В поезде грёз
Рассказ-очерк

    1. Морковка

Ездить в поезде «Осташков-Москва» одно удовольствие. Ни тараканов и мышей, которыми славятся среднеазиатские, даже фирменные поезда, ни навязчивых цыганок и торгашей. И кипяток у хозяйки вагона водится, и попутчики хорошие попадаются: ни драк, ни мата, ни бомжовых запахов. Хоть и общий вагон.
Едва поезд тронулся, как напротив меня уселась симпатичная дама – лет сорока с хвостиком, заметно оживлённая, явно ищущая повод заговорить, чтобы было нескучно  ехать.
– С проводницами надо дружить, – полились наставляющие речи, уже заготовленные заранее. – Они здесь одни и те же… Наши спасительницы. Я им всегда помогаю, когда еду. – И добавила с видом заговорщицы: – Пойду-ка, узнаю, как они там.
Она сбросила с себя дублёнку, представ в светлом свитере и обтягивающих джинсах, в которых её приметная фигура выглядела ещё аппетитнее, и, кивнув мне, отправилась к входу в вагон, где находился титан, заботливо растапливаемый дорожными хранительницами огня. Большие труженицы, они весь путь следят не только за чистотой в вагоне, но и отапливают его. Богини дорожного очага!
А симпатичная дама уже несла в обеих руках по три стакана дымящегося чаю.
– Это нам, – поставила на столик два из них, – а остальные другим пассажирам.
– Потом заплатишь, – завершающая фраза неслась уже с конца коридора, куда успела удалиться темпераментная пассажирка.
Следом за ней мягко двигалась, с тихой улыбкой на накрашенных губах, проводница – в синей форменной одежде, туго сидящей на налитом соками жизни теле. На пальцах её были нанизаны, вместо колец, блестящие серебряные подстаканники, в которых раскачивался в стеклянном плену ароматный чай.
Уютная обстановка клонила ко сну, тем более, что за окнами было темно. Какое-то время я смотрела на подстаканник, усыпанный осколками света, но веки слипались, всё реже хотели открываться. В конце концов, я не стала сопротивляться этим врачующим волнам покоя, и тихо куда-то уплыла, растаяла в воздухе, как снежинки на моём пальто.
А когда очнулась оттого, что поезд резко дёрнулся, то напротив меня вместо говорливой попутчицы уже сидел подвыпивший щуплый мужичок
Потёртое драповое пальто, пёстрая вязаная шапочка. Нелепый воротник – цигейка морковного цвета. Лицо измождённое, как у алкаша или бродяги. Назвался Василием Васильевичем, хотя к его облику больше подошло бы что-либо попроще. Морковка, например.
– По лицу твоему вижу: проблемы у тебя есть, – выпытывает он мои тайны.
– А кто сейчас без проблем? – замыкаюсь я, отворачиваясь к окну.
Зачем делиться своей головной болью с первым встречным? Но мужичок не унимается, пытается вытянуть по слову.
– Да не о чем говорить, – отмахиваюсь я. – Нет уже человека. Умер.
– Так он что? Может быть, денег тебе должен?
Надо же! В точку попал! Бывает же!
– Запиши телефон. Есть, где записать? Пиши, – диктует семизначный московский номер. – Спросишь Алекса. Это мой друг. Расскажешь ему всё, как есть. Он поможет. Десять процентов себе возьмет, остальные тебе пойдут, – Василий Васильевич не спеша, с расстановкой, допивает скромное содержимое пивной бутылки, закусывает бутербродом с сыром, купленном в вокзальном буфете.
– Да не стоит хлопотать. Всё равно уже ничего не сделаешь.
– Как это не стоит? – возмущается Морковка. – Ну, пусть он умер. Так? Но были же у него квартира, видак, телевизор? Дача, ёлки-палки? Машина? Так? И родственники наверняка остались, – поучает он. – Значит, всё можно вернуть. Встретишься с Алексом, покажешь расписку своего должника, и мои друзья тебе помогут. Ясно? Кстати, два свидетеля ещё должны быть… Да ты ешь, ешь, – пододвигает он ко мне пакетик с солёными орешками. – Хочешь пива?
Я отрицательно машу головой.
– А шампанского? Или коньячку? Да ты не стесняйся, проси. Я всё устрою. Сейчас будет Тверь, десять минут стоим. Успею.
Отказываюсь от дармового угощения. И к Алексу не позвоню. Не буду же я связываться с бандитами!
– Ну, чего приуныла? Говорю же, решим твою проблему. Не сомневайся. Только про расписку не забудь.
Никаких расписок у меня нет, да и продолжать разговор бессмысленно.
Тем не менее, приятно чувствовать, что тебе кто-то хочет помочь, по крайней мере, обещает. Хотя, конечно, всё это подозрительно, и, разумеется, неприемлемо.
– Хочешь, взаймы доллары дам? Пятьсот тебе хватит? – неожиданно искушает Василий Васильевич. – У меня всегда с собой доллары есть и тысячи четыре-пять российских.
Снова отказываюсь, но он демонстративно роется во внутренних карманах пальто, перед моими глазами мелькают обычные мятые десятирублёвки.
– Мне бы поскорее доехать до Москвы да переодеться, – продолжает лепить себе имидж он. – Там у меня нормальная одежда…
Женщина в драном полушубке, улёгшаяся было спать не верхней полке, не выдерживает, спрыгивает к нам. Поначалу я думала, что это его подруга, потом выяснилось, что она тоже познакомилась с Морковкой в этом поезде, но ещё до меня, в Осташкове. И даже успела выпить за его счёт. Представилась Татьяной. По её словам, в Осташков она ездила к умирающему брату. Пожила там пять дней в нетопленной избе, промёрзла до костей, да и собралась обратно, в московскую квартиру. Оставила соседям немного денег, чтобы дров купили. Люди хорошие, купят. А невестке  давать деньги бесполезно: всё пойдет  в пасть «зелёному змию». Брат и упал-то по пьянке, на Новый год, да так умудрился упасть, что пришлось эскулапам делать ему трепанацию черепа, и надежды на то, что выживет, ни у кого нет.
