
    – Меня уволили с работы, – сразу с порога признался я. – Мой проект города-мечты оказался никому не нужен.
    Маша как-то странно посмотрела на меня, как будто хотела что-то сказать, но теперь передумала. И не было в её взгляде ни упрёка, ни сочувствия, просто размышления о чём-то своём.
    – Ты ничего не скажешь? – удивился я.
    – Ужинать будешь? – как-то отстранённо спросила она.
    И тут я заметил, что в коридоре стоит собранный чемодан, и сама Маша одета так, как будто собирается куда-то уходить.
    – Что это значит? – немного протрезвев, спросил я, указывая на серый баул.
    – Я ухожу от тебя, – с холодным выражением лица отозвалась Мария.
    – Куда? К кому? Почему? А как же наш ребёнок? – я не понимал, что происходит: может быть, я сплю?! И это просто дурной сон? А завтра я проснусь, и всё будет как обычно: любимая работа, улыбающаяся родная Маша, семья…
    – Это не твой ребёнок, – пряча глаза, ответила уже какая-то чужая Маша.
    Я машинально сел на банкетку в коридоре:
    – А чей? Вернее, с чего ты взяла? Ты уверена? – перед моими глазами разворачивался второй акт пьесы под названием «Неожиданные пассажи», но я не хотел быть лишь зрителем, а актёром мне быть не позволяли. Роли были расписаны без меня. Кто-то незримый и неизвестный составил тексты. Создавалось впечатление, что сценарист написал пьесу, в которой не было места для меня. Мне казалось, что действующие герои не были согласны с предложенным репертуаром, а потому прятали глаза, отворачивались, ничего не объясняли. Мои коллеги по сцене сочувствовали мне, но вмешаться в замысел руководителя боялись, медленно покидая моё пространство. Где-то была другая сцена с уже готовыми декорациями. А я оставался один на опустевшей площадке.
    – Да, – Маша говорила медленно и монотонно. – Ты тогда уезжал в командировку в Красноярск на две недели. А я пошла на день рождения к Ире. Вот там всё и случилось.
    – Кто он? – сглотнув сухую слюну, выдавил я слова пересохшими от одиночества губами.
    – Не надо сейчас… Мне тоже нелегко… Потом встретимся…
    – Ты думаешь, я смогу с тобой встречаться после такого? – взорвался я. Мне уже начинал надоедать весь этот балаган. Мне казалось, у меня лопнет мозг: что, в конце концов, происходит? Что за фантасмагория?!
    Мария молча взяла чемодан и пошла к двери.
    – Стой! – крикнул я. – Ты никуда не уйдёшь!
    – Я уже приняла решение. Поверь, так будет лучше. Я не смогла бы обманывать тебя. Тем более, когда ребёнок родился бы, ты бы увидел, что он совсем не похож на тебя. Я устала жить в ожидании твоих расспросов, скандалов. Я слишком часто представляла себе, как всё это будет… Я измучила себя этими сценами, и поняла, что не смогу жить, постоянно чувствуя твой немой упрёк. Ты ведь не простишь меня. Мужчины такого не прощают, – Мария приняла решение за нас двоих, не дав мне шанса поразмыслить, разобраться в том, что я действительно чувствую, понять, на что я соглашусь, а с чем никогда не примирюсь.
Она вышла и захлопнула за собой дверь. Я остался стоять в коридоре, оглушённый событиями прошедшего дня, а в висках бился алкоголь: «Догнать. Вернуть. Моя». Но вернуть уже ничего было нельзя.
    На следующее утро я проснулся разбитым, с ужасной головной болью. «Что я пил вчера? Неужели какую-то палёную гадость?» Я даже не мог вспомнить названия на бутылках. «И чего я достиг?» – я оглядел опустевшую без Марии комнату. Без неё все казалось другим. Кровать казалась слишком широкой. Свет из окна – слишком ярким. Стены – унылыми, шкаф – осиротевшим. Лампы на тумбочках по краям кровати – с поникшими от грусти головами-светильниками. Даже тапочки казались безутешно затерявшимися корабликами, которые плыли по печали паласа.
    «Наверное, стоит умыться, – мелькнуло в голове и тут же сменилось более тоскливой мыслью, – а зачем? Идти никуда не надо, дел никаких нет, лежи весь день в кровати». И я снова лёг, заложив руки за голову и устремив свой взгляд в окно на слепящее глаза солнце. Но мне было всё равно.
