МАЛЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ

Таня с трудом подтащила тяжелую сумку к самым ступенькам вагона. Остановилась, тяжело и надсадно хрипя, а потом и вовсе села прямо на свою поклажу, пытаясь восстановить дыхание и разглядывая из-под косой челки толпящихся людей, мнущих в руках оранжевые билеты и багровые паспорта.
    – Поезд отправляется со второго пути через пять минут, – услужливо сообщила сиплая тетечка откуда-то сверху, и Таня поднялась, за ручку подтягивая к себе сумку. Проводница в темно-синей курточке улыбнулась заученно, хватаясь за очередной паспорт, и пристально глянула на Таню.
    – Так... – сверилась с паспортом. – Симонова Татьяна Викторовна. Сорок пятое место. Приятной поездки.
    – Спасибо! – искренне крикнула Таня, уже затаскивающая по ступенькам свою тяжелую сумку. Мужчина, сунувший проводнице паспорта следом и держащий в руках объемный скелет детской коляски, вдруг почти что бросил свою колесницу на асфальт и кинулся на помощь девушке.
    – Витя! – обиженно и с упреком завопила полноватая женщина, покачивающая на руках невесомую девочку с мышиными косичками. Это,  по-видимому, жена помощника. На предплечье ее висел тяжелый на вид рюкзак, глаза едва угадывались из-за широких полей шляпы. Женщина глядела на коляску так, будто Витя бросил на заплеванный асфальт собственного ребенка.
    – Подожди, Олесь! Я вернусь сейчас! – отозвался Витя, подхватывая сумку девушки и легко занося ее в тамбур. Таня, семенящая перед ним, принялась благодарить и показывать, куда ей надо, чтобы водрузили неподъемную ношу. Нырнув в теплую полутьму плацкартного вагона, они торопливо пробежали по проходу, прежде чем Виктор забросил тяжелую сумку на верхнюю полку, улыбнулся скромно, огляделся:
    – О, соседями будем, – и умчался прочь, поднимать коляску, помогать залезть жене с ребенком, заносить теперь уже их неподъемные сумки...
    Танина улыбка прилипла к губам. Девушка без сил опустилась на чье-то нижнее сиденье, потерла глаза и ослабила лямки рюкзака.
    – Приехали... – тихонько себе под нос буркнула она, запрокидывая голову и разглядывая собственную потертую верхнюю полку. В вагоне было душно, вокруг сновали люди с сумками, проверяли таблички с номерами мест. Толкались, шумели, гомонили.
    Времени для знакомства с новыми попутчиками было маловато, но самое главное Таня разглядеть успела. Маленькие ручки, рот от уха до уха, капризный взгляд и озорно торчащие косички. Девочка. Маленькая.
    – Бо-оже, – простонала Таня и полезла наверх, прямо так, на бесстыдно обнаженный матрас, предвкушая скорые шум и гам, слезы и крик. В целом, веселую поездку. Собственные светло-русые волосы полезли в глаза, пушась, и Тане пришлось сдувать их, карабкаясь наверх, хватаясь рукой за багажную полку и подтягиваясь на металлическом поручне.
    Спустя мгновение в купе влетела семья – Олеся принялась шумно раздавать указания, куда положить сумку, куда сунуть коляску и где устроить ребенка, маленькая Тася хохотала так громко, что закладывало уши, а из соседних купе высовывались удивленные и немного взгрустнувшие лица. Виктор метался, пытаясь одновременно достать свернутые рулонами матрасы, бледные паруса подушек и немного «прохладной воды, а то пить сильно хочется».
    Таня лежала на своей верхней полке, свесив голову, и наблюдала за этим праздным безобразием.
    – Танечка! ТАНЯ! – раздался где-то там, за стеклами, зовущий и немного нервный, но до боли знакомый голос. Таня мгновенно скатилась со своей полки, натянула кроссовки, скомкав развязанные запылившиеся шнурки, и побежала на улицу.
    – Танюшка! – звала мама и металась по перрону, словно бродячая собака. Девушка выбежала из вагона, протискиваясь через недовольных пассажиров с объемными тюками, спрыгнула с металлических ступенек и бросилась следом за матерью.
    – Куда?! – запоздало крикнула проводница, провожая Танину спину недоуменным взглядом. – Отправляемся сейчас!    
    – Минуту! – и в то же мгновение девушка схватилась за ищущие ее родные руки, тесно прижимаясь к маме всем телом. Замерла в этом мгновении объятия, зажмурилась, пытаясь сохранить внутри себя это ощущение огромного тепла.
    – Доченька! – мама схватилась за Таню, а потом сразу же отстранилась, гладя ее щеки руками, встревожено вглядываясь в лицо, а потом снова обняла, словно бы не могла решить, что ей делать – обниматься вдоволь или смотреть, впитывая, запоминая. Засмеявшись, Таня покрепче обняла маму, шепча ей на ухо:
    – Ты же знаешь, я буду приезжать. Ничего страшного не происходит.
    – Танечка... – только и смогла сказать мама, и в одном этом слове было столько ее волнения, любви, предчувствия разлуки и желания спрятать под собственные крылья, что и говорить больше ничего не надо было.
    – Знаю. И я тебя люблю, – прошептала девушка и закрыла глаза, полной грудью вдыхая теплый материнский запах.
    На вокзале толпились люди – бежали куда-то, спешили, волоча за собой сумки, чемоданы, свертки, рюкзаки, пакеты... Посреди всего этого человеческого потока стояла одна вдруг ставшая совсем маленькой Танечка и крепко-крепко обнимала маму. Мама была молодой, красивой, но тревога делала ее сразу на несколько лет старше, и то, как женщина руками гладила спину дочери, как с дикой силой прижимала ладони к лопаткам, заставляя ребра хрустеть... Ничего и не надо было им больше, только вот постоять бы так подольше, наслаждаясь.
    – Девушка! Ну быстрее же, ну! – закричала проводница, и Тане пришлось выпутаться из крепкого кокона маминых рук.
    – Я позвоню... Ну, веселей, это же не на всю жизнь! – девушка засмеялась звонко и, щелкнув маму по носу, побежала в вагон. Шнурки, выбившиеся из кроссовок, вились ручейками под ногами.
    – Береги себя! – крикнула мама, а затем перекрестила дочку и прижала ладони к губам.
    ...Поезд тронулся – раздался судорожный толчок, и тотчас же неспешно поплыло всё за окнами. Таня, сидящая на свободном нижнем сиденье, сложив руки на стол, глядела в окно, на бегущих людей и небольшой провинциальный вокзал. Мама шла по перрону, худая и статная, облаченная в тонкую блузу темно-фиолетового цвета, и махала рукой, а глаза у нее были влажные-влажные – это видно было даже через толстое запыленное окно.
    Таня помахала маме и послала воздушный поцелуй, а потом и вовсе прижала ладонь к стеклу, словно вновь хотела дотянуться, дотронуться.
    Мама шла за вагоном, пока не кончился перрон, и тогда она остановилась, отчаянно маша руками, встревоженная, готовая сорваться и побежать прямо так, по гравию и щебню, сбивая ноги. Секунда – и ее маленькая фигурка исчезла из поля зрения.
