Счастливый путь.
Рассказ.

Жили-поживали старик со своею старухой. И вот на исходе золо¬того времени Застоя, когда кругом была тишь да гладь, да Божья благодать, решили они как-то развеяться и совершить путешествие по стра¬не Советов. Может, кто-то им на ушко нашептал или, может, у кого-то из них своё предчувствие подсказало; мол, пользуйся моментом, пока Союз республик свободных ещё не рушим... И потому пробудился у этих старичков интерес к странст¬виям. Захотелось им белый свет посмотреть (а заодно и родственни¬ков), и себя показать. (А история эта, не смотря на давность лет, может произойти и в нынешнее время, а потому не лишена поучительности.)
Вот как стукнет людям за шестьдесят, под семьдесят, так им как будто бы кто молодую кровь вливает ‒ не сидится дома. Начинают себе на старость лет искать приключения и прочие удовольствия.
А родственников у старичков, на счастье или на горе, чуть ли не в каждой рес¬публике тогдашнего Советского Союза, от края до края огромной страны, хоть круглый год катай¬ся. Но им год в путешествиях проводить не к чему и поэтому решили они на это мероприятие потратить месяц-полтора, от силы два и домой возвернуться по добру по здорову по лету, или хотя бы в начале осени, то есть по теплу.
И вот, ничтоже несумняшися, наметили маршрут. Вначале на Запад, по Средней полосе России, где по пути намеревались сделать две-три остановки; потом по Средней, но уже ‒ Азии, в достославный город Самарканд; потом в Поволжье; потом... А надо тут сказать, что старички наши были не настолько уж закоренелыми сибиряками. Один (глава предстоящего мероприятия) – чуть более полувека назад освоил загадочные просторы Сибири (раскроим тайну ‒ не по своей воле, ибо в те далёкие времена запросто можно было угодить, как на холодный Север, так и на знойный Юг, притом же раскулачивании). Другая же ‒ из того сибирского рода-племени, которое те¬ряется в пыли времени. Поэтому не мудрено понять намерение пожилых людей. Особенно, его руководителя. Видимо, к этому возрасту чётче обостряется зов предков, влекущий потомков на родину, как горбушу на нерест. Тем более отпрыски их, повинуясь этому зову, уже вернулись в края своего родителя на Среднерусскую равнину.
Но не это главное, это лишь мотив.
Главное все-таки: перемена обстановки, новые впечатления, новые люди, радость встреч, то есть всё то, что называется романтикой, где адреналин и впечатления. А сведущие люди сказывают: в мире такое творится, что не в сказке сказать, не по телевизору показать.
Словом, наши старички деньжат кое-каких поднакопили за свои пятьдесят с хвостиком рабочих лет, чемоданчики упаковали и где-то в полдень появились на железнодорожной станции, при молодом, красивом и большом (провинциальным назвать ‒ язык не поворачи¬вается) городе Ангарске. А там ‒ цветы, улыбки и тёплые пожелания от Мисс железных дорог, что всякий раз с неизменной улыбкой провожает пассажиров и всяких там путешественников с фронтона станции:

Счастливого пути!

Старички ей тоже улыбнулись и помахали ручками. Хоть и намалёванная, а всё равно приятная.
Как они ехали к детям, сделав пару остановок по пути, рассказывать нет смысла. Тот, кто ездил по России на "России", сам знает. Ничего особенного: радио слушаешь, газетки, книжки почитываешь, чаёк попиваешь…
Но если вы до этого не ездили в южном направлении, например, в Одессу и, кстати, в Кишинёв, то вам и сравнивать не с чем. Поэтому вы воспримите комфорт в "России" ‒ как обычный, и, может быть, даже и не заметите в нём ничего особенного: и чай, как чай, и туалет без запаха. И путешествие вам покажется на тех же "России" и "Байкале" до тоски будничным и скучным. Так что, что на это время тратить и листы марать. Поедем дальше, пока электровозы ходят, и пока электроэнергия в проводах имеется.
А надо сказать, что в те времена былинные обстановка с расписанием поездов была, мягко говоря, путанная и для пассажира не совсем понятная. Слабоватая была дисциплинка на железнодорожном транспорте. Поезда опаздывали и на час, и на два, и до нескольких суток. И зная об этом, путешественники наши, однако же, не остановились перед трудностями и доехали до столицы Союза Советских… беспечно и с комфортом.
Последнюю остановку первой половины своего маршрута старички совершили под Калугой ‒ от Москвы рукой подать. Где, погостив у своих отпрысков, направились во второй тур увлекательного путешествия, в славный и загадочный город Самарканд, в сказочные края Средней Азии. И отбыли в те края живыми, здоровыми и даже жизнерадостными, пред¬вкушая скорую встречу с родственниками уже со стороны руководите¬ля круиза, у которых рядовой член группы ни разу не бывала.
И надо тут ещё раз заметить, что те места обетованные, куда направились наши путешественники, были освоены старшей сестрой руководителя похода, как, впрочем, Поволжье ‒ младшей, в первой половине прошлого столетия, также не по своей охоте, как и их брат – раскулачивание расширило географию их проживания. И теперь, пока кое-кто из них был ещё жив-здоров, хотелось с ними повидаться. Быть может и в последний раз.