    «День рождения у Иры. Красноярск, – всплыли в голове вчерашние слова Марии. – Нужно позвонить и выяснить, кто у неё был на дне рождении». Эти размышления заставили меня подняться и набрать номер подруги жены:
    – Привет, – произнёс я неуверенно, гадая, известно ли ей об уходе Маши или нет.
    – Привет, – сухо отозвалась Ира.
    «Значит, в курсе», – пронеслось у меня в голове.
    – Извини за внезапный звонок. Я думаю, ты в курсе, что Маша вчера ушла от меня. Она сказала, что это из-за твоего дня рождения. Ты можешь мне сказать, кто там ещё присутствовал, кроме Маши?
    – А Маша не захотела тебе об этом рассказать? – Ира не знала, имеет ли она право выдавать информацию, если её скрыла Мария.
    – Я вчера был пьян, и Маша просто ушла без объяснений. Пожалуйста, скажи, – мучительно пробормотал я, пытаясь вызвать у Иры хотя бы жалость, если не сочувствие.
    – Пьян? – изумилась Ира. Она знала, что Александр не был любителем пивной кружки. Но вероятно, у него вчера были свои причины, чтобы напиться, и не ей разбираться в его резонах и читать нотации. – Гостей было немного: твой друг Дмитрий, мои девочки с работы с мужьями.
    – Скажи, ты знаешь, от кого беременна Мария? – решил я идти напролом и задал прямой вопрос.
    – В смысле? – голос звучал удивлённо.
    «Не выдаст тайну, ну что ж попытка – не пытка», – подумал я и попрощался с невольной виновницей разрушительных событий.
    Я снова откинулся на кровать: «Мужей её подружек я не знаю… Совсем на тебя не похож…» Меня как ужалило: «Дмитрий! У него мать – кореянка по национальности. И он очень на неё похож! Так вот из-за чего это увольнение… Неужели они у меня за спиной обо всём договорились? И в один день нанесли два удара ножом в спину?!» Отвращение, брезгливость, ненависть, злость, презрение, гнев – всё смешалось воедино. Мне было противно думать о том, что мой друг… с моей женой… «Как они могли?! Как посмели?! Предатели!» Хотелось разодрать всё на части.
    А потом стали всплывать в памяти те дни, когда я три месяца назад вернулся из командировки. Какая она была притихшая, немногословная, всё время прятала глаза. А спустя несколько недель сказала, что беременна. И сказала как-то не радостно, без весёлого огонька в глазах, как это обычно бывает у женщин. Как-то грустно и как будто извиняясь. И все эти месяцы ничего не просила, ни на что не жаловалась, не строила никаких планов. Даже когда я начинал поглаживать её по животу и говорить, что если это будет мальчик, то я научу его играть в футбол, и мы будем вместе ездить на Байкал на рыбалку к моим родителям, она как-то отстранялась и не принимала участия в моих мечтаниях. Но я был слишком счастлив своим проектом и будущим ребёнком. Я трактовал её задумчивость и холодность как следствие беременности. Мне не хотелось выяснять отношения, поэтому я  старался придерживаться мысли о том, что если она захочет поделиться своими переживаниями, то она это сделает. Я ведь всегда был рядом!
    А Дмитрий вёл себя как ни в чём ни бывало! Подлец! Вдруг у меня мелькнуло сомнение: «А он вообще в курсе? Допустим, что он не знал о беременности. Знает ли сейчас? Нужно с ним встретиться».
    Я знал, что Дмитрий любит обедать в кафе рядом с офисом. Я дождался времени обеда и вошёл в кафе. Он уже был там. Заказал рыбу с салатом и тщательно пережёвывал волокна и калории.
    – Привет! – я подсел к нему и подозвал официанта. Тот не заставил себя ждать. «Не будет же он убегать или скандал закатывать при свидетелях». Я заказал воды и пирожное. Честно говоря, мне было всё равно, что заказывать… Есть я не собирался.
    – Ты знаешь, что Маша от тебя беременна? – сразу спросил я, как только официант отошёл от столика.