– Я им картошки купила. В холодильнике, в подполе – шаром покати! Ещё и печку самой топить пришлось. Ну, и намучилась с ней: гореть не хочет, дымит. Ни одной ночи спать не могла от холода. В шубе спала.
Шубка растрёпанная, короткая, не первой свежести. Да и хозяйка ей под стать: такая же растрёпанная, подувядшая от жизни. Но не унывает, и на Морковку посматривает с интересом.
– Записывайте мой телефон, – предлагает ему без всяких опасений.
Тот долго шарит по карманам. Наконец, извлекает ручку и блокнот. Татьяна диктует, переспрашивает, чтобы убедиться, правильно ли записал. Одну из цифр он называет не ту. Она просит повторить, он в ответ требует, чтобы повторила она сама, они препираются, наконец, выясняется, что он записал правильно, но специально проверял Татьяну. Он настойчиво советует ей снова лечь спать, недвусмысленно поглядывая на меня.
– Мне тоже нравятся красивые женщины, – ядовито улыбается та. – Но спать мне не к спеху, в Москве высплюсь. И не надо со мной на «ты», – добавляет дидактически.
Василий Васильевич уходит в тамбур покурить.
Она усаживается на его место.
– Думает, если налил мне сто грамм, так теперь и на «ты» можно, и командовать мною можно… – Она ревниво фыркает. – А я его не просила наливать. Я и выпила, потому что замёрзла сильно. Почему бы не выпить, если предлагают? А вот увидел помоложе, покрасивее, получше одетую, – она окинула завистливым взглядом мое престижное кожаное пальто, презрительно поджала губы: – И на тебе, я уже ему мешаю. Все проблемы чужого человека берётся решить. Как же!
Возвращается Василий Васильевич, и она переключается на другую тему, воркует без передышки, не позволяя ему вставить ни словечка. Рассказывает о вечерах «Кому за тридцать», которые посещает.
Руки её так и кружат в воздухе, сопровождая слова, речь быстрая, без запинок. Лицо и шея уже пожёваны временем, тем не менее, она уверяет, что на таких вечерах на неё ещё есть спрос: молодые рвутся провожать!
– Но меня удивляет то, что там, на танцах, женщину воспринимают, как легко доступную. Как-то раз я танцевала с мужчиной, на вид очень даже интеллигентным, и вдруг он посреди танца наклоняется ко мне и спрашивает матом, мол, в постели общаться будем? Я так и отпрянула от него! Потом минут через пять вижу: ведёт за собой ту, которая согласилась. А такие всегда найдутся…
Василий Васильевич порывается что-то сказать, но безуспешно. С пасмурным лицом приканчивает бутылку пива.
– Мои подруги меня не понимают, для них это вообще дико – ходить на такие мероприятия. А где я ещё могу потанцевать, как не там? Но вот поговорить на танцах, как правило, не с кем. Такой низкий уровень...
– Слушай, – Василий Васильевич кладёт руку ей на плечо и почти умоляюще заглядывает в глаза: – Хватит, а? Дай мне сесть, поговорить с человеком. У неё проблемы, ей надо помочь, – кивок в мою сторону. – Очень тебя прошу. Я уже стоять устал.
– Ну, так сядьте на другое место!
– Куда? Всё занято, не видишь: люди лежат. А сидеть на краешке полки у меня спина болит, о стенку опереться бы надо.
– А почему бы вам не лечь? Есть же полка наверху? Там, где я лежала?
– Ну, будь человеком! – сердится он.
Вид у него и вправду нездоровый, лицо бледнее поганки.
Татьяна с неохотой заползает наверх.
– Если я засну, – предупреждает меня Василий Васильевич, – разбуди в Твери. Позвонить в Москву надо, чтобы машину за мной прислали.
Утомлённо киваю в ответ. Я смертельно хочу спать, ведь на улице ещё ночь. Поезд наконец-то обрёл резвость, вагон покачивает, и я ощущаю себя как в колыбели. Но Морковка ещё не спит, рассказывает о дочери.
– Я купил им квартиру, ёлки-палки. Обставил, конечно. Машину купил. И вот звонит перед Новым годом: они разводятся! Муж себе всё хочет забрать! Я, конечно, поеду, разберусь с ним. Но потом. У меня мать болеет. А мать мне дороже всех, даже дочери. Дороже внуков, ёлки-палки! Я на каждую субботу-воскресенье к ней в Осташков езжу. У неё закупорка вен. Как там эта болезнь называется… – пытаясь вспомнить, он морщит лицо, и оно теперь похоже на сушеную грушу.
– Тромбофлебит?
– Во-во, – кивает мрачно. – Я нашёл врачей в Москве, хотел договориться… А они сказали, что операцию она не выдержит: семьдесят три года, ёлки-палки! Ну, я нанял девчонку одну, она ей продукты покупает среди недели, когда меня нет… А вообще я хочу перевезти её в Москву, куплю ей квартиру, чтобы не ездить постоянно. Обычно я на своей машине езжу… Это сейчас снег, и дороги скользкие, вот я и еду поездом. Меня все проводницы знают… Там, в другом вагоне, мой дружок едет, он прогорел, без денег остался. Я ему дал уже две тысячи… Может, тебе тоже дать? Пиши расписку…
Качаю головой отрицательно. У него угловатые черты лица, кожа натянута на острые углы скул, лба, подбородка. Глаза водянистые. Кощей, да и только.
– Знаешь магазин в Чертаново? – произносит невразумительно название. – Там мой дядя работает… А автосервис… – звучит опять неразборчиво. – Там тоже мой родственник всем заправляет. Да, я тебе дал свой домашний телефон?
– Нет.
– Пиши. Правда, там я буду всего одну ночь… Но ничего. Главное, быстрее доехать, переодеться… – брезгливо осматривает своё пальто. – Вызову с вокзала машину, за мной приедут. Могу тебя отвезти. Тебе куда?
– Я лучше на метро.