Появились наши путешественники на Казанском вокзале где-то во второй половине двадцать девятого августа, чтобы уехать на поезде в Самарканд в первой четверти суток тридцатого августа, то есть ночью. И приехали они так рано на вокзал не затем, чтобы посмотреть на ночную Москву и не из стариковской предусмотрительности, боясь опоздать на поезд в южном направлении. А потому, что позже в столицу добраться из глубинки не на чем. Много перекладных, и те рано прекращают движение.
А на Казанском том вокзале народу, как пчёл в улье, только те в сотах, а тут... Кто сидит на чемо¬данах, кто стоит у стен, кто нашёл приют на полу, поскольку все сидения заняты. Что дедкá крайне удивило.
‒ Ах ты, мать честная! Это что же деется? Яблоку упасть негде? Куда бы здесь притулиться?
А куда? Ищи. Кто вас тут ждал-поджидал с мягким креслом да с кофеем на подносе? Экий странный народ, ‒ сочувственно смотрит на них станционный персонал. ‒ И куда вас черти гонят?!.
И их понять можно.
А на Казанском том вокзале пол каменный. Где-нибудь на маленькой станции, такой пол произвёл бы впечатление, а в столице впечатляют только грязь на нём и ещё то, как гости столицы обти¬рают его своими пиджаками, и она неплохо прилипает к одежде.
Дедок перед тем, как поставить свою вещь, затёр ногами пол и подстелил газетку.
‒ Садись, старушка, на чемодан, ‒ говорит, ‒ будем ждать наш паровоз.
Села старушка на чемоданчик и даже платок под подбородком распустила, расслабилась.

Час сидят, два сидят ‒ по очереди, то дед, то бабушка. А народ ни с места. Словно все казанские сироты на Казанский тот вокзал ночевать съе¬хались. И каких тут только наций нет: и казахи, и армяне, и грузи¬ны, и русские, и узбеки, и цыгане, и татары... Бог ты мой, на пальцах всех не перечтёшь. Весь букет Советского Союза. И все табором, вперемежку, как семья большая.
Живёшь вот так вот в четырёх стенах, живёшь и видишь народ только по телевизору. В телевизоре он живой, весёлый, а здесь ‒ глаза бы не смотрели, как сонные мухи. И что дома не сидится? Что по вокзалам ошиваются? Все сиденья позанимали, даже присесть негде. Эх, Господи, Господи... И куда смотрит милиция? Раньше хоть с полов сгоняли, к каждому спящему присматривались. Глядишь, и они устроились бы где-нибудь поудобнее… ‒ оглядывается дедок.
Только поздно вечером возле окна место освободилось. Снизошла-таки благодать вокзальная. И ещё чем удобным то место оказалось, на нём не воняет и от туалета подальше. Старушка уж больно брезгливая и чистоту любит. Даже покушали немножко – так слегка, чтобы червячка заморить. Уж там, в поезде, наверстают, наедятся и напьются вдоволь. А сейчас и водичкой газированной обойтись можно, вместо чая. А, поку¬шавши, на ночь пристроились.
Вот старушка, сидя на чемодане, носом стала поклёвывать, да нет-нет лбом в по¬доконник стукнется. Так, не сильно, чтоб только почесать.
А дед бодрствует. По залам ходить начал. Ему, видите ли, ин¬тересно стало, посмотреть захотелось. Другие, может быть, с определённой целью прогуливаются, присмотреть, где что не так лежит, или просто чего стибрить. А ему чужого не надо, своё бы довести в целости да сохран¬ности. Он, видите ли, лет сорок пять такого не видывал, только в войну до¬велось. Тогда точно также на полу беженцы валялись, дети бе¬гали, плакали, спали. И, глядя на весь этот цыганский табор, грустно, тоскливо у дедкá на душе стало. Жалко го¬ремычных сделалось, переживать даже начал: некому о народе позаботиться, негде ему головушку притулить, бездомному…
(Знал бы он тогда, какая сказка через семь, десять лет настанет? Может быть, не так сокрушался бы, сердешный.)
Тут слышит, по радио передают: такой-то поезд на два часа задер¬живается. Мужчина в помятых брюках было дёрнулся, потом выругался и на другой бок перевернулся. Видимо его поезд был. Потом ещё какой-то поезд объявили: за-держивается. Там третий... Как в войну после бомбёжек на железнодорожных линиях. Беспокойство старика одолевать начало. Эко, какое время тревожное. Может, и вправду остатки недобитых бандеровцев из лесов вышли? Может не на Самарканд, а домой подаваться?..
А время тянется... Ах, как время тянется. Вот бы старость так. Ждал бы её, ждал, а она не приходит. Так нет, пока поезд дождёшься, умереть можно.
Ходит дедок, на народ посматривает и думу думает. За поезд на Самарканд переживает: как бы и им на Казанском том вокзале суток надвое не задержаться. Начал было место уж поудобнее для се¬бя и своей старушки присматривать, чтобы влиться в дружную семью братских народов.
Однако поезд на Самарканд ‒ на удивление! ‒ не опоздал, вовремя объ¬явили. Бабушка к тому времени третий раз головой в подоконник стук¬нулась.
Дед через тела и чемоданы к бабуле на радостях кинулся. Кому на ногу наступит, кому на руку ‒ спят люди, хоть за ноги вытаскивай. Привыкли, видать, к комфорту вокзальному, на суматоху внимания не об¬ращают.
Прибежал к своей старушке, а та на голову под платок какой-то блин из платочков подвязывает.
