Женька
Наш маленький вокзал всегда притягивал бомжей: поездов ночью не много, да и пассажиров от силы с десяток наберется. А когда расформировали линейный пункт полиции, то вообще вольготно стало – спи сколько хочешь.
Этот парнишка появился как будто вдруг. На самом деле на таких людей внимания обычно не обращали, но молодость и опрятность в сложившихся обстоятельствах вызывали интерес. Невысокого роста, с коренастым телом, но слишком худым, будто чужим лицом, на котором особо выделялись карие потухшие от безысходности глаза, вечно взъерошенные, сколько не приглаживай, волосы, в стареньких джинсах и фуфайченке, повидавшей виды, но бережно подшитой белыми нитками – других видимо не нашлось – этот молодой человек скорее походил на работягу, чем на бомжа.
Говорил он мало, только если спрашивали и всегда, по существу. За месяц коротких разговоров общими усилиями мы узнали, что зовут парня Женькой, что ему тридцать пять лет и на улице он оказался после сделки с «черными» риелторами: пытался сменять свою «двушку», доставшуюся от матери по наследству, на однокомнатную, потому что с зарплаты шофера платить за полупустующую квартиру не хотелось. С работы почти сразу уволили по сокращению штата, как самого молодого, а на новую без прописки не брали. Женька подался было к родне в деревню, но те его дипломатично спровадили обратно в город – своих, мол, нахлебников хватает.
Сначала он прибился к бомжам, что обитали в подвале дома неподалеку от вокзала, но выяснилось, что эта «гвардия» подворовывает. Новых проблем наживать не хотелось, потому и ушел. Так вокзал стал его ночлежкой, тем паче, что в контейнере за близлежащим кафе можно было под утро разжиться очень даже приличной едой. Здесь его и застал как-то хозяин, предложил за две тарелки горячего в день убирать вокруг кафе, ну и так еще что-нибудь по мелочи. Женька согласился с условием, что найдет хозяин ему место, где можно будет хоть раз в неделю помыться. На том и порешили.
Перемену почувствовали все! Так чисто у этой забегаловки еще никогда не было: к половине восьмого утра территория была идеально выметена и урна, которой не раз доставалось от изрядно выпивших посетителей, старательно очищенная от ночного хлама, стояла на своем привычном месте как ни в чем не бывало. Да и ночуя на вокзале, Женька не давал другим мусорить – одной головной болью у нас стало меньше.
Со временем мы привыкли и к самому Женьке, и к тому, как выдергивал он нас, бегущих на работу, из задумчивости своим: «Здрасьте!» Мы растерянно оборачивались, отвечали тем же и спешили скрыться в здании. Так промчалось полгода.
А в то утро Женька исчез. Вместо него нас встретила опрокинутая на бок урна и разбросанный повсюду мусор. Разойдясь по рабочим местам, каждый придумывал версии произошедшего. К обеду стали обсуждать вслух все вместе. К вечеру, когда нетерпение достигло своих вершин, было решено отправить с расспросами к хозяину кафе самого старшего из нас – Иван Иваныча.
Иваныч вернулся минут через семь хмурый, задумчивый. Сев на стул, он долго смотрел в какую-то одному ему известную точку, а потом окинул нас взглядом и как-то слишком уверенно, будто боялся, что мы не поверим, сказал:
- Нет больше нашего Женьки! Ночью помер! Врачи сказали, что воспаление легких запустил и вот!
Мы замерли. Что-то невидимое сжалось внутри и комом встало в горле. Этот чужой по сути человек вдруг стал нам каким-то близким, почти родным. И он ведь действительно сильно кашлял в последнее время, но внимания никто не обратил.
- Надо же! – продолжал больше сам с собой Иваныч – Вот придешь иногда без настроя, отработаешь абы как, да домой поковыляешь к теплу, к уюту…А тут больной да за тарелку супа и такая чистота! ...а я ведь ему даже руки не разу не подал – видите ли, бомж! Не по-людски это как-то, не по-людски…
В этот день с работы уходили тихо, прощались, не поднимая глаз, полушепотом. Словно боялись разбудить уставшего от работы Женьку.


