ПОПУТЧИК
рассказ

Его щупающий взгляд скользнул по мне и тут же вильнул к купейному окну. Прошелся наискосок по привокзальному зданию, вымечая пивной ларек.
- Сообразим? - он вопрошающе уставился на меня.
Я смущенно пожал плечами, не зная, что сказать. Он одобряюще хлопнул ладонью по моему колену и грузно поднялся с дивана.
Через окно я видел его, тяжеловесного, но стремительного, прорубающего тоннель в людском потоке.
Я отвел рукав кителя, посмотрел на часы: до отхода поезда оставалось пять минут.
Он ворвался в купе, отфыркиваясь в усы подобно моржу, и выставил на столике батарею бутылок. Летнее солнце заплескало на жестяных крышечках, будто в лужицах талой воды.
- Значит, вдарим? - голос его прозвучал весомо, но доверительно. -  Люблю пивко, в особень рижское. А ты какого мнения на этот счет – на счет бутыльброда?
Он сощурился, обозначив на пухлых, изрезанных поперечными морщинками, губах улыбку, достал из саквояжа сверток в вощеной бумаге. Затем, словно что-то вспомнив, значительно кашлянул и представился:
- Масолов, Пашка... Был боцманом на сухогрузе. Каком? Да разве упомнишь все пароходы, на каких ходил… Теперь отморячился. К берегу пришвартовался. Работаю в портофлоте. А ты? По кителю видать из железнодорожников будешь.
- Из них. Но не совсем. Из железнодорожной газеты. Корреспондент.
- Ага! Так я тебя, значит, правильно угадал?
- Почти правильно.
- В этом случае, - сделал ударение на «а», - коли твоя железная душа, железнодорожник, повенчана с вечным пером, то  в самый раз  ударить по пивку.
Я покосился на ребристую облицовку столика, примериваясь сбить крышку с запотелого горлышка бутылки.
- Будет, браток, портить общественную мебель!
Масолов взял бутылку в руки и умело, ухватив снизу хваткими пальцами за острые края крышки, сдернул ее.
- Получай! Как в аптеке!
Он присосался к горлышку и, сладострастно почмокивая, в несколько глотков опорожнил стеклянную посудину.
- Красота! - попутчик увесисто шлепнул себя по животу. - Вот брешут люди: пиво, мол, вредно. Ерундят! Толстеют, правда, от него – это да! В особень те, у кого комплекция к этому склонна. По мне видно. Но и тут ничего страшного. Моя разводная жена, что гонит на размен квартиры, по этому поводу говорила: «Любимого тела – чем больше, тем лучше». Золотые слова. Золотая жена. Сплошное золото, а вот ломбард не принимает.
Поезд, убаюкивая, ритмично постукивал на стыках рельс, уходил от вокзала в смутную, заштрихованную тучами сторону неба, к той точке, где оно соприкасалось с путями.
Вечером, когда я незаметно для себя самого задремал, радиоточка разразилась свирепым маршем. Я испуганно дернулся и, потирая ушибленный затылок, открыл глаза.
Напротив по-прежнему восседал Масолов, но уже в изрядном подпитии.
На столике, кроме пивных бутылок, красовались еще и виные.
- Из ресторана, - пояснил моряк и поднялся во весь рост, чтобы приглушить радио.
«А не ты ли включил его на полную громкость?» - подумалось мне.
- Не обессудь, браток, - вяло выговорил он, очевидно, догадываясь о моей мыслишке. - Не сподобился еще пить в одиночку. Компанейский я парень. Мне общество нужно… Нет, не подумай, и по трезвой лавочке, - помял в пальцах сигарету. - Без компании я, как судно без вымпела, - полыхнул спичкой, затянулся дымком. - Давай и портвейну уговорим.
Что-то в нем за прошедшее время, пока я кимарил, переменилось. Что? Голос. В нем уже не катались бойкие биллиардные шары. И лицо. Ранее вылизанное довольствием от массивного лба до пышных усов, ныне… Оно гляделось каким-то линялым, расплывчатым пятном с черными проталинами глаз.