    Дмитрий от неожиданности атаки поперхнулся и закашлялся. Официант снова поспешил вернуться, чтобы узнать: «Всё ли в порядке?» Дмитрий кивнул головой и отпил воды из бокала:
    – Вчера узнал, – он положил нож и вилку на тарелку, приготовившись к расспросам, явно чувствуя себя виноватым.
    – Как так могло случиться? Ты же мой друг! Мы вместе со школы! И ты оказался предателем! – я бросался в него словами, не думая о жалости или приличиях, ведь он наплевал на всё!
    Дмитрий выставил ладонь, пытаясь остановить поток моих оскорблений:
    – В тот вечер я был пьян…
    – И ты считаешь, что это тебя оправдывает? – гневно воскликнул я.
    – Я не оправдываюсь, я пытаюсь тебе всё объяснить. Если ты пришёл разобраться, то выслушай.
    Я воздержался от дальнейших оскорблений.
    – Так вот, в тот вечер я перебрал, и у меня кружилась голова. Я решил пойти прилечь, чтобы немного прийти в себя. Поднялся наверх, света в комнате не было. Я упал на кровать и отключился на несколько мгновений. Когда я очнулся, я почувствовал рядом обнажённое женское тело, и я тоже уже был раздет. Я тогда вообще не соображал, просто поддался чувству. Потом она ускользнула, а я ещё какое-то время там лежал, переживая своё странное приключение. Потом тоже оделся и спустился вниз. Я даже не знал, с кем я был.
    – И ты хочешь, чтобы я в это поверил? – возмущённо крикнул я, задыхаясь от гнева.
    – Это твоё дело: верить или нет. Какое-то время я ждал, что «героиня моего ночного романа» как-то себя выдаст, проявится. Но ничего не происходило. Я постепенно успокоился и забыл про тот случай. А вчера утром Маша явилась ко мне в офис и заявила, что это была она той ночью. Она сообщила мне, что беременна и что уходит от тебя. Сказала и ушла. Я настолько опешил и одновременно испугался, что когда ты вошёл, я порвал твой проект и уволил тебя. Я был вне себя от ужаса, который меня охватил. Я не знал, что мне делать.
    Я вышел из-за стола и побрёл в сторону выхода. «Маша сама? Почему?» Круговорот последних событий вспыхивал отдельными сценами и уносился прочь, в голове всплывали фразы, перед глазами возникали лица. «Что пошло не так? В чём ошибка?» – я пытался понять причины поступка жены. Теперь я уже не называл это предательством. Но что это было?
    Я машинально сунул руку в карман и нащупал какую-то карточку. Поднеся её к глазам, прочитал крупные кричащие о своей значимости буквы: ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПОМОЩЬ. СЕМЕЙНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. «То, что нужно», – усмехнулся я и отправился по указанному адресу.
    – Что вас привело ко мне? – врач в белом халате заботливо предложил мне сесть в удобное кресло, а сам устроился за столом, приготовившись записывать.
    – От меня ушла жена, – пробормотал я. – Но дело не в этом. Дело в том, что за три месяца до этого она изменила мне с моим другом. Между ними не было отношений. Просто секс между двумя партнёрами, один из которых даже не знал, на кого он растрачивает свой страстный пыл. Я хочу понять, почему она это сделала? – выбросил я из себя мучивший меня вопрос.
    Врач продолжал внимательно смотреть на меня, вероятно, ожидая продолжения рассказа, но я не был готов обсуждать подробности измены.
    – Давайте вернёмся к самому началу, – предложил он. – Расскажите, как вы познакомились, сколько времени встречались, о свадьбе, о первых месяцах жизни.
    Я вернулся мыслями в своё прошлое, и акцент моих воспоминаний сместился с моей собственной фигуры и моих переживаний на постоянное присутствие во всех событиях, о которых спрашивал доктор, моего друга. После очередного экзамена летней сессии мы с Дмитрием возвращались через парк в общежитие и увидели тележку с мороженым. Под зонтиком спряталась молоденькая девушка, похожая на школьницу. «Наверное, в летние каникулы подрабатывает», – пронеслось у меня тогда в голове. Дмитрий расплатился за три порции, одну протянул мне, а другую – девушке. Она замахала руками: «Что вы! Спасибо! Не нужно!» «Возьмите! – продолжал настаивать Димка. – Наверное, грустно целый день продавать мороженое и не попробовать самой?» «Почему вы решили, что я его не пробовала?» – удивилась девушка. «Предположил. Если бы вы его пробовали, настроение у вас явно было бы веселее, – Димка не сводил глаз с девушки. – Меня Дмитрий зовут. А вас?» «Мария!» – многозначительно ответила девчушка, стараясь выглядеть старше своих лет. «Когда вы заканчиваете свою работу? Можем мы с другом предложить вам посидеть в уютном кафе?» Если бы не Дмитрий, я бы тогда вообще не обратил внимания на Машу. И соответственно, не было бы никакой встречи вечером. И никаких отношений.