    Поезд, покачиваясь и громыхая тяжелыми колесами, набирал ход. Почти демонически расхохоталась маленькая Тася, люди сновали, расстегивая рюкзаки, болтали о чем-то громко, мимо промчалась проводница, сверяя билеты и раздавая белое и чистое до хруста белье в целлофановых пакетах.
    Проехали санитарную зону, и возле скрипящих дверей туалета тут же змейкой выстроилась человеческая очередь, хихикающая и что-то оживленно доказывающая друг другу. Таня, переобувшаяся в резиновые шлепанцы кислотного розового цвета, прислонилась бедрами к мусорному контейнеру, кокетливо прикрытому деревянной створкой. Поезд покачивало, в окне частоколом мелькали худые карагачи.
    Хорошо.
    В туалете на тускло поблескивающем умывальнике лежал тоненький цветок эустомы – темно-зеленые листья покоились в капельках воды, оставшихся от предыдущего пассажира, белоснежный бутон с хрупкими лепестками подпрыгивал на металле. Втянув в себя нежный-нежный аромат, Таня судорожно сунула цветок в карман. Сама не зная почему.
    Да и откуда в обычном плацкартном вагоне веточка эустомы?..
    В их купе было шумно. Таня, забравшись в носках на нижнюю полку, аккуратно застелила свой матрас, сунула сумочку под подушку, а потом, подумав, забралась на полку и сама. Там, глядя на мелькающий в окне городок, слушая ровный стук колес, она и уснула.
    На губах ее играла улыбка.

***

    – Ты салфетки сложил в рюкзак?! – взволнованно спросила Олеся, вытирающая белым вафельным полотенчиком столик. Руки женщины, покрытые толстыми синими венами и мелкими черными родинками, мелькали, словно у фокусника.
    – Сложил, – беззаботно отозвался Виктор, протягивая маленькой Тасе игрушечного дракона. – Агр, я тебя съем!
    – Неть! – решительно отозвалась Тася и захохотала, улыбаясь всеми своими шестнадцатью белоснежными зубами. Таня, сидящая в их купе, забравшаяся с ногами на голую полку, с интересом наблюдала за развитием событий.
    – А подарки для дяди Леши? Взял?! – не унималась Олеся.
    – Взял. Ох, какая вкусная девочка!    
    – А! – тонко и абсолютно счастливо завопила Таська и проворно поползла прочь, карабкаясь на руки Тане, а та мгновенно схватила игрушечную фигурку принца и, выставив его вперед, произнесла громогласно:    
    – Ничего у тебя не выйдет, вредный дракон! Мы будем защищаться!
    – И побьем тебя! – решительно заголосила маленькая Таська, высовывая любопытное лицо из-за фигурки, глядя на папу горящими глазами.
    – Всё вам хиханьки и хаханьки, – почти с обидой произнесла Олеся, снующая по всему купе и утрамбовывающая выглядящий совсем неподъемно рюкзак.
    – А чего, плакать, что ли? – философски изрек Виктор и, схватив бегающую суматошно жену, усадил на собственные колени. – Успокойся, Олеська. Всё собрали, всё.
    – Точно? – спросила она с надеждой, задумавшись.
    – Точно.
    Таня, обнимающая свободной рукой белобрысую и юркую девочку, светло улыбнулась, глядя на них.
    За окном разгоралось раннее утро – солнце было ярким, чистым, только-только вставшим из-за горизонта, и теперь весь вагон был залит волшебным, чуть золотящимся светом. Небо, голубое и прозрачное, было безбрежным и неспешно удалялось куда-то за степной простор, за золотистое поле пшеницы, и этот идеалистический пейзаж в широком окне вагоне напоминал скорее живописную картину, чем привычную реальность.
    Звенели ложки в стаканах, когда поезд немного качало на ухабах. Отсчитывали ритм путешествия колеса. Из-под потолка бормотало легкую песенку радио. Кто-то с шумом разворачивал газетную обертку, и тогда весь вагон наполнялся ароматными аппетитами жареной курочки.
    В животе у Тани заурчало.
    Свет лился рекой на стол, полки, свернутые калачиками матрасы и водруженные одна на другую сумки, составленные в проходе. Крохотная Таська, оседлавшая Таню и тычущая ей почти в лицо куклой без правой руки, все еще была в тонких хлопковых шортиках и невесомой майке. Олеся придирчиво поглядывала то на наручные часы, то на сложенные аккуратно небольшие джинсы и свитер.
    – Скучно-о, – заканючила Таська, отбрасывая надоевшую куклу, и та улетела куда-то под стол. Скучно Таське было постоянно: и днем, когда надо было есть вареную картошку с укропом и куриные котлетки, и вечером, когда мама просила немножко подремать в обнимку с куклами, и поздней ночью, когда свет был погашен до темно-рыжего, сумрачного. Скучающая Таська была страшна – она капризничала, кричала, требовала внимания басом на весь вагон, плакала, ревела в голос...
    В такие моменты Таня, сонная, заползала под подушку, скрипя зубами, но и подушка не помогала. Не скучала малышка только когда прыгала с верхней полки, а ее подхватывал на руки отец, но такое развлечение быстро прерывалось нервной мамой, и в ее адрес вновь слышались упреки, а заканчивалось всё слезами.
    Еще Таська любила бегать по всему вагону, громко топая маленькими пухлыми ногами в разноцветных шлепанцах, крича во всю глотку, так, что даже стук колес казался неслышным. Такое развлечение Тасе очень нравилось, но очень не нравилось остальному вагону.
    – Скучно! – вырвал Таню из раздумий требовательный детский голосок. Таська, вцепившись в Танины светло-русые волосы, капризно потянула их на себя.
    – Хочешь, пойдем, погуляем? – с надеждой спросила девушка, помогая девочке обуть шлепанцы.
    – Хочу!
    И они пошли гулять.
    В почти штормовой качке, пока поезд, подпрыгивая и шатаясь, мчался через бескрайнее золотистое поле, по вагону вышагивала Таня, держащая руками маленькие ручки Таськи, осматривавшей свои владения почти что с восторгом. Косые солнечные лучи струились сквозь окна, заливая все вокруг ярким светом.
    Девушка с девочкой шли сквозь купе, и в их компанию всматривались, издалека слыша заливистый звонкий смех. Степенные мужчины с газетами, облаченные в белые майки и спортивные штаны с растянутыми коленями, смотрели строго, сурово, поправляя очки. Женщины с маленькими детьми усмехались и приветливо махали руками.
    К чужим детям Таська не любила ходить, предпочитая проводить время с родителями. Конечно, порой ее скука брала верх и девочка, вооружившись игрушками, спешила на встречу, но всё чаще избегала других детей.
    В этом Таня узнавала саму себя.
    Незаметно они дошли до купе проводницы, остановились у самого водонагревателя, громоздкого и страшного, с переплетением труб и трубочек, с кипящей внутри водой. Таня осторожно помогла Таське забраться на широкий подоконник, придержала ее руками. На импровизированной витрине перед ними стоял поднос с разноцветными упаковками: лапша, сладости, пакетированный чай, печенье и семечки...
    – Купи шоколадку, – попросила Таська, прижимаясь носом к стеклу.
    – У меня с собой нет денег. Вернемся, возьму, – беззаботно соврала ей Таня, зная, что через пару минут девочка забудет и про чипсы, и про шоколадки, увлекаясь чем-то другим.