Вопреки

- Вниманию пассажиров! До отправления скорого поезда №16 « Арктика» сообщением Москва – Мурманск осталось пять минут. Поезд находится у платформы №5 на десятом пути…
Остальное Алешку не интересовало: денег на новый билет не было, а потому нужно во что бы то ни стало добежать до состава и запрыгнуть в любой вагон, а там и до своего, четвертого, доберется. Большая спортивная сумка скорости не прибавляла и при каждом шаге мотылялась в руке, пытаясь вырваться на свободу, но слишком берег хозяин ее содержимое: по-армейски сложенную форму и шелковый платок, купленный матери в подарок – из-за него, собственно, и опаздывал.
  Уже мчась по платформе, услышал Алешка протяжный гудок, возвещавший об отправлении, и запрыгнул в ближайший тамбур, обняв растерявшуюся проводницу за талию.
- Молодой человек! – начала она, опомнившись, возмущаться.
- Это какой вагон? Вот, у меня билет в четвертый! Вы уж извините, я опаздывал. – Расплылся Алешка в улыбке, стирая недоверие.
- Это – девятый! Вам туда! – показала проводница на переход в соседний вагон и отправилась в свое купе.
Через три минуты 21 место в четвертом вагоне обрело своего жильца. Больше в купе никого не было. Алешка немного посидел – перевел дух – и отправился за постельным бельем и чаем. Пустой коридор вагона придавал окнам внушительности, а пролетающие мимо постройки, деревья, даже само небо мелькали так, что казалось, попало что-то в эти распахнутые глаза – окна, вот и моргают они часто-часто, пытаясь выдавить слезу. За дверями купе копошились пассажиры, а кое-где уже пахло «Дошираком» и курицей-гриль.
- Здравствуйте! Я у Вас – опоздавший пассажир! – бойко произнес парень, заглядывая в купе проводника. – Билет вот… - растерянно добавил он: в купе вместо ожидаемой какой-нибудь тетки с крашеными волосами и не застегивающимся на груди кителем сидела совсем молоденькая девчушка.
- Здравствуйте! А я уж думала, что Вы совсем опоздали или ехать передумали! – уверенно ответила она и протянула ему постельное. – У Вас ведь билет с бельем? Вот, возьмите! Чаю хотите?
- Да, пожалуй! – ответил Алешка и пошел к себе. Впрочем, удивление его отступило – тетки ведь тоже когда-то были молодыми – и он начал расстилать постель.
- Вот Ваш чай! Меня Катя зовут! Если что, обращайтесь! – сказала она, не опуская глаз, а только слегка краснея.
- Спасибо! А я – Алеша! Рад знакомству!
***
На утро Алешка проснулся воодушевленным. Со всех сторон в купе сочились звуки вагонной жизни: хлюпали тапочки, щелкал замок туалета, ребятня носилась по коридору, делясь свежими впечатлениями с окружающими их взрослыми, а те, в свою очередь, цыкали на них, чтобы нечаянно не обварить кипятком.
  Было десять часов. Вспомнив вчерашнюю посадку в поезд, Алешка улыбнулся сам себе в зеркало, и, взяв стакан, пошел за чаем, где-то внутри переживая, что проводница Катя окажется лишь миражом, выдумкой, а на том ее месте сидит сейчас привычная тетка с волосами цвета «баклажан».
- Доброе утро! Выспались? – уже знакомый, приветливый голос вмиг стер «стандартный» образ проводника.
- Доброе! Да, спал, как убитый! А Вы хоть отдохнули ночью?
- Да, удалось! Мы вообще по двое работаем, но напарница моя перед самым выездом приболела, потому мне одной приходится. Начальник поезда, правда, помогает, хороший он у нас! – она протянула Алешке стакан с чаем и как-то пристально посмотрела ему в глаза.
Алешка пил прямо здесь, подперев плечом дверной косяк и изредка переступая границу купе, чтобы пропустить других пассажиров за водой. Разговор между молодыми людьми шел как будто сам собой: тихо, плавно, без выпендрежа, ни о чем и обо всем на свете; так разговаривают малыши – душой нараспашку.