‒ Ты чего это, бабуленька-красотуленька, ‒ говорит, ‒ темя застудила?
Бабуля позевает.
‒ Нет, ‒ говорит, ‒ этот подоконник, паразит, надоел, по голове больно сту-кает.
‒ Всё, старушка, спать некогда. Поезд наш объявили.
‒ Ах ты, господи! А тут не слышно. Прохрюкало где-то чёй-то, как поросёнок, видать, тоже с просыпу, не поймёшь…
Вышли на перрон, а там ‒ темно! Хоть глаз коли, и ничего не видно. Хоть бы какая лампочка где горела или маячок мигал. Куда бежать, в какую сторону? А тут ещё дождь, как на грех, мелкой брызгой сеет.
‒ Эй, гражданин! ‒ кричит дед какому-то прохожему. ‒ Где тут по¬езд на Самарканд, а?..
Гражданин рукой махнул, не то направление указал, не то послал куда. Старички и побежали. Дедок чемоданчик прёт, бабуля ‒ в одной руке дамскую сумочку, в другой хозяйствен¬ную сумку. Семенит за дедком, спотыкается.
А носильщики пассажиров обгоняют. Который сигналит, а который тележку, как паровозный буфер перед собой катит, того гляди, под колени подденет. Не видит, чёрт впотьмах. Бабушку слегка и поддел. Слава Богу, не совсем зашиб, отпрыг¬нула. Потом на деда. Да не на того наехал. Дед не такие тараны видел. И здесь не растерялся. Чемоданом на тележечника замахнул¬ся. И ударил бы, рука не дрогнула. Если бы поднял. Чемодан отор¬вать от пола можно, а уж помахаться им, силёнка не та.
Носильщик, ясное дело, не стал дожидаться, когда его чем-нибудь огреют, смотался. Растворился в темноте и дожде, как приведение.
А люди, как с цепи сорвались. Туда-сюда, туда-сюда… То пихнут, то прошмыгнут, перед носом. Того гляди, стопчут. И откуда народ взялся? ‒ только что ведь спал. А тут, похоже, от радости, как тараканы, изо всех щелей повылазили. Прямо светопреставление в потёмках на Казанском вокзале.
А на Казанском том вокзале асфальт, надо сказать, тогда был ядрёный. По нему, видать, как ещё Наполеон прокатил ядра, так с тех пор его и не ремонтировали. Нет, может быть, Наполеон тут и не причём, может быть, в то время и Казанского вокзала не существовало, но дыры в асфальте имеются. А попробуй в темноте да под водой разгляди их? Это ж, какие очки иметь надо?
Бегут пассажиры друг за другом, спотыкаются. Передний упади ‒ задние затопчут. И бабуля, возьми да оступись на ямке, ухну¬ла со своим имуществом прямо в лужу, только брызги в стороны. Дед и тут не растерялся. Чемодан бух на асфальт! ‒ и с бабкиной стороны в него опёрся, как за крепостную стену. Насмерть стоял, пока старушка не поднялась.
Поднялась бабушка и плачет.
‒ Я, ‒ говорит, ‒ новое платье вымочила. Туфли напоила. И вооб¬че, ‒ говорит, ‒ как курица мокрая.
Дедок её за руку подхватил и к поезду на Самарканд поволок.
‒ Хорошо, ‒ говорит, ‒ что сама ещё живая. Смотри, впотьмах с платформы не унырни. Держись, ‒ говорит, ‒ за меня крепчей.
В другой раз можно было бы подумать, что на Казанском том вокзале электричества вообще нет. Предположим, по причине, отсутствия стол¬бов. Однако, когда наши старички, каждый по очереди об них стукнули¬сь, это предположение отпало.
‒ Ты смотри-ка, ‒ удивляется старик, ‒ столбы на месте. Для каких фонарей они тут стоят?
А если вы впервые на Казанском вокзале, откуда вам знать? Может нa Казанском том вокзале специально так задумано, в целях эконо¬мии электроэнергии на закате золотой эры застоя? А тут чиркнул пассажир головой об столб, у него свои фонари вспыхнули. Сплошное самообслуживание.
А может быть специально, в честь гостей из Сибири и прочих пассажиров этой ночи свет выключили, для пущей впечатлительности?
Да ладно, ‒ что пытать, когда га¬дать! ‒ спешить надо.
Семенят наши старички по перрону Казанского вокзала. Пытают¬ся к кому-нибудь пристать, чтобы с направления не сбиться, по которому их направили. И к какой-то многодетной семье прибились. У тех один на руках и трое за подол держатся. Шлёпают без разбора по лужам, попискивают, как утята. Родители их успокаивают.
‒ Потерпите, ‒ говорят, ‒ маленько. Где-то здесь должен быть поезд. Хоть бы пукнул что ли, для ориентировки.
Поняли старички ‒ этой семьи придерживаться можно. Дорогу к по¬езду по признакам сыщут, и их выведут.
И верно. Сами вышли и старичков вывели.
Спасибо, вам, люди добрые. Есть ещё некоторые, идущие по верному пути.
Теперь другая забота. Номеров вагонов не видно. И проводников у тамбуров нет. Не то поезд ими не укомплектован, не то сон сморил бедолаг, в два часа ночи пассажиров встретить не могут.