    Поезд мчался вперед, змеясь, выгибаясь на повороте. Таська приникла к окну, растопыривая ладошки, вглядываясь в мельтешащую ленту вагонов.
    Таня, крепко обняв ребенка и не давая ей свалиться вниз, смотрела на поля, ощущая, как внутри нее зарождается спокойствие – истинное, незыблемое, крепкое и прочное. Гармония. То, чего в жизни обычно так не хватает.
      Поезд тряхнуло, и девочка вскрикнула, засмеявшись. Таня положила подбородок на детское плечо и спросила негромко:
    – А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
    К титану подошел хмурый и заросший щетиной мужик в измятой футболке, налил в кружку кипятка, покосился на компанию с неудовольствием, поскреб задумчиво бороду и ушел назад, опасно лавируя по дороге, пытаясь никого не обдать кипятком.
    – Я хочу стать балериной, – отозвалась Таська, ненадолго оторвавшись от реденькой березовой рощи, чей частокол отражался в темных пятнышках зрачков. – Танцевать, кружиться, летать!
    – В пуантах выступать да, в пачке? – с улыбкой спросила Таня.
    – Нет, в большой такой и пушистой юбке! – клятвенно заверила девочка, и Таня захохотала. – Мне папа... пуанты уже подарил, розовые, гладкие, очень красивые! Приезжай к нам, я тебе покажу!
    – Договорились.
    В проеме возникло сосредоточенное и бледное лицо Олеси.
    – Через полчаса выходим. Тася, идем переодеваться.
    – Ну, вот опять, – картинно вздохнула девочка, спрыгивая с подоконника. – Никакого отдыха для балерины!
    Поезд мчался сквозь поля стрелой, а вокруг него то тут, то там выскакивали из-за поворотов, словно грибы после дождя, маленькие чахлые деревеньки.
    Вокзал был не большим, но и не маленьким – сохраняя доисторическую помпезность, облезшие сероватые колонны и лепнину над красной строгой надписью «ВОКЗАЛ», он на удивление был заполнен спешащими людьми. Вывалившись из вагона в своих шлепанцах, зажав в руке пакетик абрикосового сока, Таня, волочащая за собой коляску, залюбовалась встречей пожилой женщины, чьи пепельно-седые волосы развевались на прохладном ветерке, и молодого парня в черном берете, который пулей вылетел из их вагона.
    Выбежала следом торопливо Олеся, сгорбившись под тяжестью рюкзака. Аккуратно спустился Виктор, неся на руках Таську как самую высшую в мире драгоценность. Затем он, торопливо распихивая недовольных пассажиров с баулами и меланхоличных мужичков, которые мечтали покурить на свежем воздухе, сбегал в вагон за сумками и, только уронив их на перроне, выдохнул, приобнимая ребенка одной рукой.
    – Ну что, до встречи? – спросила неуверенно Таня, улыбаясь Таське и желая нарушить затянувшуюся паузу.
    – Да, да... – задумчиво отозвалась Олеся, скользя пустыми глазами по вокзалу. – Да. Спасибо, Таня. Удачи.
    – Пока! – закричала Таська, оборачиваясь и махая пухлой ладошкой, когда мать поволокла ее прочь от тихого и спокойного поезда, прямиком в паутину дышащего суетой города. Виктор, навьючившись сумками, побрел за ними.
    – Пока! Ты будешь отличной балериной! – крикнула Таня на прощание и проткнула одноразовой трубочкой пачку сока. Сок был теплым и очень сладким.
    На вокзале пахло прогорклым маслом, копченой курицей и почему-то отчаянными слезами. Таня не знала, как пахнут слезы. Но запах ей казался именно таким: неизвестным, будоражащим, манящим.
    Горьковатым.
    – Поезд отправляется через пять минут, – услужливо сообщила ровно такая же тетенька, как и на Таниной родине. Курильщики неспешно потянулись обратно, в вагон. Какая-то девушка с растрепанными короткими волосами остервенело стучала по экрану телефона, пытаясь дозвониться до кого-то важного.
    Когда стучат ТАК, то это действительно важный человек.
    Устроившись на своей кровати, Таня приникла к окну. На верхней боковой полке это было очень удобно: вытягиваешься в полный рост, отодвигаешь подушку в сторону и смотришь сверху вниз на распростертый пейзаж.
    С перрона неспешно удалялась женщина, и Таня резко подпрыгнула на своей полке, ощутив, как зашлось в груди сердце. Темная блуза баклажанового цвета, убранные светлые волосы, прямая спина...
    Это была Танина мама.
    Нет, не мама. Женщина, очень похожая, но отличия все-таки были. Чуть более грузная фигура, покатые плечи. В волосах пробегают седые прядки. Обернувшись, женщина помахала кому-то рукой, а Тане показалось на мгновение, что это предназначалось лишь ей.
    Лицо у женщины было чуть оплывшее, усталое. Очень похожее. Но все-таки не мамино.
    И все же Таня проводила взглядом эту странную женщину, дождалась, когда макушка той скроется в подземном переходе, и только тогда зажмурила слезящиеся глаза. Девушке вдруг до дрожи захотелось крепко-накрепко обнять маму и вернуться к ней. Навсегда.
    ...Спустя пару часов, когда помпезный, хоть и немного облезлый вокзал остался далеко позади, Таня, прижав к бедру сумочку с деньгами и документами, направилась в туалет. Там, в лужицах технической воды на раковине лежал одинокий цветок.
    Эустома.
    Зажмурившись, Таня подумала, что когда она наконец-то откроет глаза, то в пластмассовой мыльнице будет покоиться лишь одинокий бледный обмылок, вода из крана продолжит мелодично капать в металлический таз, сбоку будет стоять тощий рулон туалетной бумаги. Никаких цветов.
    Она открыла глаза. Бледный бутон с тонкими лепестками лежал почти насмешливо.
    Когда Таня вышла из туалета, эустомы там больше не было.

***

    Новой соседкой оказалась очаровательная девушка со щербинкой между передними зубами и пепельно-фиолетовыми волосами, которые выглядели как смелый эксперимент по борьбе с ранней сединой. Девушка проворно скатала собственный матрас, чтобы открыть столик, и притихла внизу, прямо под Таней, уткнувшись в истрепанный томик.
    Таня, выспавшаяся и начитавшаяся детективов вдоволь, заскучала на своей верхней полке.
    В купе напротив них с девушкой разместилась пожилая пара, и старушка, растянувшись на заправленном матрасе, самозабвенно вязала спицами. Ее муж, нахмурившись, читал пухлый экземпляр какого-то кровавого чтива. На верхней полке спал мужчина-вахтовик, небритый и несвежий на вид, выставив в проход окаменевшие и попахивающие черные носки.
    – Не против, если я пообедаю? – спросила Таня у попутчицы, свесившись со своей верхней полки и улыбаясь очаровательно, немного смущенно.
    Девушка внизу, вздрогнув, серьезно кивнула.
    Таня сбегала за кипятком, налила его в специальный тубус, донесла осторожно до столика, открыла шуршащую упаковку с лапшой быстрого приготовления... Повсюду стоял треск: люди, будто только и ждавшие чьего-то начала трапезы, принимались доставать из сумок собственные припасы. А может, просто чья-то с упоением жующая физиономия пробуждала здоровый аппетит.
    По вагону поплыли ароматные запахи.