***
Катюша жила недалеко от Мурманска. Папу своего она знала только по фотографиям – погиб в аварии, когда девочке было три. Мама работала в Мурманске крановщицей, домой приезжала поздно. Поначалу им помогала соседка – баба Дуся, а когда Катюша подросла, все хозяйство легло на ее плечи. Домик у них с мамой был небольшой, но добротный, так что в основном дела всё были женские: печку стопить, сварить, постирать, помыть.
Из себя Катюша была обычным ребенком: внешне – не красавица, но с какой-то своей особой статью, не гений, но за что ни возьмется, все спорится. Училась она хорошо, легко, по окончании школы хотела поступить на факультет иностранных языков – все мечтала мир посмотреть. Даже документы подала, только не сложилось…
…Тот день с самого утра не заладился: мама встала мрачная, все у нее из рук валилось. На вопрос дочери буркнула что-то про головную боль и ушла на работу. Катюше позвонили ближе к обеду, кажется секретарь фирмы, где мама работала, сказали, что нужно срочно подъехать, мол, мама просила. Уже в больнице девочка узнала, что, не добравшись до кабины крана, мама сорвалась и упала вниз. Летела внутри металлической конструкции, поэтому переломы многочисленны – выжить выжила, но ходить не будет никогда!
- Никогда! Никогда! Никогда! – звучало в голове у Катюши, сметая все мечты и надежды, заполняя весь мир собой. Казалось, что сама девочка состоит теперь из этих семи букв и сердце бьется внутри, чтобы с каждым ударом выбрасывать в кровь это ужасное – никогда!
   Через несколько дней, оправившись от шока, Катюша забрала документы из университета и начала искать работу. Вчерашнюю школьницу, без профессии и хоть какого-нибудь опыта никто не брал. Предложили, правда, как-то разносить листовки, но зарплата была неприемлемо мала.
    Про объявление о наборе проводников Катюше рассказала соседка: ездила к дочке на дачу электричкой и увидела в вагоне. В состоянии отчаяния, но девочка пошла по указанному адресу и ее взяли. А когда узнала, что обучение будет проходить здесь, в самом Мурманске, то вообще воспряла духом: вечера можно проводить в больнице. Курсы заканчивались на неделю позже, чем маму должны были выписать, но в больнице пошли навстречу и выписку перенесли.
   Катюшу на учебе отметили, и потому только пару месяцев обкаталась она на местном поезде, а потом ее позвали в бригаду «Арктики». За мамой на время отъезда согласилась присматривать все та же соседка, причем за очень скромную плату.
***
   Алешка рос шалопаем. Отец – экономист, мама – бухгалтер, работали в одной фирме, зарабатывали прилично, но сына не баловали – должен знать цену деньгам. Старались воспитывать, но времени не хватало: отчет квартальный, потом полугодовой, потом годовой…Как следствие, в меню сосиски, пельмени и котлеты из плоских коробочек. В общем, о домашнем уюте говорить не приходилось.
   Учился Алешка с тройки на четверку, а на вопрос о будущем отвечал, что самое главное родители за него уже сделали – родили его человеком. После этого заявления всегда следовала лекция а-ля «не место красит человека, а человек место!», которую парень стойко выслушивал и один в один в лицах воспроизводил потом на школьном дворе.
   Несмотря на «успехи» в учебе, Алешка умудрился-таки поступить в автодорожный техникум, но зарекомендовал себя так, что был вынужден уйти, не закончив первого курса с прилепившимся клеймом - «Разгильдяй!».
   Военкомат не заставил себя ждать и парня призвали в армию. Мама, как и положено, плакала, а отец, как принято, сказал, что армия сделает из Алешки мужчину. Если бы знал он тогда каким способом! Если бы знал, сколько раз сама судьба заставит его сына пожалеть о потерянном некогда времени!
   Учебка казалась Алешке игрой в войнушку: шаги на раз-два, бесконечное разбирание оружия на винтики и надрывный голос командира так походили на действо у них во дворе. Потом торжество присяги, которое Алешка не раз вспоминал, обозначив его, как последний день детства.
   Приказы не обсуждают! Не все родители еще разъехались по домам, когда их ребят построили на плацу и объявили, что повезут в Чечню. На сборы дали три часа. Детство кончилось! Те, кому повезло, отъезжая всматривались в лица родителей, словно пытались запомнить каждую черточку, каждую мелочь, будто она могла спасти их там от беды, от смерти. Алешкины родители уехали – очередной отчет!