– Тебе же негде в Москве ночевать! – догадывается он. – Слушай меня. Встретимся в восемь вечера. Сейчас подъедем на машине, и я покажу, где ты будешь меня ждать. Это кафе, зайдёшь прямо к директору. Я сам отвезу тебя в гостиницу. Я знаю, где можно устроиться всего за сорок рублей в приличном номере с телевизором.
Меня уже основательно смущают его навязчивые идеи.
Наконец, он засыпает, и с облегчением засыпаю я.
– Тверь! Тверь! – методично выкрикивает проводница, проходя по вагону.
Я с трудом разлепляю веки.
– Что же ты меня не разбудила! – Морковка срывается с места и пробивается к выходу сквозь толпу входящих пассажиров, работая локтями.
Татьяна спит. Похоже, его болтовня и ей надоела.
Быстро же он вернулся! Ставит возле меня бутылку пива и говорит удручённо, что не дозвонился, машины не будет.
– Так сколько ты заняла ему денег? – как бы между прочим, спрашивает, прикладываясь к стакану.
– Денег уже не спасти, нечего травить душу, – отбиваюсь я.
– Так чего же ты едешь в Москву?
– По поводу работы.
– Ну, а ты хоть что-нибудь умеешь? На компьютере, например.
– Разумеется.
– Ну, тогда, может, к нам возьмём. Секретарем хотя бы… – роняет неуверенно, как монеты в кружку нищенки.
Кое-что мне уже известно о его бизнесе: добывает на птицефабрике дешёвые окорочка, поставляет их на рынок. С партии имеет две тысячи. На неделю-две ему хватает, а там снова едет за товаром. По хорошей погоде в своей машине их и перевозит. Не думаю, что на такой работе нужны секретари. И чего ему так хочется быть для меня полезным?
– Доехать бы скорее, ёлки-палки, – нервничает он. – Переодеться… Ты не волнуйся, я тебе помогу. Мне бы твои проблемы…
Если он такой крутой, каким хочет казаться, может, познакомит меня с каким-нибудь меценатом, любителем поэзии, например? Ведь сейчас свои стихи или рассказы о современности можно издать только за свой счёт или за счёт спонсоров.
Спрашиваю.
– Это надо с Гошкой Лариным встретиться, – сразу же откликается он. – Его можно найти в литературном салоне на Чистых прудах. Знаешь, где? – называет адрес, потом рассуждает о книгах Марининой, о смерти Вознесенского.
– Может быть, Рождественского? – мягко поправляю его.
– Точно. Рождественского. Я перепутал, – соглашается он.
Узнаю последние подробности: в Москве он снимает квартиру, так как ушёл от жены. Работы много, питается в «бистро». Татьяна обещала ему дать телефон подруги, которая дёшево сдает квартиру. А Маринина, как он считает, работала в КГБ: слишком много вытаскивает на свет такого, чего неподготовленный человек знать не может.
Меня завораживает картина за окном: горделивые ели, присыпанные снежком. С вызовом демонстрируют свою красоту, как девушки на конкурсе «Мисс Россия». И стразами украшены, и роскошными белыми боа из меха и перьев.
– Сегодня я с Лариным увижусь, – развивает приятную для меня тему Василий Васильевич. – Он многим поэтам помог книжки издать. Я как-то был на презентации одной из них… Мы посидели, послушали – а стихи–то совсем неинтересные, скучные. Дерьмовые стихи, ёлки-палки… Мы их послушали минут пять, да и пошли выпить… – Он приглядывается ко мне: – Ты вроде как тоже сегодня не спала? Веки припухли? Выйдем из поезда, ты меня подождёшь, я забегу в магазин – там у меня есть договоренность насчёт поставок. Потом позвоним, и я тебя подвезу.
Я молчу. Человек, который обещал мне денег на издание моей книги, внезапно умер. Но эти деньги вовсе не являлись спонсорской помощью: я сделала литературную обработку одной слабой рукописи, которую он мне подкинул, фактически переписала её заново, потратив на это несколько месяцев. Готовую рукопись передала ему, деньги от автора он получил, причём приличную сумму. Мы договорились, когда мне приехать за своим гонораром. И вдруг – известие, способное свалить с ног любого… Деньги, конечно, как в воду канули. По словам вдовы, сейф погибшего оказался пуст…
А что касается спонсоров… Мне кажется, что не только в Москве, во всей России сейчас не сыщешь меценатов! Но они обязательно появятся, эти Саввы Морозовы и Мамонтовы, их время на подходе. Хочется, ох, как хочется, чтобы это было именно так!
Мой собеседник смотрит в окно, вытягивая тощую шею. Улавливает знакомые ориентиры.
– Сейчас проедем три моста, один из них сдвоенный, и будет вокзал. Скорее бы переодеться, ёлки-палки…
Он так часто повторяет о своём переодевании, что это врезается мне в память. Будто он Принц из книги Марка Твена – поменялся одеждой и ролью с уличным мальчишкой. Кто же он такой на самом деле, этот Василий Васильевич?
Поезд уже на перроне. Асфальт покрыт мелкой снежной крупкой, очень скользко, но Москву заливает солнце, и это вселяет в душу радость. Оно шествует важно по безоблачному небу, явно довольное своей работой, а значит, и жизнью. Такими же важными сейчас ходят банкиры и очень крутые предприниматели. Я верю, что когда-нибудь они тоже начнут заботиться о своей стране, как солнце заботится о подвластных ему планетах.
Василий Васильевич опекает меня, явно рассчитывая на продолжение знакомства. Возле ближайшего таксофона он зависает, и я потихоньку смешиваюсь с толпой пассажиров, спешащих к метро.
Хочется надеяться, что моя поездка в Москву не будет напрасной. Я верю в высшую справедливость, которая должна править на Земле. Верю в то, что ищущий помощь получит её, если чист сердцем.

2. Учителя и ученики

Не чую под собой ног – вовсе не от радости, а оттого, что сильно промёрзла на московском перроне, облюбованном сердитыми ветрами. И когда, наконец, я села в обратный поезд, «Москва-Осташков», всё в тот же общий вагон, вздохнула с облегчением. Как здесь тепло!