    – Вы знаете, это ведь мой друг первым познакомился с Машей. Меня такие мелкие девчушки не интересовали. Я, наоборот, засматривался на женщин постарше. Но так как я понятия не имел, как к ним подойти и о чём завести разговор… честно говоря, я даже не рассчитывал, что смогу привлечь внимание какой-нибудь из них… Я полагал, что они на меня, щуплого студента второго курса, смотрели также, как и я на Машу – без интереса. Поэтому я и элегантные женщины жили в разных, непересекающихся мирах. В реальности я даже на миг не допускал возможности подобных отношений. «Кто я? И кто они?» Это было, по крайней мере, смешно и выглядело бы нелепо. Вероятно, Маша заметила мою отстранённость и, возможно, это и привлекло её. Встречались мы редко: то вместе на какой-нибудь фильм сходим, то на концерт. Маша на просьбы Дмитрия привести какую-нибудь свою подружку всегда отнекивалась, мол, все сейчас заняты подготовкой к экзаменам – выпускной год всё-таки. Так Маша окончила школу и поступила в наш институт, а мы преодолели ещё один год инженерных изысканий. Постепенно Маша стала превращаться в интересную женщину, а Дмитрий понял, что его шансы равны нулю и как-то незаметно отошёл в сторону в наших отношениях «втроём». Когда мы окончили институт, я уже смотрел на Машу другими глазами. Я ценил её ум и умение меняться в лучшую сторону. Я привык к её присутствию рядом с собой и к её верности. Она ничего не требовала, а терпеливо ждала – и это качество казалось особенно драгоценным на фоне царивших тогда отношений, когда парни тратили своё красноречие и деньги, выворачивались наизнанку, чтобы завоевать расположение понравившейся девушки, а та воротила нос и требовала более изысканного поклонения и большего количества подарков. Такие «цыпочки» были не для меня. Рядом со мной всегда была «удобная» во всех отношениях Маша. Даже её семья была какая-то «подходящая» для меня: они приглашали меня на свои семейные праздники, обеды, пикники и загородные поездки, словно я был «своим», членом семьи. Никогда не было никаких намёков на то, что «пора бы уже и о свадебке подумать…» Мне казалось, что я нашёл идеальные отношения, которые не обременяли и не тяготили меня. Особого восторга и взлёта чувств я тоже не переживал, но я этого и не искал. Меня вполне устраивала спокойная размеренная жизнь. Поэтому когда Маша окончила институт, было вполне логичным, что мы поженились. Дмитрий был свидетелем на свадьбе.
    И я снова вспомнил Дмитрия: его грустное лицо, печальные взгляды в сторону невесты. Тогда я не обратил внимания на его длительные отсутствия за общим столом. У меня всё было в порядке, всё шло по плану. За те четыре года, что мы были вместе с Машей, у него были другие девушки. Правда, ни одна не задерживалась надолго. Я не вмешивался в его отношения, он – не лез в мои. Это было неким молчаливым соглашением существования нашей дружбы, которая в большей степени теперь основывалась на общих профессиональных интересах. Мы создали совместную компанию, где я занимался творческой частью, а Дмитрий – организаторской. И меня это устраивало: мне нравилось фантазировать, создавая проекты. А Дмитрий встречался с нужными людьми, продавливал договора, подписывал контракты, мониторил ситуацию на рынке.
    – Могло между ними тогда что-то случиться? – я вопросительно посмотрел на врача.
    – Почему вы об этом подумали? – подсказал новое направление размышлений опытный психотерапевт.
    – Потому что после свадьбы Маша ни разу не пригласила Дмитрия ни на одно наше торжество, он словно остался за бортом нашей жизни. Она никогда не упоминала о нём, не спрашивала, не интересовалась…
    – Что же могло произойти на свадьбе? – доктор крутил ручку пальцами, задумчиво глядя на пациента, словно разгадывая кроссворд.