«…Ах, мой сынок, на какой из чужих дорог стынет сердце твое на снегу? Я молитвой тебе помогу…» - откуда-то пела в вагоне Гурченко, и казалось Алешке, что мама по-прежнему рядом, за стенкой, пишет свой отчет, но подойди, спроси, любит ли, поднимет глаза и, улыбаясь, скажет, что да!
  Писал Алешка редко, коротко: мол, жив, здоров, кормят хорошо. Никогда в письмах не врал, но и правды не рассказывал – замалчивал. Все так делали! Потому что нельзя было знать матерям, в какой ад отправили их мальчишек: как рвались они на минах, как собирали их, подорвавшихся, по кускам, потому что боевики глумились даже над отдельными частями тела. А еще боялись тишины, потому что после нее всегда приходила беда. Боялись все! И Алешка!
  Этот мальчик, как и все, домой возвращался другим. И дело было совсем не в окрепшем теле. Просто стал Алешка молчаливым, затаившимся что ли; смотреть стал пристальней, словно ждал подвоха; ушло его разгильдяйство, и заняло это место осознание себя – мужчины, настоящего, стены!
***
   На одной из станций подсели двое мужиков, как раз в Алешкино купе. Разговорились, что да как, предложили выпить, так сказать, за знакомство. Алешка отнекивался довольно уверенно, но, когда предложили помянуть погибших товарищей, сдался. Махом выпил две рюмки и остановиться уже не смог. Через час по вагону витал стойкий запах крепкого алкоголя, в купе воцарилась тишина. Пробегавшая мимо Катюша подумала, что все спят.
  Еще минут через двадцать в коридоре раздался странный шорох. Катюша выглянула и ахнула: метрах в трех стоял Алешка, глаза чужие, стеклянные, а в руке нож.
  - Всех уводите, всех! Война здесь! Война! – шептал Алешка, как заговоренный, но, посмотрев на Катюшу, вдруг обозлился, - Ты кто? Ты кто, я тебя спрашиваю? Что, вынюхиваешь? А видишь, нет никого! – он повернулся к Катюше спиной.
  - Алеша! Миленький мой! Я ведь Катя, помнишь? Проводница. Мы с тобой в поезде едем, домой, к маме с папой. Пойдем, пойдем-ка умоемся, тебе легче станет, - Катюша обняла его сзади и начала потихоньку двигать в сторону нерабочего тамбура, закрывая на ходу все купе на ключ. В это время за спиной раздался звук открывающейся двери: на входе в вагон стоял начальник поезда. Показав ему рукой, чтобы уходил, Катюша продолжала двигаться дальше. Сделав еще несколько шагов, Алешка вдруг повернулся и закричал, показывая рукой в ту сторону, откуда они шли:
- Уходи! Уходи вон туда! Быстрее уходи! Зарежу!
Катюша медленно, но отступала. В конечном итоге Алешка загнал ее в тамбур и закрыл дверь. Запертые в своих купе пассажиры, поняв, что происходит что-то страшное, не смели произнести ни звука, притихли даже дети. Поезд подъезжал к станции.
  …Вызванная полиция прибыла через две минуты после остановки поезда. Двери в вагон им открыла маленькая, заплаканная девочка, в форме проводника. На вопрос «где?», она ответила кивком головы, четверо полицейских влетели в вагон. Через минуту один из них уже вел ничего не понимающего Алешку с заломленными назад руками, остальные шли следом. В уазике открылась задняя дверь и, уже поставив одну ногу на ступеньку машины, Алешка вдруг поднял глаза на стоявшую в тамбуре четвертого вагона проводницу и крикнул на весь перрон:
- Катю-ю-шаааааа!!!
Она смотрела на Алешку пристально и как-то очень по-взрослому: так смотрит мать, ребенку которой делают больно, только знает она, что любой звук, вырвавшийся из самой ее души, причинит ее кровиночке боль вдвое большую. Слезы высохли на ее лице.
Поезд тронулся, но ход набирал непривычно медленно, как будто опасаясь разрушить связавшее двоих чувство.