Хорошо, что я побывала в Москве. И неважно, что истратила последние деньги. Мне удалось кое-что узнать, в чём-то продвинуться на шаг вперед. Пройдёт какое-то время, и эта поездка принесёт свои плоды. Выход из сложного положения всегда найдётся, нужно только искать его и быть готовым к переменам. Главное – не сидеть сложа руки, понадеявшись на случай.
На этот раз вагон полон молодёжи. Мои ближайшие соседи – четверо девчат, бородатый старик и Вова, паренёк лет пятнадцати, сидящий рядом с ним. Инициатором знакомства выступил дед. Он завлекает девчонок разговорами, ему приятно пообщаться с хорошенькими студентками – где бы ещё они обратили на него внимание? На то он и поезд, чтобы знакомиться в дороге. Девчата оканчивают учительский колледж, в Осташков едут на каникулы, поскольку им достались дешёвые путевки.
– Дёшево – это, значит, сколько? – интересуется дед.
Сдобная, сахарная Ира называет цифры. Округлость её лица скрадывают длинные прямые пряди волос, приподнятые на макушке.
– И впрямь заманчиво! – соглашается старик. – Ну, а вообще, как вы живёте? Стипендия-то не бог весть какая, а надо и одеться, и в театр сходить.
– Стипендию платят только тем, у кого нет троек, – уточняет Наталья.
Ладная, светловолосая, губки «сердечком». Вся в розовом, даже сапожки розовые.
– И у нас были точно такие же правила, – кивает дед, ощущая себя студентом. – Троечникам стипендии не полагалось.
Припоминаю свое студенческое прошлое – та же картина. Впрочем, выходцам из малоимущих семей стипендию все же назначали.
– А у нас многие подрабатывают, – поясняет третья девушка, Света, поскольку её подруги почему-то замешкались с ответом. – Я, например, даю частные уроки.
– Частные уроки! Вы подумайте! – изумляется дед.
Ему не меньше семидесяти, старше девчонок лет на пятьдесят, если не больше. А на язык резвый.
– Когда мы учились, некоторые из нас тоже подрабатывали. Кто вагоны по вечерам разгружал, кто чертежи чертил, кто курсовые делал… Я ведь оканчивал университет…
– А кто вы по специальности? – интересуется Света.
Так и подмывает у неё спросить: вы, случайно, не дочка Натальи Варлей из «Кавказской пленницы»? Лицо, прическа – один к одному!
– Математик, – старик оживляется, приглаживает аккуратно подстриженную бороду.
Все девчонки просто красавицы, каждая хороша по-своему. Четвертая девушка, Надя, самая высокая из всех, и у неё фигура манекенщицы. Как не разговориться, не потешить душу рядом с такими попутчицами?
– А знаете, девушки, как у нас расшифровывались отметки в зачётной книжке? – старается дед удержать их внимание.  «Хор» – «хотел обмануть, разоблачили». «Неуд» – «нечего есть, уезжаю домой». А «удовлетворительно» у нас не было, ставили «посредственно». «Отлично» тоже не было, писали «похвально».
– А эти оценки у вас тоже как-то расшифровывались? – спрашивает Ира, перебираясь к деду поближе. Она уже справилась с объемистой сумкой и теперь приглаживает ладонями свои длинные волосы, чтобы не слишком раскрывали щеки.
Он что-то отвечает девичьей компании, но я на какое-то время, не сумев сладить с усталостью, задремываю, и ответ деда бесследно исчезает в закоулках моей памяти.
Просыпаюсь от шума: в соседнем закутке появилась гитара, и парни затянули известную ещё в моей студенческой юности песню «Колокола».  
    …что зазвонят опять колокола,
И ты войдешь в распахнутые двери…
Девчонки им помогают, поют, между прочим, хорошо: чисто и с душой.
Они хвалились деду, что в колледже им преподают уроки музыки и пения, дед только ахал: такого в его университете не было.
Молодёжь разгуливает по всему вагону, похоже, начались застолья. Кое-кто из девчонок уже покачивается, да и парни раскраснелись, уши, как раскаленные угли. Все очень прилично одеты, у девчонок личики ухоженные, нежные. Фигурки стройные. Мои соседи тоже накрыли стол, и бутылка появилась сама собой. Предлагают выпить и мальчишке. Вова не отказывается, а как же – уже восьмиклассник. Жуют пирожки, сало с хлебом. На весь вагон – запахи маринадов и чесночной приправы. У меня кружится голова от таких соблазнов, я стараюсь уснуть.
– Когда сейчас мальчики начинают выпивать? – раскалывает дед парнишку.
– Мы уже во втором классе попробовали. И курить тоже, – не скрывает он.
А чего скрывать? Не родственники же!
Девчонки смеются. А дед начинает прощупывать мальца, насколько тот силен в математике.
– Чему равен квадрат суммы двух чисел? – спрашивает, как на школьном экзамене.
Мальчишка путается, но все же припоминает формулу:
– Квадрат первого числа плюс удвоенное произведение…
– Ну, а как это доказать? – не унимается дед, удовлетворившись ответом.
– Да мне это неинтересно, – морщит нос подросток. Надо же: и в поезде достали с учебой! – Вот физика другое дело. Физику учить интересно. И про ток, и про двигатели разные…
– Неинтересно – значит, учитель попался такой, что не смог увлечь вас своим предметом, –- наставляет дед. – Я вот посмотрел школьные учебники… Ну, действительно, кто их только писал! Самые простые вещи изложены таким языком, так все накручено, что ничего не поймешь! А уж интереса тем более не вызывают. Чтобы до сути добраться, нужно слишком много мозгами шевелить. Я сам математик, так вот что я вам скажу: по-моему, эти учебники писали люди, которым нужно было защитить свои научные труды. Ведь такое понаписали! То, что проще пареной репы, и объяснить можно очень легко, они так преподнесли, такое понавыдумывали, так все позапутали, что диву даешься. И вместо самого простого и доступного объяснения самое трудное и бестолковое поставили. А ведь на самом деле все очень легко и просто… Ну, вот, смотрите, например, с тем же квадратом суммы двух чисел. Эту формулу легко получить, умножив «а» плюс «в» на «а» плюс «в». Только и всего!