    Девушка с фиолетовыми волосами достала из рюкзака пакет с мятным печеньем и принялась заедать ими книжные строчки.
    Щедро засыпав рассыпчатую яичную лапшу острыми приправами, Таня добавила соус из пакетика и ошпарила все это дело кипятком. Прикрыла лоток с едой пластмассовой крышкой, откинулась, провожая взглядом струящиеся за окном пейзажи. Золотистые березки, редкие осины, переливы ковыля.
    Солнце стояло высоко. В вагоне было как в парной, по лбу катились капельки пота, несмотря на открытые «форточки».       
– Ну, приятно познакомиться, – отозвалась неожиданно попутчица и убрала книгу, заложив страницы биркой из пакета с бельем. – Я Тася. А ты?
    Таня подавилась лапшой, взятой на пробу, закашлялась, зажимая покрасневшие от приправ губы. Девушка с фиолетовыми волосами, Тася, удивленно выпучила глаза. Прокашлявшись, Таня улыбнулась, вытирая влажными салфетками лицо:
    – Серьезно Тася?
    – Серьезно. Обычное вроде имя. Старомодное немного. А чего такого-то?..
    – Просто до тебя вон там, – Таня невежливо ткнула пальцем в полку, на которой самозабвенно вывязывала какие-то носки старушка, – ехала маленькая девочка, Тасенька. Я за всю жизнь-то впервые это имя встретила. А тут и ты тоже...
    – Значит, это Тасин вагон? – вновь ухмыльнувшись, спросила попутчица.
    – Видимо.
Раскрыв свою пластиковую тарелку, Таня вдохнула острый и пряный запах, какой быть мог только в поезде. Да, порой и дома приходилось перекусывать такой лапшой, но настоящим деликатесом она становилась именно здесь, в вагоне. Вонзив белую вилку, девушка с наслаждением накрутила вермишелевую прядь на зубчики. Рядом в целлофановом пакете лежали зеленые, начисто вымытые огурчики.
Полились неспешные разговоры, возможные только здесь, в поезде – когда никому не нужно спешить, когда в убаюкивающей качке вагона все кажется чуточку милей и приятней, чем есть на самом деле. Когда ты можешь быть максимально откровенным, зная, что, скорее всего, никогда в жизни больше не увидишь своего собеседника – он выйдет из вагона и растворится в толпе, а потом и ты покинешь купе, унося за собой чемодан и чью-то чужую историю, заботливо упакованную в душе.
    Через полчаса Тася сбегала к проводнице и принесла два стакана в металлических подстаканниках, которые всю жизнь ассоциировались именно с поездами. Стеклянные бока в черненом металле, переливающиеся узоры серебристых мотивов, выгнутая тонкая ручка... В стаканах плескался кипяток, которому предначертано было стать чаем.
    – Слушай, – вдруг заговорщицки прошептала Тася и выудила из своего черного рюкзачка маленькую резную фляжку в форме гранаты. – Как относишься к коньяку?
    – В поездах же запрещено распитие спиртных напитков, – прищурившись, казенной фразой отозвалась Таня.
    – Это не ответ.
    – Да буду, буду. Аккуратно только.
    – Обижаешь! – залихватски улыбнулась Тася и ловким движением капнула понемногу в крепкий чай. По вагону сразу же разнесся карамельный сладкий аромат.
    – А ты, я смотрю, девушка рисковая, – заметила Таня, пригубившая напиток.
    – На самом деле нет, тихая и скромная. Сок во фляжке ношу обычно. Но тут душа требует праздника. На бухгалтера еду поступать. Не предел мечтаний конечно, но надежно...
    И, оглядевшись, нет ли поблизости проводницы, девушки соприкоснулись стаканами, звякнув в тишине поезда, и заговорщицки подмигнули друг другу.
    Спустя час мимо проследовала проводница в строгом сером костюмчике, волочащая за собой ведро с мыльной водой и тряпку. Остановившись у их полки, женщина принюхалась, глянула сурово на вахтовика, который строчил смс-ки на своем кнопочном телефоне, а потом обратила внимание на чересчур серьезных девушек, которые никак не могли сдержать хмельных улыбок.
    – Девушки-и, – почти жалобно протянула проводница. – Ну вы-то куда?!
    – Женщина, миленькая, не велите казнить. Мы по капельке, чтобы чай ароматнее был. Мы тихие и скромные, никаких проблем.
    – Нельзя, – сурово отозвалась проводница, но глаза ее потеплели.
    – Мы больше ни-ни, – заверила Тася. – Нет уже ничего. Мы сейчас еще поболтаем, я выйду, а соседка спать ляжет.
    – Только тихо, – предупреждающе подняла палец проводница. – Через две станции проверка будет. Чтобы ни-ни.
    – Поняли!
    И, попытавшись сурово глянуть, качая головой, проводница удалилась. Девушки захихикали.
    – Слушай, – сказала вдруг Тася и сунула девушке в руки рюкзак. – Хочу тебе подарочек какой-нибудь сделать. Выбирай любой значок. Ша! Никаких возражений, обижусь и пойду доложу на тебя дяденькам полицейским.
    – Тебя тоже снимут с поезда, – услужливо подсказала Таня, уже разглядывая значки.
    – Я готова пожертвовать собой.
    – Уговорила. Давай балерину.
Таня ногтем подцепила маленький, незаметный и бледный значок – тоненькая балерина, стоящая на атласных пуантах, вытянувшая вверх руки. Легкая грусть по несбывающимся детским мечтам.
    ...За те несколько часов, что прошли до вечера, Таня успела почувствовать к своей попутчице почти что любовь, большое и светлое чувство единения родственных душ. Они говорили долго, взахлеб, они не могли оторваться и часто дополняли предложения друг за друга, разражаясь неприлично громким смехом, и из соседних купе выглядывали чьи-то незнакомые лица. Балерина подрагивала на столике, словно танцуя.
    Таня никак не могла отделаться от ощущения, насколько сильно история новой Таси похожа на ее собственную.
    Тася и Таня как раз принялись рассказывать друг другу о родителях, как поезд, промчавшись через промышленную зону и серые панельные пятиэтажки, причалил прямиком к зданию вокзала огромного города. Вокзал, стеклянный, высокий и широкий, отливал синевой в раннем вечернем свете.
    – Подышим свежим воздухом? – предложила Тася.
    – Что-то пока не хочется, – отозвалась Таня, разглядывая отправляющийся с соседних путей поезд, позволяющий увидеть и вокзал, и маленькие киоски с продуктами, и женщин с кипами газет в руках. Взгляд девушки привлекла странная дама – она шла четко, словно робот, ее огибали встречные прохожие, расступаясь в стороны, словно она была ледоколом, призраком, преградой.
    У Тани по загривку поползли мурашки.
    Высокая прическа, в которую собраны светлые с проседью волосы. Одутловатое лицо. Чуть поплывшая фигура.
    Темная блузка цвета созревшего баклажана.
    – Господи! – вскрикнула Таня, взвиваясь на ноги.
    – Что такое?! – кажется, Тасю испугал ее внезапный рывок.
    – Там мама моя! – только и успела, что крикнуть девушка, устремляясь прочь из вагона. Подумав секунду, Тася бросилась следом за ней.
    Вылетев из тамбура, Таня едва не переломала себе все ноги, поскользнувшись на железных ступеньках и падая прямиком в объятия какого-то полного мужчины.