    – Может быть, он признался Маше в любви? – пожал я плечами. – Может быть, сказал, что будет ждать только её. И эти слова заставили её избегать встреч с ним. Как вы думаете, доктор?
    – Вполне возможно, – кивнул задумчивый слушатель чужой истории любви.
    – Возможно, она не раз вспоминала об этом. А когда постоянно о чём-то думаешь, это становится частью твоей жизни, – сделал я вывод. – И когда ей представился случай, она решила попробовать: а как всё было бы с ним? Ведь так? Это было просто любопытство – не больше. Но что толкнуло её на этот шаг? Ей стало слишком скучно со мной? Я был предсказуем и изучен? И ей захотелось чего-то нового, необычного, не такого, как всегда?
    Я сам задавал себе вопросы и сам находил на них ответы. Возможно, присутствие доктора давало мне возможность оставаться спокойным и уравновешенным в беседе со своим внутренним «я». Но это были лишь предположения. Поэтому, покинув доктора, я направил свои шаги в сторону квартиры родителей Маши. Я шёл в каком-то полусне-полубреду: я ещё не верил в случившееся, ещё ждал смены декораций. Почему нет?
    – Добрый день! – поприветствовал я своих тёщу и тестя. Те тоже чувствовали себя не в своей тарелке. Тёща смотрела виновато, а тесть и вовсе прятал глаза, словно нашкодивший пёс.
    В квартире стояла странная похоронная тишина. Мария сидела в кресле, поджав ноги, укутавшись в сиреневую шаль с кистями. У меня был только один вопрос:
    – Почему, Маша?
    – Я этого не планировала, – чувствовалось, что Маша репетировала этот ответ много раз. – Всё произошло спонтанно. Когда он упал рядом со мной на кровать, я сначала немного испугалась. Но он не шевелился, и я успокоилась. Стала разглядывать его, вспоминать тот летний день, когда он угостил меня мороженым, вечер в кафе, его слова на свадьбе. Я подумала: «Почему он тогда влюбился в меня? И всё это время жил с чувством в сердце. Не вырвал его и не выбросил под колёса проезжающего автомобиля. Не растоптал в бешенстве от того, что я выбрала другого. Не утопил в бесконечных пьянках. Он сберёг это чувство». Я тогда прикоснулась к нему, и на меня нахлынуло небывалое чувство нежности и благодарности к человеку, который сохранил меня в своей памяти такую, какой я была девять лет назад! Я как будто вернулась в прошлое, снова стала той наивной девчонкой! И мне захотелось испытать это чувство близости впервые, словно в моей жизни этого ещё никогда не было! Это было как наваждение. Я словно провалилась в другое место, другое пространство, другую себя! Это было похоже на попытку пережить иной вариант развития событий. И он оказался совсем другим! – Мария виновато смотрела на мужа, ожидая его вердикта.
    Но какой я мог вынести приговор! Ведь тогда я просто взял то, что добровольно пришло ко мне в руки и безропотно оставалось рядом все эти годы. Я ведь даже не боролся за эти отношения, не предпринимал никаких усилий. И теперь просто произошла смена декораций: девочка Маша стала матерью ребёнка моего друга. А я снова бездействовал, не играя главной роли, а выполняя лишь функции передаточного механизма.
    – У нас ведь не было детей… я уже начала думать, что возможно, я вообще не способна забеременеть… поэтому насчёт этой стороны вопроса я даже не побеспокоилась… Каково же было моё удивление, когда оказалось, что я уже не одна! – Мария осторожно произносила слова, каждую секунду ожидая взрыва эмоций разгневанного мужа.
Но я молчал. Я уже смирился с новым развитием событий. Я просто привыкал к тому, что отношений с Машей никогда не было. Всё это время она была с Дмитрием. А я был один, увлечённо занимаясь работой. Вспомнил, что мне нравились женщины постарше. Теперь, наверняка, я мог претендовать на их внимание. Молодой мужчина, состоявшийся профессионал, спокойный и уравновешенный во всём: словах, движениях, мыслях и даже сексуальных влечениях. Такие, несомненно, должны быть в цене при сравнении с необузданными жеребцами, не знающими ограничений и не ведающими насыщения, жаждущими всё больше и больше безудержного секса, вина, развлечений и бесшабашных ночей. «А может быть, и я теперь стану таким?» – ворвалась в голову смелая мысль. Нет, это было не в моём характере.