– Вов, а ты к кому на каникулы едешь? – справляется у парнишки Ира. – К бабушке с дедушкой?
– Ага, – тот польщен вниманием красивых девушек, рассказывает о подробностях сельской жизни. – Дедушка однажды мне говорит: «Иди-ка, внучок, в уборную. На-ка вот тебе ковшик, черпай все оттуда в ведро и выноси в огород». Дескать, он в уборную маузер обронил, и если я его найду, то пистолет будет мой. Я и стал ковыряться во всем этом… – парень замялся, подбирая словцо, – ну, сами понимаете, в чем. Одно ведро вынес, другое… Ничего, конечно, не нашёл. А потом подумал: а вдруг дед меня обманул? Хочет, чтобы я ему всю яму вычистил? Выгреб оттуда вонючее дерьмо? Ну, и сказал ему.
– А он? – спрашивает строго попутчик-дед.
Вова обиженно усмехнулся:
– Засмеялся и говорит: «А как ты догадался?»
– Я бы после этого ему всю эту гадость на голову вылил! – кипятится старик, будто вычерпывать из ямы пришлось ему.
Девчонки хохочут.
– Все это… что там в ведре было… ему на голову?! – Вовка тоже покатывается со смеху.
– А вот я вам сейчас расскажу, как я своего деда обманул, когда был примерно в том возрасте, как Вова, – это снова университетский математик.
Девчонки уже отхихикали, посерьёзнели, ждут нового случая повеселиться.
– Как-то раз дед говорит мне: «А ну-ка, внук, попробуй меня обмануть, да так, чтобы я тебе поверил». Я согласился, а сам ломаю голову, что бы такое придумать для него. Ну, и придумал. Сбегал домой, а потом возвращаюсь к нему – он в соседнем доме жил. И говорю: «Там батька баню истопил, зовет тебя попариться». Дед схватил веник и бегом в баню. А я потихоньку в доме спрятался и жду, что будет дальше. Баню-то никто топить и не собирался! Дед сунулся туда, а потом пошёл к моей матери жаловаться. Решили меня наказать. Зовут на ковер. «Ты почему деда обманул?» - спрашивает мать. «Да он сам просил», - отвечаю. «Как это сам?» И тут дед вспомнил о нашем уговоре. «Что ж, коли так, значит, он не виновен». И матери запретил меня ругать. Вот так я обманул деда.
Поблизости от нас снова вспыхнула песня – на этот раз Цоя. Девчонки подхватили её, подпевают враскачку, им нравятся слова: «Но если есть в кармане пачка сигарет…» Они время от времени бегают в тамбур, очевидно, покурить, задерживаются в других компаниях.
– Девочки, вы проситесь в первый корпус, – рекомендуют им бывалые ребята, уже отдыхавшие в Осташкове.
Они проходили мимо нашего закутка и вот замешкались, задержались: девчонки наши, наверное, им понравились.
– Почему? – кокетничают наши.
– Да там теплее, батареи лучше работают. Да и мы там будем, – завлекают парни.
«Эх, где мои семнадцать лет!» – наверняка вздыхает дед, ревниво посматривая на девчонок. И не может удержаться, ввязывается в разговор:
– Девушки, скоро будет Тверь. Вы уж пока никуда не отлучайтесь. Места нужно держать. А то спать негде будет. Желающих немало найдётся.
– А вы сами где хотите лечь? – интересуется Ира.
– Хотелось бы внизу, но могу и наверху. Одна из вас тоже может наверх залезть. А если места сбережем, то и внизу кто-нибудь лечь сможет. Я, конечно, понимаю, что новые пассажиры тоже имеют право, но… Пусть сначала дальние места займут, которые ещё свободны: в конце вагона есть такие. А потом уже и претендуют на другие. На свое место я, конечно, никого не пущу, я его себе всегда отобью, а вот вам бы следовало позаботиться о ночлеге. Не потерять бы места…
– Не потеряем, –- девчонкам явно хочется уйти к новым знакомым, которые угощают вином и с которыми можно так славно попеть вместе.
Не с дедом же куковать!
Незнакомая миловидная девушка едва не падает на меня – она уже захмелевшая, и молодой человек ведет её в тамбур или туалет, придерживая за талию. Он извиняется передо мной за свою неловкую подругу, они с трудом продвигаются дальше. Поезд мчит во весь дух. В вагоне интимный полумрак. Прислонившись спиной к стене, я проваливаюсь в сон, стараясь не замечать ни голода, ни холода. А понизу сильно дует, ноги как в ледяной проруби. Что поделаешь – на боковых местах всегда мерзнешь.
Каждый раз Тверь запоминается одним и тем же: толпой быстро идущих пассажиров, которые расталкивают спящих, требуют, чтобы не лежали на нижних полках.
– Здесь вам не плацкарт! Вставайте, женщина! Ишь, устроилась! Она будет спать лежа, а мы стоять! – чей-то брюзжащий голос в соседнем закутке.
– У нас все занято, – сердито встречает тверичей дед. – Сейчас придут. Вышли ненадолго.
Значит, девчонки испарились, не помогли уговоры деда. Не открываю глаз, итак все понятно. Сама я сплю сидя, никому не мешаю.
Тверичи проходят дальше нескончаемым потоком. Такой же нескончаемой бывает разве что лента из горла фокусника. Наконец, поезд снова ползет, как раненое животное, которое только пробует силы, ещё не зная, хватит ли их, чтобы добраться до спасительного логова.
Я слышу, как дед выговаривает взбалмошным попутчицам, что ему пришлось защищать их места. Они вроде решили угомониться. Света забралась на верхнюю полку, Ира улеглась на колени к Наташе. Вовка чахнет в углу. Надя предложила деду роль верхолаза, сама же устроилась внизу. Старик не возражал, забрался, сняв валенки, на свои «нары», отвернулся к стене. Вовка посматривает на будильник, ему нужно не прокараулить свою деревню. Мне бы не проспать тоже – в час ночи мой неказистый городок, когда-то бывший очень славным, купеческим. Будильник заведен на два – для Вовы.