- Эх, жизнь-жестянка! – начал Масолов, разливая крепчак по стаканам. – Лагом не измеришь, эхолотом не прощупаешь. Вот ты мне скажи, а… скажи, железная душа, железнодорожник… откуда берутся эти самые шутники? - досадливо махнул рукой. -  Не знаешь, да? И я не знаю. А тут еще придумали по нашу душу праздник для дураков и их приспешников. Праздник смеха называется. И справлять его надо первого апреля, в день, так сказать, розыгрыша. Мне через этот розыгрыш душу вынули, железная ты душа, железнодорожник. А душа не зубной протез. Назад, на законное  место – шалишь! – ее не поставишь.
- Чем же тебя достали? - спросил я, пряча зевок в ковшике ладони.
- Было это которое время назад. Мне только стукнуло тридцать, а смотрелся куда моложе, в особень, когда выряжен по форме, - его заинтересованный взгляд пытался нащупать мое уплывающее сознание. - Слушаешь?
Я кивнул, чуть не уронив подбородок. И  подпер его рукой, чтобы не соскальзывал к столу.
- Слушаю…
Он приложился к стакану, опорожнил его, вытер рот рукавом пиджака.
- Приехал я, значит, к деду, в Валку. Это такой пограничный городок, между Латвией и Эстонией. Приехал, значит, отпуск отгуливать. И надо же такому уродиться, девушку там встретил, точь-в- точь по душе.  Машеньку.  По соседству от деда жила, через два дома.
Разморенный от купейной духоты, я клюнул носом. Очнулся от голоса проводницы:
- Кто хочет чаю?
- Два стакана, - бросил попутчик и, будто не заметив, что я проспал первое действие его рассказа,  продолжил свои воспоминания. -  Письма от нее шли косяком. Зайдешь из плаванья в порт, так на тебе, пожалуйста, штук десять этих самых писем. Ну, думаю, дождусь опять отпуска и поеду жениться. Вот с этим предложением и сел за ответное письмо. А тут, на тебе – аврал. «Чиф» - по-вашему, сухопутному, железная ты душа, железнодорожник, это будет старпом, вот он меня и вызвал на палубу. То да сё… Пока управлялся с якорным ящиком, мой сосед по кубрику  Волька-паршивец в письмецо  вставил свою отсебятину, юморную, по его мнению. Причем, под подписью капитана, стервец! Мол, смыло меня за борт в открытом океане, на корм рыбам, так сказать. И никто не отыщет, как в песне, где могилка моя. Сойдя на берег, тут же отправил докуменцию авиапочтой с уведомлением – «вручить первого апреля». А я? Я… Ничего не знал. Думал, письмо мое в иллюминатор выдуло. Написал другое, бросил в почтовый ящик. И… Ну, да, ты, конечно, врубился: мое письмо запозднилось.
- Что же приключилось?
- Не догадываешься? Отравилась она. Машенька моя. Люминалом. Дед сказывал по телефону: самолично видел,  на «скорой» ее увозили в больницу. И как раз на этот их праздник – первого апреля. Вот так! Не до смеху мне было. Напился. Вольке, как прознал про его шутовство,  все зубы пересчитал. Но не полегчало. С тем и живу… А сейчас, а недавно… Опять дед звонил. Видел, говорит, ее на квартире, когда вызвали ради сантехнических работ. Живая опять. Приезжай, говорит, грехи замаливать, заодно и свадьбу сыграем. Как  считаешь, железная ты душа, железнодорожник, примет она меня? Простит?
Я пожал плечами.
- Ты ведь ни в чем не виноват.
- Это и мне так видится. Но ее глазами, может, все видится по-другому.
- Съезди – проверь.
- Вот и еду…
Из коридора послышалось:
- Чай!
Масолов открыл дверь, пропустил проводницу.
- Девушка, как вас звать?
- Дадите полтинник, не ошибетесь.
- И пачку печенья, - сказал моряк, расплачиваясь. - Когда будем в Валке?
- Да через час двадцать  минут – по расписанию.
Проводница отсчитала сдачу.
Масолов сказал:
- Оставьте себе, - и вдруг неподотчетно для себя самого добавил: - Я вот женихаться еду. Как считаете, примут меня?
- Я бы приняла, - рассмеялась проводница.
- Во-во! - Масолов посмотрел на меня, будто ожидал подтверждения сказанного.
И я согласно кивнул.
- Примет.