    – Девушка! – испуганно крикнула проводница, устремляясь к ней, но Таня уже выпуталась из чужих рук и побежала прямиком к тому месту, где в последний раз видела странную женщину, так похожую на ее собственную маму.
    Таня бежала – сердце стучало где-то в горле, в ушах шумело, щеки колко пульсировали. Расталкивая прохожих руками, девушка пыталась среди всех них найти одно-единственное лицо, материнское, неведомо как взявшееся на этом большом, стеклянном и бездушном вокзале. Люди вскрикивали.
    Но Таня все равно бежала.
    Наверное, она пробежала по перрону раз десять от одного конца к другому, сбегала на выход в город, расспросила лавочников в крытом подземном переходе, вскарабкалась на галерею... Мамы, или женщины, до дрожи на нее похожей, нигде не было. Таня так и продолжала бы бегать, если вы не вынырнуло в какой-то момент вытянутое и побледневшее Тасино лицо. Пепельно-фиолетовые волосы разметал ветерок, на фоне длинной серой кишки поезда попутчица выглядела совсем хрупкой и худой.
    Уткнувшись лбом в чужое плечо, Таня закусила губы, стараясь сдержать панику. Теплые руки обвили ее крепко и успокаивающе.
    – Мама в этом городе живет? – мягко спросила Тася.
    – Нет. Я от нее уехала, оттуда, там она... – поперхнувшись словами, Таня замолчала.
    – Понятно. Есть шанс, что она тут окажется?
    – Нет.
    – Тогда тебе просто показалось. Коньяк был явно лишним. Пойдем, поезд ждать не будет.
    С трудом дождавшись, когда их огромный локомотив раскачается, прорвется за черту города и продолжит свой путь дальше, Таня ушла в уборную комнату и долго стояла там, глядя воспаленными глазами в глаза своему отражению. Умывала лицо, прохладной водой стирая липкий страх пота.
    Откуда мама?.. Нет, не может ее быть здесь, привиделось.
    Но чтобы второй раз?
    Отвернувшись от умывальника, Таня потянула на себя бумажное полотенце с вращающегося скрипучего рулона. Руки девушки едва заметно подрагивали.
    На пол к ее ногам упало что-то тонкое и длинное. Тане не нужно было даже напрягать зрение, чтобы понять, что это. Тонкий бледный стебель, лепестки в темных шрамах от грубых движений, когда цветок засовывали в рулон...
    Эустома.
    ... Тася вышла из поезда глубокой ночью – за окнами редко-редко проносились одинокие огни рыжих фонарей, знаменуя приближение вокзала, и девушки сидели, то освещаемые этими лучами, то вновь погружаемые в черноту.
    На весь вагон стоял богатырский храп – женщина в соседнем купе, тучная и хмурая, могла бы сейчас сойти за полноценный оркестр. Где-то недалеко захныкал ребенок, и тут же его мама едва слышно затянула какую-то знакомую колыбельную, словно из детства. По проходу прошли мужчины, от которых нестерпимо пахло табаком.
    Тася, собранная, облаченная в кожаную куртку, накручивала на руку ремешок от рюкзака. Ее огромная сумка стояла в проходе, мешая всем пройти. Девушка только что вернулась от проводницы, сдала белье и отнесла кружки в металлических подстаканниках.
    Ее выстиранный матрас лежал на верхней Таниной полке.
    Девушки сидели друг напротив друга и молчали. Словно хотели продлить мгновения, приятные для обеих, пусть даже и в тишине.
    Поезд ехал все медленней и медленней, пошли светофоры и в едва отблескивающих там, снаружи, полосах рельсов заклубились тени в оранжевых жилетах. Тася поднялась, натягивая на плечи рюкзак.
    – Ну, все, пора мне. Приехала. Не провожай.
    – Почему? – ошарашено спросила Таня, уже поднимающаяся со своего места.
    – Потому что. Не люблю прощаний. Давай, не пропадай. Созвонимся.
    И, отсалютовав, подхватила ручку своей сумки, с трудом закинула поклажу на плечо и ушла, не обернувшись. Одна. Таня так и осталась сидеть на кожаной бордовой полке, вцепившись ногтями в сидушку, буравя влажными глазами темный вокзал за стеклом.
    Спустя несколько минут в вагон протиснулась немолодая женщина в розовой косынке, сунула толстые пакеты под полку и, смущенно улыбнувшись, попросила:
    – Не против, если я расстелю постель?
    – Нет, конечно. Расстилайте.
    Спустив чужой матрас вниз, Таня растянулась на своей кровати, прижавшись носом к стеклу и пытаясь в ночной тьме, освещенной лишь редкими тусклыми фонарями, рассмотреть Тасин силуэт.
    Но та уже ушла, растворившись в ночи.
    Без вести. И больше никогда не перезвонила.

***

    Люди заходили на одну-две остановки, пили чай из металлических подстаканников, потом собирали свои пожитки и уходили прочь, не оставив следа ни в вагоне, ни в Таниной памяти. Сама же девушка все больше отмалчивалась, стояла с собственной кружкой у окна возле титана, провожая взглядом широкий и бесконечный хвойный лес, где ели и пихты тесно соседствовали с огромными соснами, и молчала.
    Она скучала по веселой, хоть и немного замкнутой Тасе. Казалось бы, один день вместе, а внутри поселилось какое-то тоскливое и меланхоличное чувство потери.
    Да, поезд – маленькая жизнь со своими знакомствами, друзьями, эмоциями. Пейзажами – бескрайние поля пшеницы и подсолнухов остались далеко-далеко позади, в детстве, уступив каскаду темно-зеленой хвои и ободранных коричневых стволов.
    Когда очередная полупустая деревенька с покосившимися заборами и домиками, поросшими плющом, осталась позади, Таня как раз сидела на створке мусорного бака, сгорбив плечи и поджав под себя босые ноги. Место для отдыха она себе выбрала по вполне очевидным причинам – телефон стоял на зарядке, а провод от него змеился прямиком к небольшой розетке на стене.
    Оставлять телефон без присмотра Таня боялась – не бог ведает какая ценность, но извечная подруга паранойя делала свое дело. Да и жалко – там, в телефоне, фотографии с мамой, с Юркой и Митей, телефоны, заметки...
    В небольшой закуток у туалета зашла женщина с растрепанными светлыми волосами и бесконечно усталым лицом, сжимая в руках худой пакет с мусором.
    – Можно?.. – негромко спросила она у Тани, отводя глаза.
    – Конечно! – с готовностью отозвалась девушка, спрыгивая с импровизированной полки. Провод, дающий немного энергии для телефона, опасно натянулся.
    Женщина выбросила мусор и ушла обратно, гулко хлопнув дверью. Таня проводила взглядом ее широкую сгорбленную спину.
    А вернувшись к своей полке, с удивлением поняла, что это была ее новая соседка.
    Причем соседка еще какая. По всему купе, цепляясь за верхние полки и сдергивая развешанные простыни, чтобы переодеться, носилась целая детская орда – девочка лет десяти, мальчик лет пяти, а вместе с ними еще один мальчонка, совсем маленький, годика или двух, Таня не разбиралась. Шум и гам стояли такие, что впору было выпрыгивать из вагона. Вахтовик на верхней полке обреченно заполз под подушку, и, кажется, даже бубнил что-то до ужаса матерное и неприличное.