До чего же всё-таки холодно! Пытаюсь укутать ноги подолом пальто. С трудом засыпаю.
– Женщина! Женщина! – кто-то трясет меня за плечо. Веки словно срослись, мне кажется, я их раздираю. Ира! – Вы уберите столик и ложитесь. Давайте мы вам поможем.
Девчонки живо опустили стол, получилось удобное ложе. Вытягиваю затекшие ноги, сняв сапожки. Накрываюсь краем пальто.
– Да вы в сапогах ложитесь, – советуют девушки. Заметили, наверное, как я мучаюсь от холода.
Но лечь в обуви я не могу: ведь кто-то потом сюда сядет, а сапоги-то грязные…
Девчонки всё-таки лежат в сапогах, но они у них вроде чистые. Успели вытереть?
Песни время от времени взрываются на весь вагон, и тогда к нарушителям спокойствия бежит проводница, просит, чтобы соблюдали установленные правила. Джина снова загоняют в бутылку…
Мне нравятся эти ребята, и девчонки замечательные. Наши снова куда-то засобирались, только Света не реагирует ни на что. У неё дед спрашивал, трудно ли давать частные уроки.
– С некоторыми детьми очень трудно, – призналась она. – Они ничего не хотят учить сами, зато говорят: «Мои родители вам платят деньги, вот и учите меня».
Символическая все же собралась компания: ушедшее поколение учителей в образе деда и только-только нарождающееся – эти девчонки. И ученик Вова среди них как связующее звено и объект приложения педагогических талантов.
Я пытаюсь согреться, поэтому мне не спится. Девушки просят посмотреть за их вещами, исчезают где-то в таинственной глубине вагона. Дед и Света спят. Вова ушёл за чаем к проводнице, да что-то там застрял. Я стараюсь не касаться взглядом разложенных на столе яств. В желудке словно тигры урчат. Через полтора часа я буду дома. Скорее бы!
Вот и Вова. Он странно бледный. Ставит стаканы с дымящимся чаем на стол, а сам забивается в угол. Натыкаюсь на его взгляд.
– Хотите есть? – вдруг спрашивает он меня. Я потрясена его вопросом. Может быть, мне померещилось? – Возьмите, - он протягивает мне бутерброд с полукопченой колбасой.
Я не верю своим глазам. Но мне так хочется есть, что я принимаю этот подарок судьбы. Беру бутерброд, осторожно откусываю и жую медленно, наслаждаясь: что за чудная колбаса и какой великолепный ржаной хлеб!
– Вот вам ещё, – парнишка набирает полную горсть мелкого фигурного печенья, протягивает мне.
– Подожди, – почему-то шепчу ему. – Я сейчас возьму в сумке пакетик, положим печенье туда…
Но ему плохо, он не может ждать. Я едва успеваю подставить свою ладонь под этот сказочный град печенья. Часть моего богатства падает на пол, и мне ужасно жалко просыпавшихся фигурок. Мальчуган откатывается на свое место, закрыв лицо руками.
Возвращаются девчонки, радостные, возбужденные.
– Ты чего? – спрашивают у Вовы. – Развезло, что ли?
– Лучше бы я чаю не пил, – отвечает он с трудом. – Теперь тошнит сильно. Наверное, отравился.
Девушки жалеют его.
– Однажды ко мне на урок пришёл парнишка совсем пьяный, – сострадательно говорит Ира. – Так пришлось «скорую» для него вызывать.
Я всё-таки ссыпала в пакет печенье с ладони, но не могу удержаться, жую. Девчонки смотрят на меня с недоумением: пожалуй, решили, что я ем свое, а им не предлагаю. Эх, было бы у меня, что предложить… Милые мои, неужели бы я вас не угостила?! А вдруг это не Вовкино, а их печенье?
– Угощайтесь, девушки, – протягиваю пакетик Ире.
Хозяйка вагона объявляет станцию: мы приближаемся к моему неудельному городку. Желаю девчонкам и Вове приятного отдыха. Бедный мальчуган даже не поднимает головы. Иду к выходу. Печенье тает во рту – внутри него, оказывается, крем. Шоколадный! Вот так чудо! И само печенье, и то, что мне дали его попробовать. Причём, в тот момент, когда я даже и не надеялась на это. Наверное, помощь всегда приходит неожиданно, именно тогда, когда на неё уже нет никакой надежды.

3. Белорусский попутчик

Спустя две с половиной недели я снова еду в том же одиннадцатом вагоне из Торжка в Москву. Мне достались боковое место и крепенькая старушка-соседка, закутанная в пуховую темную шаль. Шесть часов утра. Сижу, разбитая усталостью, и мечтаю поскорее отключиться. Но в предыдущей боковушке, где мне сказали, что место занято, а сказала молоденькая девушка, махонькая, взъерошенная и испуганная, как зажатый в кулаке птенец, мне чудится знакомый голос.
– Ёлки-палки, ешь «Марс». Я взял эту шоколадку для тебя. Что? Пить хочешь? Подожди, сейчас принесу.
Смотрю в замутненное окно. Перрон усыпан снегом, но небо ясное, хотя уже и беззвездное.
До отправления поезда ещё минут сорок, здесь меняют локомотив. Проводница подкидывает в печь уголь, но в вагоне холодно, потому что он крайний, и ветер дует ему прямо в затылок. Потом, когда мы поедем, наверное, будет теплее. Во всяком случае, хочется на это надеяться.
– Держи. Это тебе, а это мне, - снова тот же скрипучий голос. – Не привыкла пить из горлышка? Ладно. Сейчас принесу стаканы. – И, через некоторое время: – Я сам был студентом, помню… У нас в общежитии были одни только макароны и соль, ёлки-палки. Да ты ешь, не стесняйся.
Булькающие звуки наполняемых стаканов. Настороженно шуршит фольга.