«Надо куда-то пойти. Что-то сделать. Но куда? Что?» В пустую квартиру идти не хотелось. Здесь тоже больше было нечего делать. Маша проводила глазами уходящего мужа. Увидятся ли они ещё? Это уже не имело для неё никакого значения. Чувство влюблённости ушло, желание завладеть этим равнодушным к ней красавцем, было удовлетворено. Теперь начинался новый этап её жизни – нежный и добрый, со смешным человечком, ещё пока находящимся в её животе, но таким милым и таким желанным. Она не сомневалась, что Дмитрий снова проявит к ней внимание. Она даже знала, что на этот раз она примет его ухаживания. И она была уверена, что это именно тот вариант развития событий, который ей был нужен.
    Я шёл по пустынным улицам огромного города, который буквально за сутки стал мне чужим. Я вдруг остро почувствовал потребность сесть на поезд и уехать куда-то далеко, где меня никто не знает, и начать свою жизнь с нуля. Снова молодой, неженатый, свободный, но уже опытный и образованный. Я чувствовал каждой клеткой своего тела, что в другом месте у меня обязательно всё получится».
    – Обязательно получится, – поддержала Александра Вероника. – Её глаза светились пониманием, а добрая улыбка не вызывала сомнений в её искренности. – Так бывает: кто-то сразу находит свой путь, а кто-то ошибается, другой всю жизнь блуждает по колеям, рельсам и дорогам, но так и не находит своей станции.
    – Я бы не хотел так, – с усмешкой помахал головой Александр. – Даже несмотря на то, что я не любил Марию, мне всё равно тяжело далось это расставание. А если бы я любил? Я бы, наверное, с ума сходил, бился в истерике, вены резал, из окна выпрыгивал – не знаю, как в таких случаях поступают.
    – Это женщины так поступают, а мужчины обычно напиваются, выносят двери, дебоширят, требуют вернуться, – Вероника вздохнула. – Потом трезвеют, просят прощения, дарят подарки, умоляют… как будто что-то можно вернуть…
    – А почему ты не полюбила? – спросил Александр, читая на лице Вероники разочарование и грусть по поводу её отношений.
    Вероника рассмеялась:
    – Разве это можно объяснить? Почему к одному человеку ты испытываешь симпатию, интерес, влечение, а к другому просто благодарность и привычку, привязанность, – Вероника посмотрела в окно на мелькающие пейзажи, заново переживая не сложившиеся отношения. – Он был намного старше меня, и на всё у него были свои правила, которые иногда шли вразрез с моим вдохновением. Для того чтобы творить, мне нужна полная свобода: я не могу по расписанию завтракать и ужинать, ложиться спать и вставать, идти на важные для него встречи в то время как в голову пришла идея, которую нужно срочно зарисовать. Понимаешь? – Вероника перевела взгляд на Александра.
    – Ещё как! – поддержал он творческую натуру. – Я ведь тоже «рисую», но только не платья, а дома. И это меня увлекает настолько, что я не замечаю ни дня, ни ночи.
    – В этом и есть прелесть творчества, – вдохновенно подхватила Вероника. – Я живу, когда я рисую. А когда я не рисую, я набираюсь впечатлений для новых идей. Возможно, кто-то скажет, что я – сумасшедшая, что неправильно живу, но только так я и умею. И я не вижу смысла в том, чтобы менять своё понимание счастья в угоду тому, кто видит счастье иначе.
    Александр улыбался. Ему казалось, что он ворвался в новый мир, в котором ещё никогда не был. Мир, где главным мерилом счастья были не деньги и не квартиры, а возможность делать то, что у тебя получается лучше всего, и что заставляет тебя радоваться и широко улыбаться, распахнув душу навстречу солнечному миру и тому человеку, который сидит рядом с тобой:
    – Конечно, ты имеешь право на своё понимание счастья и на свой образ жизни, если, конечно, не причиняешь этим кому-то вреда.
    Вероника благодарно улыбнулась в ответ:
    – Я впервые чувствую себя счастливой, разговаривая с человеком, а не за своими набросками. Мне как-то раньше не удавалось встречать людей, которые бы чувствовали также, как и я.