Но дедок находчивый человек, вычислил. Вагон номер тринадцать впереди состава не может быть, но и сзади не должен. Метались-метались по перрону, да и прыгнули в первый попавшийся вагон и аккурат угадали, в свой вагончик. Вот когда от радости слеза прошибла ‒ в сухом помещении, при свете, правда, ночничка, да ещё на своём законом месте.
Фy-y... Мокрые, уставшие вваливают они в этот вагон. А вагон тот как раз на Самарканд следует. Туда, куда им и надо. В их, значит, направ¬лении, к родственникам деда. И определили старички это даже не по направлению, а по запаху, в вагоне чем-то специфическим подвани¬вает. Но при посадке не до запа¬хов в тот ночной час было. Вошли в вагон, слава Богу, живыми и на том спасибо: и добрым людям, что к поезду вывели, и электрикам за светопреставление на Казанском том вокзале.
Упа¬ли на лавки и дух, кажись, вон.
Нет, если бы посадка была при свете, если можно было бы приглядеться к вагону, к проводникам, тогда конечно, слов нет, много претензий у старичков возникло бы. Может, из принципа не поехали бы в Са¬марканд. Сдали бы билеты и по другому направлению отбыли.
Но ночью это было. В темноте. А в потёмках попробуй, разберись, что тебе подсунули на Казанском вокзале. Может, на Казанском том вокзале специ¬ально темноту наводят, чтоб людей с толку сбивать. Чтоб в тухлый и грязный вагон человека втискивать. Поэтому и проводников попрята¬ли. Кто что поймёт, что разберёт? Дело тёмное. Так на тёмную и отбы¬ли.

Утром проснулся дедок, смотрит, а его старушка у окна сидит, в оконную щель носом уткнулась.
‒ Пошто, ‒ спрашивает, ‒ не спишь? Угорела?
Старушка платок на глаза и сипит сквозь слёзы.
‒ Я, ‒ говорит, ‒ так ехать не могу. Я, ‒ говорит, ‒ хоть и не брез¬гливая, но это настоящая душегубка. Они что в этом вагоне баранов что ли в Москву привозили! Весь вагон мочой пропах и притом кислой.
Дедок подшучивать вздумал.
‒ В Москве с мясом плохо, ‒ говорит, ‒ узбеки в нашем вагоне шашлык в жи-вом виде доставляли.
У старушки лицо землистый оттенок приняло.
‒ Я, ‒ говорит, ‒ твою родню семьдесят лет не видала, и ещё бы столько не видать, не умерла бы. Дура я, ‒ гово¬рит, ‒ что согласилась к ней ехать. Труп мой в Самарканд привезёшь, уморят тут псиной.
Дедок язык прикусил. Взял полотенце и в туалет пошёл.
Приходит, старушка спрашивает:
‒ Ты почто не умытый? Занято?
А он ей:
‒ Ну, старая, ‒ говорит, ‒ кажись, и влипли же мы, как мухи, только не подумай, что в мёд. В туалете грязь и сплошная гадость. Сказал проводнику: мол, пошто у тебя такое свинство в вагоне? Так он меня по-узбекски к матери послал. Это я и без переводчика понял.
Пригорюнились. Дед боится бабушке слово сказать, бабуля не хочет с дедушкой разговаривать. Настоящее крушение взаимоотноше¬ний. Ох, правду говорят: счастливый путь, да неладен он будь.
Едут час молча, едут два. Проводник в купе заглядывает.
‒ Шай, ‒ спрашивает, ‒ пыт будэш?
Фуражка бараньи патлы прикрывает и рожа чёрная, как сапожная щётка, небритая, и на глазах сонливый прополис. У бабушки слеза навернулась:
"Господи, да неужто в Узбекистане получше провод¬ника не нашлось? Или специально таких подбирают, чтобы гостей от¬пугивать?.."
Старик поднялся и со своими кружками за чаем пошёл.
Принёс, а старушка к чаю не притрагивается. То ли чай не вкусный, то ли цвет не нравится? И от окна носа не отнимает.
На вторые сутки дед забеспокоился. На какой-то станции побе¬жал за водой, отпаивать старушку надо. От тоски и безводья совсем высохнет. Не спит, в туалет не ходит, и вообще жить не хочет. С Казанского вокзала ничего в рот не берет...
Правда, после одного маленького случая покушала.
На границе с Узбекистаном вваливают в вагон ревизоры вместе с бригадиром поезда. И проводника ругать стали.
‒ Ты почему, ‒ говорят, ‒ такой сякой, вагон в кошару превратил? Почему грязь кругом и сам, как чабан, не бритый и не моешься? У те¬бя что, ‒ говорят, ‒ воды нет или мыла?
А тот стоит, глаза навыкат и вид делает: что моя твою не пони¬мает, дескать, по-узбекски говори.
Ревизор долго объясняться не пожелал, достал компостер и продырявил там какой-то талон у проводника.
У того глаза сузились, по-русски материться стал ‒ на межнациональный язык перешёл. Тут только воз¬никло у них взаимопонимание.
Вот он-то, этот эпизод, и снял со старушки предсмертную дрёму. Наш¬лась-таки и на этого чабана управа.
Маленько покушала. А покушав, повеселела бабушка.
Нет, если вот так вот посмотреть на это путешествие, то можно поду¬мать, что на Самарканд ехать, это сущее наказание для легко ранимой души. Позвольте, с вами-с не согласиться. В Кишинёв, в Одессу в те достославные времена тоже не лучше было ездить. По себе знаем-с. И в кафе на Дерибасовской даже тухлых курочек покушали, за что от официантки имели-с милое объяснение в невинной форме на претензию:
‒ Да, пошёл ты!..