– Ну, как? Нравится? Это не подделка. Видишь, товарный знак? Меня в буфете все знают, плохое не подсунут… Кстати, запиши мой телефон. Ручка есть? Пиши… Спросишь Аркадия Васильевича. Ты где учишься? В политехническом? На каком курсе? На третьем? Это возле военного училища, что ли? Ну, за мостом сразу… У меня там брат учился… Что? Не знаешь мост? А магазин «Антей» знаешь? Там у меня дядя работает. Если что надо, скажи – все достанем. Мне бы только скорее в Москву попасть, переодеться…
Слово «переодеться» звучит для моей памяти как пароль. Я уже не сомневаюсь, что это тот самый Василий Васильевич, который теперь перевоплотился в Аркадия. Интересно. Я быстро достаю из сумочки записную книжку, нахожу нужную страницу.
– Записала мой телефон? – спрашивает он у девчушки, будто специально давая мне возможность проверить.
Диктует ей цифры, я сличаю их со своими – разумеется, не сходятся! Впрочем, он же предупреждал меня, что будет там всего одну ночь…
– У меня всегда с собой тысяч пять-шесть есть… Может, тебе занять? Немного? Нет? Ну, смотри… Покарауль мое место, я схожу покурю…
Я намеренно наклоняюсь к свету, словно рассматриваю какую-то запись в своей книжице. Если Василий Васильевич поздоровается со мной, значит, он вполне нормальный и порядочный человек. Ведь он не может меня не узнать! Я в той же одежде, и разговаривали мы с ним довольно долго.
Да, вот он – в коричневом пальто из драпа, уже довольно потертом, в глаза бьет воротник странного морковного цвета, шалевый, почти до пупка. Василий Васильевич приостанавливается. Узнал! Я не поднимаю глаз, жду, что будет дальше. Он аккуратно меня обходит, стараясь не задеть, и бежит в тамбур. Я приваливаюсь к стене, собираясь спать. Но Василию Васильевичу снова придется проходить мимо меня на пути из тамбура, и я едва не смеюсь в голос, видя, как он крадется и мышью прошмыгивает к девчушке.
– Я только что из Иркутска прилетел, ёлки-палки… К матери в Осташков ездил, забил ей холодильник продуктами, теперь опять на неделю в Москву… - долдонит ей.
Поезд дергается, потом идёт гладко, что-то постукивает, поскрипывает, и последующие слова Морковки, адресованные его спутнице, превращаются в неразличимый гул…
Не знаю, сколько проходит времени. Но вагон неожиданно вздрогнул, как, бывает, вздрагивает во сне человек. Машинально приоткрываю глаза, не сразу понимаю, где я. Напротив меня уже не старушка, а мужчина средних лет, можно сказать, парень. Он жует какую-то снедь, наливает себе чай из термоса.
За окном уже рассвело. Тверь осталась позади. Сонливость внезапно улетучивается, пытаюсь её вернуть, но тщетно. Дожидаюсь, пока сосед уберет свои пакеты и термос, не хочу мешать его трапезе. Наконец, иду к проводнице, чтобы выяснить, скоро ли Москва. Прохожу мимо Василия Васильевича. Он спит, уронив голову на руки, заняв полстолика. Девчушку сменил мужик крестьянского вида – значит, она вышла в Твери или пересела на другое место.
Хозяйка вагона загородила все пространство между бачком с кипятком и служебным купе. Она в шапке из чернобурки, в теплой кофте поверх строгого платья. Ей уже за пятьдесят. Улыбается.
– Топлю, топлю, а все холодно, сама мерзну, - жалуется мне.
Узнаю, что скоро будет Клин. Она торопится в соседний вагон – наверное, погреться у подруг.
Мой сосед поначалу мне кажется угрюмым и неразговорчивым, по уши увязшим в личных проблемах. Оказалось, у него четверо детей. Они с женой приехали в тверскую деревушку из Белоруссии, где работали тренерами в плавательном бассейне. На новом месте их, конечно, никто не ждал.
– Живописнейшие края! – не без грусти произносит он. – Курортная зона! Озеро Пенно. Слышали о таком? Отдыхающих тьма, а тренеры никому не нужны. Попробовали втиснуться в школьные штаты – не удалось, все занято своими кадрами.
А жить-то на что-то надо! Помыкавшись, глава семейства взялся за топор и теперь трудится в небольшой бригаде – они рубят срубы и устанавливают их для москвичей, ну и, конечно, для других обеспеченных заказчиков. А его жена занялась торговым бизнесом.
Ладони и пальцы у него массивные, плотницкие, вокруг ногтей чёрные несмываемые контуры.
– Ну и как, выгодно заниматься торговлей? – спрашиваю у него, имея в виду его жену.
– Тут палка о двух концах, – приоткрывает он тайны торгашеской кухни. – её эта работа затянула, сделала совсем другим человеком. У неё пошли доллары, пошли свои друзья, начала пить – попробуйте, постойте на морозе на рынке! Там все пьют. Она уже уходила от меня… Две недели отсутствовала, потом вернулась. Прости, мол… так получилось…
Он говорит мне все это с приостановками, негромко, ровным голосом, рассказывает без стеснения, - видно, уже давно отболело. Свежая рана мучает гораздо сильнее.
– Я ведь взял её с двумя детьми, у нас уже своя дочка родилась, а мы все ещё не расписанными жили… Пожалел её, когда она впервые ко мне пришла, о муже стала рассказывать, про свое житье-бытье… Когда вернулась сейчас, я ей сказал: «Ты что думаешь, я себе шприц вставлю в вену?» Нет, я уже не тот, меня уже не свалить такими штучками… Я спрашивал у батюшки, как мне быть. Он советует однозначно: «Терпеть надо, ибо человек получает в жизни то, что заслуживает». И я уверен: он прав, выходит, я заслужил этот крест и должен его нести. И что-то да изменится в моей жизни обязательно, а если не изменится – то и это надо принять, как должное…
Славянский тип лица, глаза блекло-синие, страдальческие, хоть и улыбается скупо время от времени. На лбу то ли зигзагообразная морщина, то ли шрам, прямо над переносицей. Странно, что ему захотелось выговориться. Наверное, такое с ним случается редко.