Прощение
Она села на какой-то малюсенькой станции. Странно, что поезд вообще здесь останавливался. Стоянка была так мала, что я даже не подняла глаз от книги: разве за одну-две минуты успеешь разглядеть хоть что-то настолько, чтобы понять какова она – жизнь за окном.
Поставив котомки на полку, она села, утерла углом платка лицо и на выдохе сказала:
- Здравствуй, милая! Далёко ли путь держишь?
- Домой! – ответила я, подумав вдруг, что это слово нисколько не определяет расстояния, но добавлять ничего не стала.
- Домой – это хорошо! А я вот к дочке на север собралась. Давненько мы с ней живьем не видались, всё только через этот, будь он не ладен, скап.
- Скайп! – поправила я спутницу, но она как будто не услышала.
- Да этак разве все расскажешь, через машину-то ихнюю! Мне мальчишка соседский помогает: включит, када надо, да выключит потом. Раньше-то я письма писала, а дочке ответ писать недосуг. Да-а-а…
Пока соседка моя, впавши в задумчивость, смотрела в окно, я невольно зацепилась за нее взглядом. Лет ей было к семидесяти, довольно крепкая, чем-то походила она на неваляшку: то ли округлостью форм, то ли неповоротливостью. Её морщинистое лицо излучало жизнь. Раскрасневшиеся от поклажи руки напоминали смятую промокашку: казалось, прикоснись к какой-нибудь складочке и тут же лопнет она, порвется, выпуская расплывающиеся капельки алой крови. Вообще, эта немолодая женщина являла собой олицетворение настоящей теплой бабушки, которая принимает свою судьбу, как должное, наслаждаясь новым статусом. Простая деревенская одежда дополняла этот образ: длинная старенькая с аккуратной заплаткой юбка и лёгкая кофтёнка без лишней мишуры, на ногах широколапые сношенные туфли – удобно и чисто, а больше ничего и не нужно.
Посидев немного в состоянии забытья, бабулька встрепенулась и принялась доставать из корзинки бумажные кульки и маленькие склянки.
- Сейчас, милая! Мы с тобой покушаем. Ты, чай, деревенской-то еды давненько не пробовала? А у меня все свое! Яички вот, сметанка, да вот дед еще куряйки нажарил. Ну-ка, налетай!
Я сообразила, что выбора нет: столько теплоты и искренней заботы было во взгляде моей попутчицы, что отказ, казалось, убил бы ее сразу.
- Тебя как звать-то, дочка?
- Мария.
- Мария? Эт надо же – Мария! У нас-то в деревне все телевизору понасмотрелись. А там - то Эвелина, то Арнольд, то еще какое имя мудреное. Так они и давай детей поголовно ихними заморскими именами нарекать. А ты вон, молодая, а имя какое – настоящее русское – Маша! Ты кушай, не стесняйся. От такой еды не поправляются, только здоровье одно!
- Спасибо Вам. Очень вкусно! – пробубнила я набитым ртом. Еда действительно была отменная.
- А ты, стало быть, домой…К маме с папой али как?
- К себе. Мы с родителями живем отдельно, я к ним только в гости хожу.
- Ишь ты! Разве можно к родителям в гости ходить? Родители, они ведь дитё свое всегда дома ждут, хоть малое, хоть большое. И с радостью ждут и с горем. А ты – в гости. Надо ж такое выдумать! Видать, своего-то ребятенка нет у тебя?
- Нет еще!
- То и видно! Вот мамкою станешь, тада и поймешь, что к чему!
- А Вы почему сама не кушаете? – спросила я, в надежде переменить тему.
- Да-да, сейчас…Э-эх! – выдохнула моя попутчица и зачерпнула ложкой сметану, - Сколько я мамку-то свою обижала – не счесть! А она в ответ на кухню уйдет-спрячется, да слезы потихоньку утирает. Я уж в девку выросла, увидала раз и спросила, что, мол, случилось, а она в ответ: «Ничего-ничего, устала просто». Так и жили, покуда я замуж не вышла да свое дитя не родила. Вот уж мне те слезы и открылись, только прощения попросить и не смогла – не у кого было, померла мамка-то! А ты – в гости! Эх…
Больше мы в тот вечер не разговаривали. Сложив остатки еды в корзинку, моя соседка ловко застелила постель, переоделась в комбинашку и улеглась спать.