Словом, везде хорошо, где нас нет, и потому нам туда хочется. И если раньше нашим старичкам очень хотелось в Среднюю Азию, в славный город Самарканд, то теперь наоборот, очень обратно захотелось. Напутешествовались. На людей насмотрелись и на жизнь весёлую. Будет что вспомнить на этом и на том свете. И теперь им их родной Ангарск представлялся сказочным, даже со всеми окружающими его химическими предприятиями, от которых запах привычнее и даже, кажется, благо¬роднее, чем в этом чудо-вагоне.
Однако и в поезде на Самарканд бывают праздники и очень даже приятные.
На третьи сутки утром почувствовалось оживление. И в том оживлении была какая-то приподнятость. Старушка нос от оконной щели отняла. Головой крутит, ничего понять не может.    
Со стариком испуганно перешёптываются.
‒ Слушай, старый, может за ночь наш поезд на Самарканд на "Рос¬сию" поменяли? В Сибирь к себе едем?
Дед пожимает плечами; дескать, тогда для чего мы всё это претерпели?
‒ Если б на "Россию", ‒ говорит, ‒ то уже полы прибирать стали и чай с сахаром предлагали бы, радио включили...
И не успел он это проговорить, как дверь в купе открывается, и незнакомый человек с веником входит.
‒ Гражданы, ‒ говорит, ‒ ногы задырытэ.
Граждане команду выполнили и с удивлением на человека смотрят: голос знакомый, а по внешности не похож. Дед смотрит, бабуля смотрит, и налюбоваться человеком не могут: рубашка чистая, волосы причёсаны, лицо побрито и притом улыбается. А говорят, чудес не бывает. Бывает, и не только в сказках.
А человек подмёл пол и новую команду подаёт:
‒ Апусты ногы, ‒ говорит, ‒ я кончил. Скора шай пыт будэм, ‒ и вышел из купе.
Старушка руками всплеснула. Уж очень ей мужчина понравился.
‒ Ты посмотри-ка, ‒ говорит, ‒ что деется! Чабан-то наш никак побрился? И вообще, человек какой обходительный.
А сосед с верхней полки, узбек, говорит ей.
‒ К Ташкенту подъезжам, бабушька. К столице. Нельзя, ‒ говорит, ‒ не побритым быть. Нельзя грязный быть. Совест поимет надо.
С этого часа в вагоне, а может быть и во всем поезде, празд¬ник начался. Радио заговорило, музыка полилась, и хоть на узбек¬ский манер, но все равно хорошо. Все лучше, чем вонь, как в кашаре. Старуш¬ка платком глаза промокнула и повеселела будто бы. У дедушки на душе отлегло: ничего, теперь довезёт голубушку, покажет ей славный город Самар¬канд. Сказывают, столица была...
Ах, Самарканд! Ах, Самарканд! Мечты и грёзы с детских лет для сибиряков. Края далёкие, края неведомые, сказочной молвой овеянные. Сибирь в лице почтенных старцев тебе поклон передаёт. Живи и процветай под звёздным небом, о славный город Самарканд! Прими и обласкай гостей из дальнего Прибайкалья.
И Самарканд принял стариков теплом, солнцем, и фруктами: словом, всем тем, чем он богат, как Сибирь снегом. Только в отличие от фруктов в Самарканде, снег в Сибири бесплатный и чистый.

Однако, несмотря на тёплую встречу в Самарканде, старички в нём надолго задерживаться никак не могли ‒ на недельку, от силы на полторы.
Во-первых, чтобы гостям хозяева не надоели, а во-вторых ‒ по причине скорого осеннего похолодания в родных краях. А им хотелось ещё в Поволжье завернуть. Там их младшая сестра деда поджидает.
И первое, что они сделали, ‒ пустились по историческим местам. Им, видите ли, очень нужно было побывать в городище Афраснаб с музеем города Самарканд; на мавзолеях Шахи-Зинда, Гур-Эмира; в куль¬товом комплексе Биби-Ханым и пр. пр. Куда их с посошком в руке сопровождала престарелая сестра старика. И ни она, ни тем более старички-сибирячки не сообразили, что прежде, чем вступить на площадь Регистана, им в самую первую очередь надо было засвидетельствовать своё почтение железнодорожному вокзалу. Всякая эпоха вносит в жизнь свои ценности, свои правки, на них и надо ориентироваться. А уж, всё остальное ‒ во-вторых.
Но в сознании старичков осознание действительности заморожено сибирскими морозами до наивности, а в сознании местного гида с клюшкой ‒ оно от азиатской жары иссох¬ло, как кизяк. И потому железнодорожному вокзалу они пред¬почли Аксарай с его пышным мозаичным и станковым декором.
А старушка надивиться не может.
-    Ой, дед, ‒ говорит, ‒ я как будто бы в сказках Шахерезады по¬бывала, иль в касаи Сайфуль-Мулюк.
-    Ха! Сейфюль-Мулюков, во-первых, он не косой, ‒ замечает авторитетно дед, ‒ а во-вторых, ты видела его и до приезда в Самарканд, он программу "Время" ведёт.
Старушка на смех деда подняла.
‒ Касаи Сайфуль-Мулюк, ‒ говорит, ‒ так называются узбекские сказки на манер сказок Шахрезады!
