Станционная смотрительница


    Больше всего ей на этой станции не нравилось отсутствие нормального названия. В остальном станция была как станция: ровная голая бетонная площадка, с одной стороны огороженная бетонным же заборчиком, чтобы пьяные, что ли, не сваливались (хотя они ведь могут свалиться на рельсы!), а посредине площадки – бетонная коробка, где сидела она, Оля Масягина, и продавала билеты.
    На других станциях, неотличимых от этой, хоть названия были оригинальные: «Займище», «Обсерватория»… На Займище, скорее всего, жители понабрали займов и не хотели отдавать, думала Оля. А обсерватория тут на каждой станции – собак полно, гадят…
    А у её станции – только три цифры и две маленькие буковки: «774 км.», да ещё к тому же и следующей станции вместе с тамошней кассиршей не повезло, там был «771 км.», что увеличивало масштаб скучищи вдвое.
    Если бы Оля была на внешность обыкновенной, такой же обезличенно-непритязательной и потому не особо притягательной, как почти все остальные её коллеги по кассирско-будочному цеху, да и вообще – все остальные односельчанки, - работала бы и работала, и горя не знала.
    Но была Оля Масягина такая красавица, что даже сидя в бетонной будке всё время об этом вспоминала. А как не вспомнить, когда то в зеркало мельком глянешь, то в экране монитора отразишься, а то пассажир, вроде бы только что спешащий, задыхаясь, на электричку, вдруг застынет с полуоткрытым ртом и до пределов, положенных природой, разинутыми глазами…
    Она и в школе была, конечно, первой красавицей. Её даже «Масяней» не дразнили, потому что вроде бы подходящая из-за фамилии кличка ну никак ей не подходила. Физрук, мечтая о её внимании, даже бросил курить, но в чувствах своих признаться так и не решился, хотя у него были все шансы.
    Ей и замуж уже предлагали «подумать», да самые видные женихи в посёлке: Сашка Барсуков (он всё в бизнесмены «рвётся», уже купил две «ГАЗели», хочет автостоянку на станции оборудовать и всеми перевозками командовать) и Рамиль Шайдуллин (этому и «рваться» никуда не надо, у отца громадный магазин недалеко от станции, так у отца и за продавца, и за снабженца), только Оля «думает» до сих пор и, скорее всего, так и не «надумает».
    Что ж, причины тут у неё самые что ни на есть объективные. Барсуков постоянно воюет с другими «бомбилами»-таксистами, а уж когда автостоянку построит – можно себе представить, что начнётся… А Шайдуллин как сейчас всю неделю без выходных в своём магазине пропадает, так и потом пропадать будет, ему по любому его магазин дороже любой Оли и любой Масягиной…
    Оля сидела в своей будке невесёлая и незамужняя, а дело между тем шло уже к двадцати пяти годам.
    Но вот однажды прямо у станции поломался паровоз, везущий куда-то в Сибирь пассажирский поезд. Поезд стоял у станции полчаса, пока пытались починить, а потом меняли локомотив, и пассажиры из него бродили возле станции, маясь от продолжающегося поездного безделья.
    Трое молодых бородатых мужиков, из которых двое были пьяны, а третий – совершенно трезв и весьма симпатичен, остановились у Олиного окошечка.
    - Официально заявляю! – вдруг полез в окошечко один из выпивших. – Если наш поезд сию же секунду не поедет, мы тут всё взорвём динамитом!
    Он немного помолчал, очевидно, отсчитывая замедленную в субъективном времени пьяного секунду. Потом сфокусировал разъезжающиеся глаза на Оле Масягиной и в тот же миг исчез из окошечка.
    Оля слышала, как он просил своего трезвого товарища:
    - Извинись за меня! Нет, я сам не могу! Она там такая…
    Тут же голова того самого, трезвого-симпатичного, возникла в окошечке и сказала:
    - Девушка, извините моего друга, он пошутил… с горя!
    Потом, приглядевшись к Оле повнимательнее, он сменил тон и пригласил её, если у неё нет каких-то уж совсем неотложных дел, посетить их поезд, пока он ещё стоит, потому что как раз сейчас состоится интересный концерт художественной самодеятельности.
    Оля приглашение приняла. Хотя сразу стало очевидно, что концерт художественной самодеятельности проводится спонтанно и ради её одной, но это ей только польстило.
    Выяснилось, что это геологическая партия едет в экспедицию, искать «всё что там ещё осталось», как выразился тот первый невыдержанный бородатый «взрывник». Он, кстати, оказался действительно взрывником и даже показал Оле динамит, бикфордов шнур и красную пластиковую ленту с надписями на русском и английском: «Идут взрывные работы! Хода нет!»
    - Кому там на английском-то? МедведЯм? – серьёзно и обиженно сказал он, веселя этим Олю. И очень звал Олю поехать с ними, несколько раз между прочим сообщив, что симпатичный непьющий его друг в придачу ко всем своим достоинствам ещё и неженат.
    - Даже документов никаких не надо! У нас половина партии без документов едет! Поехали – и всё! А?
    А тот, непьющий и неженатый, напрямую ехать не предлагал, но так пел под гитару и так смотрел при этом…

    Оля Масягина удивлялась сама себе. Но тут и геологи были почти ни при чём – просто они явились последней каплей, говорила она себе. Последней каплей, переполнившей чашу масягинского терпения.
    В расписании электричек как раз было большое «окно», станция обезлюдела.
    Оля обтянула оба входа на платформу лентой с надписью «Идут взрывные работы» и, в подтверждение надписи, заложила в свою бетонную будку две полукилограммовые шашки динамита (взрывник сказал, что их никто не хватится, так как они из его личных запасов). Бикфордов шнур загорелся хорошо.
    Когда поезд отъехал уже на полкилометра (шнура Оля истратила порядочно), раздался довольно громкий взрыв, но сквозь шум колёс его почти никто не услышал.
    Только взрывник заговорщицки подмигнул Оле и поднёс палец к губам.

                                5 января 2010