Долго еще я лежала, перебирая воспоминания о детстве, о шалостях своих малых и великих, покуда не уснула.
…Утро началось с удивления: старушки и след простыл. То ли я так крепко спала, то ли она настолько тихо собиралась…Не знаю, где и сошла.
Больше попутчиков у меня не было.
Вечером, ступив на перрон, я позвонила маме:
- Привет, мам! Можно я к вам зайду сегодня в гос… просто так?
И услышав теплое «Конечно!», я пошла к цветочному магазину.
- Здравствуйте! Мне нужен особенный букет!
- Особенный? Для кого?
- Для мамы! Я сегодня хочу попросить у нее прощения!

Два желания.
Северный апрельский день развалился акварельной серостью, отчего небо стало похоже на скомканный тополиный пух готовый при первой возможности залезть под одежду, в нос, в рот, в саму душу.  Грязный снег жался к земле, словно ребенок, которого насильно отрывают от матери. Не понимал он, что в этом и есть его погибель: стремящаяся возродиться земля уже задышала под первым теплым солнцем, жадно вбирая в себя любую воду. Привычная суматоха базарным говором птиц, шепотом автомобильных колес, с разбегу окунающихся в кашеобразные лужи, и периодическим стуком каблуков по оголившемуся местами асфальту врывалась в приоткрытые, выпускающие излишки тепла окна.
Настроение было соответствующее. Работа в общепринятый выходной – субботу – радости не приносила. Наоборот, служебное одиночество навевало тоску и превращало смену в бесконечное повторение заданных алгоритмов: перевела стрелки, открыла сигналы, встретила поезд, проводила поезд и так двенадцать часов.
- А сын уже, наверное, носится по двору, промочив ноги по колено и шмыгая носом из-за разницы между робким шагом воздуха вверх за нулевую отметку и разгоряченным тельцем маленького человечка. И как у мамы-мерзляки родился такой «горячий» ребенок? - подумала я. – Эх, скука. Ну хоть бы зашел кто-нибудь! – произнесла уже вслух, рассматривая водянистое небо.
…Минский поезд шел расписанием. Подхватив на перроне немолодую пару, отправился он дальше исполнять свое противоречивое предназначение: сколько радости принесли эти синие вагоны кому-то и сколько возят на себе прощальных взглядов.
  Кивнув проводнику хвостового вагона, я вернулась на пост, села за стол и, положив голову на руки, стала вспоминать прошлогоднюю поездку на юг.
- У вас там человек лежит на рельсах. Надо что-то сделать, я думаю, - на удивление спокойный женский голос, показалось, пропитал меня насквозь.
Поднявшись, я увидела перед собой большую шубу, из которой, как из норы, выглядывала маленькая взъерошенная голова. Еще долго вспоминалось потом ее лицо с застывшей маской равнодушия.
- Где человек? – переспросила я, уже доставая из шкафа куртку.
- Там, где-то посередине – ответила женщина, указав в нужном направлении рукой, за которой повернулась вся меховая конструкция: видимо нелегко хозяйке жилось внутри.
Пока я переобувалась, мой информатор по-тихому исчез. Странноватый вид принесшей новости заронил в голову сомнение, пришлось пойти по указанному «адресу» убедиться, что это не шутка.
Пройдя метров двести и не увидев ничего подозрительного, я решила поворачивать обратно. В это время впереди между перроном и рельсом зашевелилось нечто, похожее на выцветший тюфяк. Звуков он не издавал, при близком рассмотрении оказалось, что у него есть глаза. Много написано стихов по поводу бездонности и колдовства этого органа чувств, но что в жизни это выглядит именно так, я не представляла: огромные, казалось до середины носа, искали они в кого бы вонзиться и, встретив меня, будто вылились из берегов тем ужасом, что вместило в себе это живое существо.  Сменяя ступор на осознание, что передо мной человек, я увидела шепчущие что-то губы.
- Что? Что случилось?
- Поезд…Пусть он больше не едет! Больно! – хватаясь за меня голосом, сказал мужчина.
Только теперь заметила я в колее огромную лужу крови, обрамляющую потертую штанину, еще через миг случившееся выстрелило в меня.