А деду всё равно, смеётся вместе с бабушкой, несмотря на то, что оплошал. Весело ему. Он нарадоваться не может, глядя на неё: не зря старушка маялась от Москвы до Самарканда. Пусть душу хоть теперь отведёт.
А бабушка слегка загорела, и от прежней купейной бледности не осталось и пятна.
Но как бы не было в гостях хорошо и как бы не было красиво в дивных краях Средней Азии, да пора и честь знать. Насмотрелись чудес ‒ на всю оставшуюся жизнь хватит.
На десятый день упа¬ковали чемоданчик.
‒ Нy, прощевайте, дорогие родственники! Не поминайте лихом! ‒ говорит дедок. ‒ Просим теперь в гости к нам, пожалуйте.
‒ У нас хоть нет таких красот, ‒ старушка добавляет, ‒ однако, мы и по тем уже соскучились, что имеем.
‒ Прощайте, прощайте! Скатертью вам дорожка! – провожают хозяева. – Заезжайте, коли будете мимо проезжать.
‒ Спасибо! Как только, так сразу. Поедем, мимо не проедем.
И, как в воду глядели, явились ‒ не запылились.
Как только гости и сопровождающие их лица вступили на вокзал и оказались у касс, им представился тот самый случай, что позволяет убедиться в приходящих ценностях, созданных эпохой, и ещё в том, насколько уважа¬ем в Узбекистане гость.
‒ Вай, вай! Послушай, дарагой, как ты не солидно поступаешь. Гости, понима¬ешь, только на порог, а ты их уже выпроваживаешь? Вай, вай! – усовещают на Самаркандском том вокзале хозяина.
-    Пусть поезжают, Аллах с ними. И так больше недели отгостиванили.
-    Што ты гаваришь? Вай, вай, как тебе не стыдно, гостей гонишь. Нельзя, слушай, так. Пусть поживут ещё пятнадцать дней.
-    Што вы, што вы! ‒ восклицают старички. ‒ Мы уже нагостеванились.
-    Э-э, нет, гости дарагие, у нас такой обычай. Билеты продаем только за пятнадцать дней по предварительным заказам. Для удобст¬ва, понимаешь, обслуживания. Если хошь уехать раньше, бери билеты счас. Порядок такой. Нарушать как можно? Если хошь ещё погостить ‒ приходи завтра.
-    Нам сегодня нужно! Нам бы домой до холодов поспеть.
-    Вай, вай! Никак не можно! Нам долг гостеприимства не позво¬ляет. Погостите ещё. Вы нам понравился. Шестна слово...
Не успела хозяйка стол после проводин убрать, а гости уж вновь на пороге.
‒ Здравствуйте, ‒ говорят, ‒ вы приглашали, так мы вот они, явились.
Хозяйка слезу промокнула.
‒ Проходите, ‒ говорит, ‒ куда вас денешь. С вами и пошутить не¬льзя.
Старик объяснять стал.
‒ Мы ненадолго, ‒ говорят, ‒ всего на пятнадцать дней. Больно вежливый у вас народ на жеде вокзале работает, гостеприимный. Позагораем ещё в Самарканде, ну его к Аллаху это Поволжье. Отменять придётся.
И действительно, погрелись. Думали, иссохнут до мощей за эти полмесяца. Леность даже в теле появилась, и на красоты Самарканда сквозь слезы смотреть стали, на базар вообще носа не показывают.
Если первые дни на нём (на базаре), ничего дурного не замечали, так теперь ка¬ждая гнилая арбузная корка или абрикосовая косточка в глаза бросается, а тухлый запах весь вкус к фруктам отшиб, как тухлый поезд на Самарканд…
Вай-вай, железнодо¬рожники, ‒ вздыхают гости, ‒ вай-вай! Что вы наделали, все впечатление о Самарканде изгадили! Уехали бы люди вовремя, так бы и остался Самарканд сказкой. Так нет, обязательно нужно сказку дурнинушкой подпортить!
Гости до того измаялись, и устали от тёплого солнышка Средней Азии, что, когда через пятнадцать дней оказались на Самаркандском том вокзале, бабушка готова была вагон целовать. Дед уде¬ржал. И провожающие.
Хоть и днём на этот раз они в поезд садились, однако, не до ку¬ражей им опять было. Рады были, хоть в каком телятнике уехать. Запрыгнули в вагон и даже ручкой помахать забыли. Хозяева вагон перекрестили и назад гостей не приглашали. Из суеверия, видно. Побоялись им счастливый путь сглазить.
Слава Богу, едут. Старушка помаленьку в себя приходить начала. Носом по купе заводила, принюхиваться стала. Нет, ничего вроде бы, воз¬дух в купе не замаран, и постели без дурных запахов. Проводники ‒ сибиряки, и приветливые, и опрятные. В купе чисто, и кроме их двоих ‒ никого ‒ чудеса! Бабушка плечиком пожимает; дескать, ничего понять не могу:
‒ Предварительной продажей мозги компостировали, а вагон-то пустой!..
Дедок подшучивать начал.
‒ Ну, бабуленька-красотуленька, ‒ говорит, ‒ вот уж уважили нас узбеки, так уважили! Мы с тобой счас, как дипломаты, мож быть, даже и как главы государств ‒ одни на все купе. Побудь, ‒ говорит, ‒ хоть раз царицей.