    – Кто же тебя окружал? – Александр включился в игру полутонов-полунамёков, позволяя эмоциям отражаться на лице, чего раньше за собой не замечал.
    – С одними я договаривалась о тканях, с другими – об условиях показа, с третьими обговаривала возможности реализации готовой коллекции. Всё это были деловые люди, занятые вопросами выгоды и прибыли. Но они знали своё дело, и мне приходилось с ними общаться, хотя удовольствия я от этого не испытывала.
    Александр выразительно посмотрел на Веронику:
    – Это комплимент?
    – Это больше, чем комплимент. Это признание, – и хотя Вероника явно смущалась, она набралась смелости выразить то, что чувствовала.
    В этот момент дверь купе открылась, и вошла полная пожилая женщина. Увлечённые беседой, Александр и Вероника не заметили, что поезд останавливался на станции. Отдышавшись, женщина спросила:
    – Молодые, у вас нижние полки? Не уступите мне? А то наверх лезть мне неудобно.
    – Конечно, – тотчас согласился Александр и освободил свою полку, пересев к Веронике. – Не возражаешь?
    Молодая женщина ещё больше смутилась, но не смогла ответить отказом. Она немного отодвинулась, освобождая место для нового друга, и от неловкости сложившейся ситуации отвернулась к окну.
    – Вот спасибо, – благодарно отозвалась полная попутчица. – Ребята, вы уже кушали?
    – Нет, спасибо, мы не хотим, – одновременно ответили Александр и Вероника.
    – Ну, ладно, и я тогда подожду, – женщина соединила руки под грудью на животе и принялась смотреть в окно.
    – А ты до какой станции едешь? – спросил Александр.
    Вероника уже оправилась от смущения и снова повернулась к Александру:
    – До Новосибирска. У меня там бабушка живёт. Я хочу у неё остановиться. А ты?
    – Я тоже до Новосибирска, – соврал Александр, быстро поменяв станцию своего прибытия. В конце концов, что он терял, высадившись немного раньше? А приобрести мог многое. Ему не хотелось  расставаться с этой милой девушкой, восхитившей его своей красотой и изяществом. Рядом с ней хотелось молчать, глядя на её струящиеся волосы, или вести неторопливую беседу, встречаясь взглядами и замирая от чудесного света, изливающегося из её очаровательных глаз. Хотелось чувствовать особую щекотку где-то внутри, словно душа плакала и смеялась одновременно и пыталась вырваться наружу восторженными вздохами и словами упоения. Хотелось бродить с ней по заснеженному городу, нежно взяв за руку, ощущая трепет её тонких пальцев в своей ладони. С этой девушкой хотелось жить. – У меня там никого нет, но говорят, что это – красивый город.
    И оба заулыбались так широко, что казалось, солнце закатилось в их купе – так им было весело и радостно.

    Стучащие колёса напевают свою музыку. Кого-то она убаюкивает. Кого-то бодрит и побуждает к действию. Кому-то рассказывает свою историю… Первая железная дорога… Сколько их было потом? Разбежавшихся веток на восток и юг страны? Сколько ударных молодёжных бригад трудилось над возведением мостов и укреплением насыпей! И эти пути, проложенные почти вручную из шпал весёлой юности и рельсов упорного труда, служат нам до сих пор. Романтика железных дорог продолжает жить благодаря неуёмной человеческой страсти к подвигу и сопереживанию. Невозможно остановить человека, жаждущего перемен, как невозможно встать на пути у прогресса, зажигающего лампы вдоль пути движения скоростной электрички. Человек меняется, преображается его жизнь. Трансформируются способы выражения чувств и мыслей. Но остаётся возможность поделиться волшебным даром приобретённой жизненной мудрости с тем, кто оказывается рядом волею судьбы. В одном вагоне, в одном купе, в одном магическом пространстве живого разговора двух трепещущих душ. И мы воспользуемся этим шансом, пренебрегая осторожностью и благоразумием. Не слушая тех, кто убеждает нас: не будь слишком откровенным, потому что кто-то может воспользоваться твоей искренностью тебе во вред. Я не верю в злобные увещевания и предостережения злых языков. Я доверяю человеку, с которым еду по одному пути. По закону доброго соседства, по правилу добросердечия и отзывчивости, по обычаю железных дорог делиться тем, что у тебя на душе и в корзинке. Доброго пути!