    Дети хохотали, играя в джунгли. Папа их, худой и серьезный мужчина с редкой челочкой и скрепленными скотчем очками, был отправлен на нижнюю боковую полку, разгадывать кроссворды, пунцовея ушами, делая вид, что ничего не происходит.
    Таня скромно присела напротив, наблюдая за вакханалией и скорбно думая о том, какой же веселой выдастся ночь.    
    Но все было совершенно не так, как представлялось – мать семейства, женщина в теле, мгновенно усадила детей, сунула каждому книжку-раскраску, цветные карандаши, сноровисто заправила кровати и прикрепила пакет из-под белья под стол, чтобы складывать туда мусор.
    Из объемной сумки показались запеченная курочка в фольге, жареный картофель с петрушкой, вареные яйца в скорлупе, котлетки с луком на пару, ароматный черный хлеб...     
У Тани мгновенно потекли слюнки.
    – Присоединяйтесь, девушка, – предложила новая попутчица, накладывая солнечный желток в маленькую тарелочку и разламывая его пластмассовой ложечкой для младшенького. – Покушайте с нами.
    – Знаю, что это невежливо, но я совершенно не могу отказать при таких ароматах. От лапши уже живот болит, – улыбнулась Таня, подсаживаясь к ним.
    Женщина рассмеялась искренним и раскатистым смехом. Они приступили к трапезе, болтая обо всем и ни о чем. Муж, вернувшись к семье, меланхолично ковырял котлетки на пару.
    Таня, откусывая большой кусок от картофелины, щедро сдобренной сливочным маслом, разглядывала женщину, которая одновременно успевала отрывать крылышко от курочки, развешивать подзатыльники балующимся детям, кормить малыша и просить мужа отложить газету. Лицо у нее было широкое и простое – такие лица постоянно встречаешь на улице, совершенно их не запоминая. Выгоревшие густые брови, рытвинки от старых проблем с кожей, набрякшие веки, морщинки в уголках глаз...
    Но что-то Тане в ее лице казалось до ужаса знакомым.
    – Давайте знакомиться, – предложила женщина, разливая клюквенный морс по маленьким кружечкам, которые она до этого разобрала, словно матрешку. – Муж мой, Иван. Это дети наши – Юрий, Алла и Дмитрий. Да не морщись, они тихие, когда мама попросит, да? – дети по-гусиному загоготали. – А я Таисия.
    – Таня, – тихонько ответила девушка, а потом вцепилась зубами в картошку. – Знаете, вы третья моя попутчица Таисия за эту дорогу.
    – Да?.. – отозвалась женщина невнимательно, вытирая салфеткой рот младшему сыну, который все пытался заползти под стол. – Бывает же такое. Значит, опять имя популярным становится. Бывает. У меня бабку Таней звали.
    И на секунду Тане вдруг показалось, что это совершенно нормально – три Таисии на маленькое купе, маленькие веточки эустомы на раковине, в лужицах мыльной воды, а еще есть женщина, похожая на маму, бегающая по вокзалам...
    Только вот царапнулось внутри что-то, очень похожее на узнавание. На дежавю. На ностальгию.
    Царапнулось и затихло.
    Под вечер леса за окнами стали сплошной стеной, в них золотилось розовое закатное солнце. Песчаные насыпи, высокие сопки, сплетающиеся ветвями ели. Таня сидела под своей полкой, слушала музыку и смотрела на проплывающую за стеклом красоту. В последнее время в девушке все чаще поселялась жажда созерцания – просто отложить в сторону все проблемы и наслаждаться пейзажами: степями, горами, лесами...
    – Река! – негромко заметил муж Иван, и тут же его, словно новогоднюю елку, обвешали своими телами детишки. Залезли на плечи, на колени, на узкий столик... К Тане на руки вскарабкался общительный Митька, приник ладошками к стеклу, восторженный. В его прозрачных светлых глазах отпечатывался прекрасный закатный мир.
    Таня вспомнила крохотную Таську.
    Они въехали на железнодорожный мост, большой и широкий, из бордового железа. Река под ними, отражая небо, менялась со свинцового на бледно-розовый, и в барашках мелких волн золотилось солнце, подползающее к горизонту.
    – Вау, – прокомментировала Алла, обнимающая папу за шею. К ним подошла Таисия, оперлась локтями о столик, засмотрелась на широкую реку.
    Поезд мчался вперед, и звук от его колес стоял совсем другой – у Тани он всегда ассоциировался с огромным водным простором, с бесконечно мелькающими перекладинами опор, с детским восторгом...
    – Река и река, – философски заметил Юра и слез с отцовских рук.
    – Да, молодежь, вас не удивишь, – улыбнулась Таисия, присаживаясь на освободившееся место мужа, который побрел по проходу в направлении туалета.
    – Красиво, – тихонько произнесла Таня. Грудь ей кольнула иголка маленького брелка – красивая и величественная балерина, танцующая наперекор взрослой жизни.
    Солнце стремительно бежало от людей, и в поезде воцарились ранние сумерки. Мигнув, зажглись мутновато-рыжие лампы под потолком, освещая лица пассажиров тенями. Таисия покачивала в объятиях сонного Митьку, и в ее полноватых руках он лежал так удобно, что и Тане на мгновение захотелось крепко обнять маму.
    – Я бухгалтер, – рассказывала Таисия. – В декрете. Главная моя работа все-таки – мама. Я ради этого всё, что угодно сделаю.
    – У вас хорошие дети. Поверьте, я много езжу и прекрасно знаю, что бывает в купе с детьми.
    – Да мы тоже привычные. Много путешествуем по России. Привыкли. И уважаем друг друга и соседей.
    – Спасибо вам за это от души!– донесся громкий голос из соседнего купе, и Таисия с Таней рассмеялись.
    Алла, десятилетняя большеротая девчонка, собрала в охапку ярко накрашенных кукол в пышных платьях, и, подумав, добавила к ним одноглазого медведя со слежавшейся шерстью.
    – Я пойду к девчонкам! – важно объявила Аллочка. Мама лишь махнула рукой.
    А Таня вдруг почувствовала такую жуткую тоску, что, свесившись со своего сиденья на боковой нижней полке, схватила девочку за подол светлого платья. Аллочка обернулась – светлая, лучезарная, она задорно улыбалась, держа целый ворох игрушек.    
    – Можно мне с тобой? – спросила Таня негромко. Улыбка Аллочки стала натянутой.
    – Теть Тань... Ты же это, взрослая. Чего там интересного тебе?..
    – Нельзя значит, – Таня отпустила краешек подола. – Беги тогда, играй.
    И Аллочка убежала, только мелькнули вьющиеся волосы. Мгновение – и в закатном воздухе ее силуэт пропал. На самом деле девочка просто скользнула в купе, играть в куклы и хохотать, но на мгновение Тане показалось, что Аллочка растворилась в воздухе, будто ее и не было...
    Вечером случилась очередная долгая остановка, когда можно было проветриться, пошататься по перрону (в прямом и переносном смысле, от постоянной качки в поезде порой возникало ощущение легкого шторма под ногами), покурить и прикупить печенья. Кровавые закатные краски еще расчерчивали небо на западе, но на восток уже заползала чернильная ночь.
    Слабо горели фонари на перроне, но было еще довольно светло.