Со словами: «Поезда не будет, обещаю!» - я отступила назад. Было понятно, что без медиков не обойтись.
Единственный телефонный аппарат, по которому можно было вызвать «скорую», располагался в зале ожидания, и его занимала какая-то тетка. Именно, тетка: синие тени до самых бровей, тонкие губы, сухость которых подчеркивала дешевая красная помада, начес, над голенищами сапог свисали волдырями коленки легенсов. Венчала этот ансамбль светло-голубая куртка до пояса с огромным жирным пятном у правого кармана. И речь! Если прислушаться, то между прописавшимися здесь «блин», «дак» и «елы-палы» можно было узнать что-то более выразительное, но редко. Вдобавок тетка тараторила: складывалось впечатление, что она потратила последние деньги на этот звонок и, если не успеет сказать все, то жизнь ее потеряет всякий смысл.
- Женщина, уступите мне, пожалуйста, телефон! «Скорую» нужно вызвать! – подавляя неприязнь, попросила я.
Вместо ответа меня одарили надменным взглядом царицы мира и повернулись спиной. Увидев там еще одно жирное пятно с явными отпечатками трех пальцев, больше думая не о своем пострадавшем, а о том, что хозяйка куртки ела источник пятен не одна, я положила руку на рычаг телефона.
Видимо не ожидая такой наглости, тетка посмотрела на меня, глотая воздух ртом, и отдала трубку.
...Скорая приехала быстро: минут через семь после вызова на перрон уже карабкался дряхленький уазик, на правом борту которого вместо креста время написало знак перпендикуляра; заплеванные грязью фары были похожи на закатанные глаза – в общем, машина соответствовала моменту.
  Пока медики под нескончаемые просьбы не пускать больше поезда делали необходимые манипуляции, шофер стоял в стороне, мусоля губами неприкуренную сигарету. Этот седой уже человек, казалось, повидал всякое, но даже он, нечаянно переводя взгляд на раскрасневшуюся колею, тяжело вздыхал и отворачивался. Затем на старинных носилках пострадавшего отнесли в салон, а еще через несколько минут машина умчалась со станции, расчищая себе дорогу воем сирены.
  Я вернулась на пост дорабатывать смену. И не сказать, что время потекло быстрее. Скорее я выпала из него, зависла на границе до и после. Навалилось на меня настоящее тяжелым пластом, сделав меня птицей в клетке: и хочется свободы, но понимаешь, что сколько не бейся – дверь не откроется, а потому сидишь и просто ждешь чего-то, сама не знаешь, чего.
  …Следующим вечером, заступая на дежурство, я зашла к припозднившемуся начальнику пункта полиции.
- Виктор Палыч! Почему все так?
- Ты о вчерашнем? – посмотрев мне прямо в глаза, спросил он. – Да вот видишь ли, этот парень недавно из тюрьмы вышел. По глупости сидел. Работы нет – не берут никуда, сама понимаешь, а дома мать с больными ногами и копеечной пенсией. Он пытался ее в дом престарелых пристроить, да в соцобеспечении отказали, потому что сын есть. Вот он и решил под поезд лечь. Только в последний момент испугался, а вылезти не смог. Вторую ногу, кстати, вчера врачи ему тоже отрезали – колено раздроблено.
- И как же они с матерью теперь…?
-  Ну, мы куда надо сообщили, там обещали, что вопрос с матерью решат. А что с парнем будет, я пока не знаю. Пусть сначала из больницы выйдет, да и не наша это забота теперь.
   Приняв смену, я сквозь решетку на окне стала рассматривать впадающее в ночь небо: разбитое железным рисунком на части, оно казалось таким маленьким, но глубоким, словно скаталось в комок и силится войти ко мне, только тщетно. Бесконечное небо, на которое можно смотреть, которое можно вдохнуть вместе с утренней свежестью и выдохнуть что есть силы, освободив место для нового вдоха. Я знаю, что где-то там внутри него живут судьба, Бог, рок – кому что ближе. Именно туда поднимаем мы глаза в тяжелые минуты, отправляя свои просьбы-желания. И нам дают то, что мы желаем! Только иногда не в том виде, как нам бы хотелось!