Старушка довольная сделалась. Даже строптивость в голосе поя¬вилась.
‒ Сходи, ‒ говорит, ‒ закажи чаю. Мы чай изволим кушать.
Едут довольные, посмеиваются. Ещё бы, вагон полупустой, чем не кум королю, иль сват министру!
Едут, радуются. А чем ближе к Сибири, тем ниже градус по Це¬льсию. А сентябрь, тем более октябрь в северных широтах несколько отличается от сен¬тября и октября в Средней Азии. В Сибири в конце сентября месяца, коли исподнее не поддел, то очень даже может быть, что что-нибудь поморозишь. И если до Новосибирска можно было по два одеяла на себя натянуть и матрас сверху, то ближе к Красноярску, царская жизнь стариков кон¬чилась. Заселился вагон полностью, и с царицы вторые одеяла стянули. И покатили они до своего Ангарска согре¬ваемые тем, чем запаслись на солнышке в Самарканде, на внутренних аккумуляторах.
Вот так старик со своею старухой и попутешествовали, с радостью подъезжая к дому. А дома, недаром говорят, и стены согревают, а ноги – унтики.
Однако, всякий путь, будь он хоть какой сказкой, может иметь тогда своё счастливое завер¬шение, когда в конце его видится долгожданный финиш: родной вокзал, с перрона которого вы взошли на подножку вагона, и куда вновь ступила ваша нога. Тут вам вновь цветы, улыбки от всё той же Мисс железных дорог и сердечные приветствия крупным шрифтом:

С благополучным прибытием!

А вам отчего-то хочется плакать. Наверное, от счастья, что выжили. И вы в ответ качаете головой и мысленно благодарите за предоставленное удовольствие.
Есть много сказок со счастливым концом. Эта одна из них.
1987г.


Пенопожарный напиток.
Рассказ.

Со мной, лет этак пятнадцать-двадцать назад, этакий пакостный случай приключился. До сих пор с чердака не выветривается. Газированным напитком подавился.
Да это ещё ладно б было, если бы я только захлебнулся им, а то ведь в какой конфуз себя ввёл. Прямо смех сказать и грустно вспомнить.
И что обидно. Если бы это произошло, скажем, по собственной глупости или ещё из-за каких-то там личных недостатков. А то ведь человек я вполне нормальный, и в моей психике отклонений не наблюдалось. Врачи этот факт в моей больничной карте не зафиксировали.
И вот, пожалуйте, вполне нормальному человеку – этакий казус!
А получилось так. Ехали мы тогда, значит, скорым поездом под фирменным названием "Томич". Ну, что сказать? Поезд как поезд. В купе чисто, проводники чай подают. Радио чего-то там щебечет, и мы картами, анекдотами забавляемся. Словом, ехать можно, несмотря на то, что за первые сутки наш поезд выбился из графика на два часа. И есть вероятность, что часика на два ещё приотстанет. Стоим на полустанках часто и подолгу, а мимо нас один за другим товарные поезда проскакивают: с лесом, с нефтью, с какими-то трубами... – куда-то на Восток к Китаю поближе.
Ну, это не в укор железнодорожникам. Движение – дело тонкое. А пассажирам куда спешить, они ж в путешествиях.
Так вот. Когда мы сели в поезд на станции Яшкино, что в Кемеровской области, был жуткий мороз – все сорок и, конечно, с минусом. И чай горячий очень был кстати. А под вечер следующих суток, когда Уральские горы миновали, в вагоне от жары, пардон, хоть до трусов раздевайся. Проводники топили, когда за бортом был минус, а за Уралом плюс ноль. Вот и возник у нас дискомфорт в виде духоты.
Мы к проводникам жаловаться, а они, бедные, сами чуть ли не нагишом по вагону ходят. Говорят, мол, батареи ещё не остыли. Потерпите…
И чай горячий предлагают.
А тут, смотрим, из вагона ресторана люди напитки тащат. Мать честная! – и мы за ним.
Взяли четыре бутылки. Две "Вишни" и две какие-то под непонятным названием "Исинди" да ещё с консервантом. Больше не досталось.
Две бутылки под разными названиями сразу уговорили, уж больно пить нам приспичило. Ничего напитки, понравились. Прохладные и газу много.
Две другие поставили на столик у окна, для следующего употребления.
А жара ну не сколь ни спадает. Уж и Уральские горы проехали, две тоннели. И даже соснуть часик другой пробовали. Душно, жарко. Я носки снял. Думаю, пропотеют, вонять будут. Под подушку сунул.
Часа два выдержали. Не пили. Под вечер проводники опять с чаем заглядывают.
Тут одна женщина не выдержала, просит меня этак:
– Будьте так любезны, откройте, пожалуйста, бутылочку "Исинди". Напиток, ‒ говорит, ‒ уж больно вкусный и газу много, жажду утоляет.
Я, конечно, со всем моим почтением. Хватаю бутылку и бац пробкой об край столика. Пробка в сторону, а из горла пена струёй, как из бутылки шампанского.
Я, конечно, шампанского при таких случаях никогда не жалею. Пущай льётся, на то оно и шампанское. А напиток жалко.
Думаю, напиток нельзя так транжирить. Это ж с ума сойти, сколь его зазря пропадёт. Это ж сущее расточительство при такой жаре и духоте.
Хотел было пальцем заткнуть горлышко. Ан, нет, мелькнуло в мозгу, не гигиенично, чтоб пальцы толкать в напиток.