    Таня купила немного плавленого сыра, погуляла между усталыми женщинами, которые с самого утра продавали здесь вареную картошку, пирожки и вареных раков, посмотрела на связки копченой рыбы, но не захотела пропитывать этими ароматами весь вагон. Позвонила маме. Сказала, что очень ее любит.
    Мамин голос был каким-то далеким и глухим, почти незнакомым.
    В вагоне после вечерней прохлады было душно, кто-то уже раскатисто храпел, кто-то читал книги, кто-то тихонько чокался кружками с чаем. Таня вспомнила о Тасе с пепельно-фиолетовыми волосами и улыбнулась своим воспоминаниям.
    Усевшись на нижнюю полку, Таня посмотрела за стекло и даже почти не удивилась, увидев снаружи знакомую женщину. Баклажановая блузка стала еще шире, прическа едва собралась из тоненьких седых волос. Лишь улыбка осталась точно такой же.
    Казалось, женщина постарела на многие годы – ее лицо стало одутловатым, морщинистым, словно стекло немного вниз. Фигура, пышная и объемная, больше напоминала старческую, чем девичью.
    Женщина улыбалась.
    Подняв руку, она помахала кому-то в вагоне, и Таня, не удержавшись, махнула ей в ответ. В конце концов, ничего страшного в этом не было – порой, проезжая мимо деревень, они с детьми часто-часто махали мальчишкам с удочками и хворостинами для коров, которые улюлюкали и приветствовали вагон с только им знакомым детским восторгом.  
    Загадочная женщина достала платочек в мелкий горох и принялась махать уже им, словно привлекая чье-то внимание. Таня прижала руку к стеклу и замерла, сама не зная, что на нее нашло. В горле липким комом встали слезы.
    Поезд, глухо простонав, медленно двинулся вперед – поплыл перрон, оставляя позади небольшой местный вокзал, укутываемый в объятия ночи. Женщина в фиолетовой блузке тяжело бежала следом и махала платочком так сильно, будто хотела воспарить.
    Перрон исчез. Исчез вокзал.
    Исчезла женщина, так похожая на Танину маму.
    В купе зашла Таисия с мужем, волоча за собой ораву ребятишек. Рассадив детей по кроватям, они развернули газету с яркими объявлениями и напечатанной телепрограммой. На газете уже начали проступать жирные пятна.
    – Мы рыбки копченой купили, салаки. Будешь, Тань?.. – и, глянув на девушку, Таисия спросила встревожено: – Все хорошо? Откуда слезы?!
    – Все хорошо, – рассмеялась Таня, вытирая глаза. И, ни слова не сказав, направилась к раковине в туалете.
    За очередным бутоном эустомы.

***

    День прошел спокойно – почитала, поспала, проводила Таисию с мужем и детьми, нашла еще парочку цветов. Теперь они лежали наверху, на багажной полке, маленький увядающий букет, и Таня почти чувствовала, как он жжет что-то в ее душе.    
    Народу в вагоне становилось все меньше – редкие попутчики, незнакомцы пропадали в жизненной круговерти. Из шумного и веселого, вагон превратился в тихую келью одиночества.
    Соседка у Тани появилась очень поздно, когда за окном воцарилась душная ночь, когда ни единый отсвет фонаря не бил в глаза, потому что фонарей просто не было – они ехали то ли в горах, то ли в лесах, то ли в полях. В голове у девушки уже все смешалось.
    Таня дремала, забывая перелистывать желтоватые книжные странички у самого носа, когда ее ласково и по-матерински пощекотали за пятку. Дернувшись и сонно поглядев в сторону нахала, Таня потерла лицо.
    – Ой, простите, – произнесла старушка, которой приходилось приподниматься на носочки, опасно балансируя. – Я думала, вы читаете...
    – Все нормально. Вы что-то хотели?
    – Чая попить с кем-нибудь, – обворожительно улыбнулась старушка, присаживаясь на свое место. – И поболтать.
    – Поболтать – это с радостью,– шепотом отозвалась Таня и слезла со своей верхней полки.
    Стучали колеса, гулко и неотвратимо, знаменуя конец пути. Покачивался вагон, и люди в нем покачивались, поддаваясь общему настроению. Спали люди, видели яркие сны, постанывали и посапывали на своих полках. Проходили мимо мужчины с сигаретными пачками в руках, кто-то кружками подкреплял тосты. Люди все еще выпивали в поездах, но делали это тихо и незаметно, а потом сразу ложились спать, чтобы не навлечь праведного гнева проводников.
    Бабушка угощала Таню ромовыми бабами, пирожками с яйцом и луком, с капустой, с грибами и картошкой... Они болтали обо всем – о трудной жизни, о теплом поезде, о мечтах.
    Тане всегда казалось, что к старости у человека мало остается детских желаний – рутина сжирает все вокруг себя, не оставляя ни намека, и нужно лишь сходить в больницу, прополоть грядки на огороде, дать внуку немножко из пенсии. Но эта бабушка, светлая и улыбчивая, была таким ребенком в душе, что ее хотелось крепко-крепко обнять.
    – Хотите, угадаю, как вас зовут? – в самом начале разговора, откусывая ломоть от ромовой бабы, предложила Таня.
    – Попробуй, – засмеялась негромко старушка.
    – Таисия, да?
    – Да, – лицо старушки удивленно вытянулось. – А как?..
    – Волшебство, – коротко ответила Таня, прищуривая глаза.
    Они проехали три вокзала: где-то стояли пару минут, и за эти мгновения лишь редкие пассажиры успевали запрыгнуть в свои вагоны, а где-то проводили по полчаса, и те, кто мучился бессонницей, спешили на свежий воздух.
    Ни на одном вокзале больше не было женщины с высокой прической. Не мелькала баклажановая блуза. Таня знала, что никогда ее больше не увидит, и от этого в груди поселялась вязкая тоска.
    В последний раз незнакомка была постаревшей, располневшей, но какой-то... родной. А теперь ее не было вовсе.
    – Я дочку похоронила, – неожиданно проникнувшись разговором, приоткрыла душу пожилая Таисия Викторовна. – Давно уже, она еще подростком была...
    – Мне очень жаль, – ответила тихонько Таня. Она не знала, как еще реагировать в таком случае.
    – Ничего, подзаросли уже шрамы... Тем более, сыночки у меня – диво. Но, знаешь, иногда смотрю на таких девчонок, как ты, и думаю – а какая бы она была?.. Взрослой. И не узнать же никак... Всю жизнь я на работу потратила, не уследила. Знаешь, как бывает – несчастный случай, но никуда от него и не денешься...
    – Не вините себя. Мы не можем за всем уследить...
    – Да, да... – Таисия Викторовна замолчала, глядя пустыми глазами на черноту за окном. – Иногда, знаешь, выхожу на вокзале, и все жду, что она меня встретит, обнимет, поцелует. Ищу ее в чужих лицах. А ее нигде нет.
    Таня молчала. Качался поезд. Мимо, с ревом, пронесся другой. Вахтовик, спустившись с полки, пошел в тамбур, курить.
    – Какая балерина у вас красивая, – заметила пожилая попутчица.
    – Это подарок, – сказала Таня, прижимая пальцы к прохладному блеску.
    – Знаешь, я до сих пор мечтаю стать балериной. Куда мне, конечно, с костями моими старыми... Но забавно было бы, забавно. А вот Аллочка не хотела, я ее отдала в кружок, а она бросила...
    Старуха вытерла слезящиеся глаза.
    – Давайте чай пить, а? – жалобно попросила Таня. – Тем более что пирожки у вас – просто сказка! Дадите рецепт?
    – Дам, Аллочка, – улыбнулась старушка, не поворачивая лица, все еще глядя в пустую тьму, словно надеялась увидеть там дочку.
    Таня не стала ее поправлять. На столе между ними лежала последняя найденная в уборной веточка эустомы.

***

    – Женщина! Слышите меня? – проводница коснулась ее бледного и полного плеча, привлекая внимание. Таня повернула лицо, оторвавшись от едва заметных в темноте горящих окон жилых домов.
    – Да, да... Слышу. Я уже здесь.
    – Вы – Татьяна Викторовна? До Новотроицка?
    – Да.
    – Через полчаса будет ваша станция. Белье можете сдать уже?.. – и, забрав стопку сероватого постельного белья и полотенце, проводница пошла дальше по проходу, будить пассажиров, напоминать о конечной остановке в их пути.
    Конечная.
    Татьяна Викторовна уже давно не спала – ныли суставы, болела голова. Давление, видимо.
    К ее возрасту это нормальное явление.
    Таней она перестала быть так давно, что уже почти и забыла это имя. Татьяна Викторовна, Татьяна Викторовна... Это привычнее. А тут, надо же, вспомнила.
    Что это было? Мираж?.. Сон? Воспоминания? Галлюцинации? Бред? Встреча с прошлым?..
    Да кто его знает.
    Для Тани, Татьяны Викторовны, поезда всегда были каким-то особым миром, и жизнь в них всегда тоже была особенной. Новой, непохожей на прежнюю. С новыми друзьями, знакомствами, злостью, усталостью, отчаянием... Но в этот раз жизнь в поезде была совершенной уникальной.
    Это была ее, Татьянина, жизнь. Полностью. От детства, когда она прыгала с полки в руки к папе Виктору, до старухи, которая похоронила собственную дочь. Она ведь столкнулась с каждой из своих ипостасей лицом к лицу. Покачала на руках маленькую Таську, выпила чаю и коньяка с взрослой Тасей, глянула в лицо Таисии, у которой пока еще было трое детей, поболтала с той, кем она сейчас почти и являлась...
    Только старее она стала. Гораздо.
    Новая поездка в поезде – новая жизнь.
    А иногда старая. Но своя, собственная.
    На верхней полке спала девушка, так похожая на ее, Танину, Аллу. Быть может, из-за нее все и всплыло вдруг в памяти, стало перед глазами явью. Дочка была подростком, когда их семьи коснулась трагедия. Муж, Иван, молчаливый и скромный человек, трагедии не перенес – ушел, собрав один чемодан с вещами, оставил Татьяну одну воспитывать сыновей.
    Она и воспитала.
    Подхватив тяжелую сумку с пирожками и соленьями, Татьяна Викторовна потянула ее за собой, в тамбур. Дорожки, низенькие облезлые дома, снующие небольшие машины за окном  – все намекало, что осталось недолго.
    В тамбуре было прохладно. Прислонившись спиной к железу, старуха зажмурилась, оставив сумку на полу. Ныли суставы. Но, в целом, всё было довольно сносно.
    Появилась проводница – посмотрела в окна, определяя, с какой стороны надо будет открывать двери, зевнула, прикрывая рот рукой. Поздняя ночь. Проводнице хочется отдохнуть, поспать, но надо открывать двери на богом забытой маленькой станции, где должна выйти одна-единственная Татьяна. Остальные пассажиры, ворча и зевая, готовились выходить на следующих платформах.
    – Прости, дочка, что не отзывалась. Вспоминала жизнь, – завязала с нею разговор Татьяна Викторовна.
    – Бывает, – сухо ответила проводница, звеня ключами.
    – Знаешь, а муж меня всю жизнь Таськой называл. Угадай, почему.
    – Не знаю. Почему?
    – Производное от «Татьяна» и «тоска». Я же всегда грустная была, всю плешь ему своими страхами проела.
    Проводница рассмеялась.
    – Домой приехали? – спросила она, кивнув на сумку.
    – Нет, к сыновьям. Юрий и Дмитрий. Один врач, второй пограничник. Везу им угощения.
    – Соскучились, наверное, – мечтательно произнесла проводница.
    – Очень.
    На перроне было пусто – держась за крепкую руку проводницы, Татьяна Викторовна осторожно спустилась, оберегая свои хрупкие кости. Мужчина, высунувшийся покурить прямо из тамбура, несмотря на уверения проводницы, что стоянка будет всего три минуты, спустил старухе сумку с солениями.
    – Удачи вам! – крикнула добрая девушка, запрыгивая обратно в вагон, когда поезд тронулся.
    – И вам, – уже в пустоту произнесла Татьяна Викторовна, оглядываясь.
    Ей вдруг очень захотелось увидеть маму – строгая блузка темно-фиолетового цвета, седые волосы в высокой прическе. Когда Таня видела маму в последний раз, она была именно такой – подвязывала волосы косынкой в мелкий горох, располневшая и постаревшая женщина с теплой улыбкой.
    Мамы не стало много лет назад. Но тоска по ее теплым рукам сохранялась и сейчас.
    Татьяна Викторовна утешала себя тем, что теперь мама там, на небесах, приглядывает за ее Аллочкой. И, даст бог, осталось не так много времени до их общей встречи.
    Женщина уже полезла в карман за стареньким своим кнопочным телефоном, когда двери вокзала распахнулись, и оттуда выбежали две широкоплечие фигуры – ее сыновья. Лицо Татьяны Викторовны расплылось в блаженной улыбке, когда они подбежали, вдвоем, и крепко обняли мать.
    – Прости, мамуля, – бормотал Юра, целуя ее морщинистые щеки. – Опоздали немного!
    – Балбесы, – ласково пожурила их Татьяна Викторовна, обнимая за плечи. И когда это они из двух мелких и смешливых мальчуганов превратились во взрослых и вполне себе самостоятельных мужчин?..
    – Держи, мам, – произнес скромно Митька и протянул ей букет.
    В сумрачном свете, царившем на перроне, она не сразу разглядела цветы. Тонкий аромат, ломкие стебли, нежные бутоны... Эустомы были упакованы в фиолетовую бумагу, и такого большого букета пожилая женщина давно уже не видела.
    Всхлипнув, она прижалась лицом к рубашке сына, вдыхая его запах. Его, а также жены и маленькой дочки. Аллочки.
    – Мам, ну ты чего? Устала? Или цветы не нравятся?.. Папа же всю жизнь их тебе дарил...
    – Нравятся, конечно, – всхлипнула снова Татьяна Викторовна, вытирая слезы. – Какие же вы у меня замечательные, сыновья...
    – О, мать снова сырость развела, – рассмеялся Юра, беря маму под руку. – Пойдем. Устала, наверное, в дороге?
    – Нет, ребят. Вы не представляете, какое у меня было путешествие. Длиною в целую жизнь!
     И они пошли к машине, пожилая женщина и двое ее взрослых сыновей. В руках Татьяна Викторовна держала букет эустом.
    И улыбалась так, будто целиком состояла из безграничного счастья.