И тут думаю, что тут думать! Хватаю бутылку и – хоп – горлышко в рот. Заткнул языком. Напиток по купе перестал брызгать. И дамы мои перестали визжать. Им тоже напиток жалко было. А тут враз затихли и на меня смотрят.
Стою с бутылкой во рту и не знаю, что с ней дальше делать? С минуту-две продержался, потом язык приставать начал. Ведь не в каждой бочке ему быть затычкой. А тем более в бутылке с газированной водой. И щиплет его, и сдавливает. Одним словом, не на своём месте. И к тому же слабеть начал. Стал мало-помалу пузыри пропускать.
Пузыри прямо так и прут. Чую, щёки раздуваются, как у хорька, газ в нос ударяет. А глотнуть не могу. Боясь. Если я глотну – язык от бутылки оторвётся. Опять по купе пена забрызжет.
А если газы через нос выпустить, то кто знает, чего вместе с ними выдуть может. Опозорюсь.
Раздуло, чувствую, мою физиономию до неприличных размеров. А что делать в моём положении, ума не приложу. Но и держать такое давление, сил нет. Газ уже через глаза стал испаряться. Того гляди, из ушей пена пойдёт.
И страшно, и совестно, и прямо скажу, форменное безобразие. Ну, как можно выпускать напитки с таким количеством газа? Вот так вот, в затруднительном положении и лопнуть можно.
Последним усилием взглотнул я небольшую порцию пузырей. Да, видать, язык и губы ослабли при этом. Откупорили бутылку. Циркнул на халат пассажирке. Она в сторону, как от чумового.
Я на неё бутылкой повёл, чтоб посмотреть, не сильно ли я её окатил? Так она с лица сменилась. Пятится от меня.
Ухватился я за бутылку, как младенец за соску, и ещё сильнее стал язык в горлышко ввертывать.
А мой орган устал уже до изнеможения. И газ прёт. Оттого видно, что бутылку я ещё больше в руках согрел. Забродили в ней силы прямо-таки вулканические. Пузыри прут, спасу нет!
Отвернулся к окну, и думаю. То есть думать некогда, делать что-нибудь надо. А что? – хоть подавись, ничего не могу придумать.
Тут одна пассажирка говорит, спасибо ей:
– Вы, говорит, хоть в стакан слейте, не то ж лопните.
И подставляет посудину.
А что стакан? Чувствую, если горлышко отыму ото рта, оболью пеной нос, лицо. Кому потом захочется такое поило употреблять? Забрезгуют. Знаю я этих чистюлек.
Креплюсь. Не сдаюсь. Щёки, чувствую, раздуло как шары. Стукни по ним – лопнут.
А пузыри шипят во рту, как пар на горячих углях, пекут, пасть распирают. Ну, думаю, взглотну ещё раз. Рядом никого, не оболью, значит.
Глотнул, да видно, лишка. Обратным ходом газ отрыгнулся. И этим самым, то есть под двойным давлением, мне совсем рот разорвало. Во все пути – глотательные и дыхательные – подпёрло. И я как есть задохнулся. Искры из глаз и слезы, а из носа то, чего я и боялся – пузыри. Ну и, разумеется, по сторонам брызги веером. Всю постель пассажирке забрызжел.
А она в амбицию, белобрысая писеца, не сказать еще хужей.
– Дурак! – кричит. – И отец твой без царя в голове. И мать простушка…
Как только она родителей моих худым словом упомянула, я тут бутылку ото рта отнимаю и стволом на неё. Всё ей пучеглазое, пардон-с, мурло пеной обрыжел.
В купе паника. Кому-то показалось, что я пассажиров из огнетушителя обливаю. Хотели за начальником поезда, за милицией бежать. Да пена в бутылке кончилась.
Тут я глянул на бутылку, а в ней на донышке чуть-чуть жидкость тёмная плещется. Ну, как есть, на палец шириной. Специально прикинул.
Что за чертовщина! – думаю. Если б выкипела, так вся, а то ведь остаток остался.
Протёр я глаза от газу, а нос от пузырей, читаю этикетку: "Исинди с консервантом".
Тут только меня осенило: консервант – это же для пенообразования, вещество такое! У нас в огнетушителях применяются. Только в огнетушителях он в брикетах, а в напитке – в жидком виде. В виде тёмного осадка. А назначение одно – для тушения пожаров, как внутренних, так и внешних. Хитро придумано. Видать, наши химики поработали, из пожарных.
Мне тут один товарищ как-то, когда я ему рассказал эту историю, как вот только что вам, посоветовал:
– Если, говорит, будите иметь неосторожность ещё напитки брать в дорогу, то не забывайте прихватывать с собой и холодильник. Потому что по причине нагрева, говорит, некоторые напитки страшно пенятся, и даже посуду, случается, разрывают, а куда уж ваша пасть с вашей затычкой. Ещё повезло, говорит, что вам ваше мозги вместе с пузырями не выдуло.
Так что, меня теперь на напитках не проведёшь, знаем, как оно, затыкать горлышко языком.
Вот я и спрашиваю:
– Вы-то как, прихватили с собой холодильник? Мой вот он, на горбу таскаю. В Средней Азии сейчас жара, не то, что в Сибири. Так что советую приобрести, пока далёко не отъехали. А на мой не рассчитывайте! Много вас тут ездют, холявщиков...