Он читает мне стихи о Христе – нашёл их в церковном календаре, они ему понравились, вот и выучил наизусть. В них говорится о том, что надо нести свой крест, как принял его безвинно Бог.
– Когда жена ушла, меня соседка попросила баню поставить. Ставлю ей, а она, вижу, старается привлечь к себе мое внимание. Муж у неё гулять начал, и у меня, видит, жизнь не клеится. «Вот ты мне строишь баню, - говорит, - а я смотрю на потолок и думаю, где тут крюк прибить, чтобы повеситься…» А что я ей скажу? Одну уже пожалел… Теперь понял: жалеть нельзя. «Ты, вижу, собираешься свой крест нести до конца». «Да, – отвечаю ей, – до конца».
У меня с собой есть тоненькая книжица, в которой стихи о Христе совсем другие: что жертва его напрасна, все просят о помощи, но никто не возвращает ему своих долгов, да и отношение у них к Богу чисто потребительское. Впрочем, зачем пересказывать? Вот это стихотворение, изданное с помощью московских друзей несколько лет назад.

Снятие с креста

Как воском оплывшим,
                Ты фальшью запятнан.
Скорбишь о заветах, поросших быльем.
Никто о Тебе не заплачет, распятом,
Но каждый скулит-голосит о своём.

На муки Твои равнодушно взирая,
Свечу зажигают во благо себе.
С каких нерестилищ мы – люди-пираньи,
И штормом каким нас прибило к Тебе?

И кровь пьем, и тело жуем… Богоеды!
Глумленья нам мало – мы клянчим наград.
Космический Бог рыбьим стаям неведом.
Нам выгоден Бог, что поруган, распят!

Всё злей, всё бессовестней жизни изнанка.
Все просят… Долги хоть бы кто-то вернул!
Для хищников кротость и мягкость – приманка…
Доколе ж страдать за чужую вину?!

Несчастный! Не мучайся – жертва напрасна!
Им слабый, негордый, прощающий – люб!
…Стою под крестом,
                      в стае алчуще-праздной,
И с досок сдираю обглоданный труп.

– Страшные стихи? – спрашиваю парня после того, как даю их прочитать.
Он соглашается. Но считает, что всё-таки не все люди так относятся к Богу. Рассказывает, как пришёл к вере сам. ещё год назад он, оказывается, увлекался книгами Георгия Малахова.
– И только в пятой книжке  Малахова я обнаружил, что его система сводится к индуизму, к медитациям. Я пробовал и сам медитировать. А потом почитал труды отцов церкви и понял: все эти новомодные учения уводят в сторону от истины. Человек получает методику, как поправить свое здоровье. И замечает, что действительно есть результат. И он уже думает, что это учение истинно. А ведь ни у Малахова, ни у других целителей нет рассуждений о чистоте души и как к этой чистоте прийти. Там все размышления о телесном здоровье. А Бога совсем не интересует наша телесная оболочка, его интересует наша суть, то есть душа.
– Вы крестились недавно?
– Да. Вместе с женой. Теперь, я думаю, настало время продвинуться дальше: надо венчаться, чтобы окончательно прибить её к кресту. Ну, а если и это не поможет – я же понимаю, что она, попросив у меня прощения, не изменила свою суть! – ну, тогда у меня остаётся один выход: монастырь. Я часто говорю об этом с батюшкой… Я помогал ему дом строить, в церкви две печки выложил сам…
Поезд уже давно стоит в Клину, приклеился намертво к платформе. Почему мы не едем дальше? Занесло снегом пути? Или внесли изменение в расписание?
Мой собеседник рассказывает, что мать его жены родила пятерых детей и никогда не была замужем. Работала грузчицей на железной дороге.
– Такая простота! «Сынок, – говорит, – сколько раз дала, столько раз и родила… А трудно было – в детдом их отдавала. Потом опять к себе брала…» Старший сын уже повесился. Другие дети тоже не ахти как живут.
Сам же он из интеллигентной семьи, мать языковед, пишет стихи. Увлеклась одним из направлений буддизма. Ездит на международные семинары за границу, её стихи издают по их каналам и переводят на многие языки мира. Имеет то ли восьмую, то ли «ещё более высокую» степень посвящения.
– Как бы я хотела познакомиться с вашей мамой и её творчеством! Сейчас я на распутье, - открываюсь ему. – Может быть, это как раз то, что мне нужно?
Он жестко качает головой.
– Нет. Это для вас лишнее. Вам нужно принять веру наших отцов.
По его интонации я догадываюсь, что мой попутчик и его мать это как два противоположных берега реки. Возможно, причиной отчуждения стала его женитьба. Ведь, наверняка, мать была против выбора сына, и теперь её предчувствия и предостережения оправдались в полной мере. Может, поэтому она и ударилась в буддизм?
А он, между тем, продолжает:
– Допустим, вам не нравится священник в вашей церкви. Но вы не должны его осуждать – за свои грехи он получит сполна, но не вы ему судья! Вы приходите не к нему в храм, вы приходите к Богу. И вот вы говорите: «Нужно выбрать духовника». Нет, вы не правы. Это в вас уже гордыня говорит. Духовника не выбирают. И ещё. Как только вы почувствовали удовлетворение собой, знайте – это уже гордыня. Может ли сосуд быть пуст? Нет. Он обязательно чем-нибудь наполнен. Хотя бы воздухом. Так и наша душа. Если вы не наполните её Богом, в неё войдет сатана. И чем чище человек и более продвинут, тем большей опасности подвергается он со стороны темных сил. За падшего человека им бороться не надо, там они свое дело уже сделали. А вот за светлую душу, возвышенную, которая вот-вот придет к Богу или уже пришла, но без крещёния, вот тут-то они бьются-стараются, тут для них есть поле деятельности, и вы можете сами не заметить, как сатана уже завладеет вашим сердцем. Вам нужно обязательно креститься.
Порываюсь что-то сказать, но вклиниться с вопросом в его речь уже невозможно.
– Я уверен, что наша встреча неслучайна. Ничего в нашем мире не бывает случайного. Это знак, – наставляет меня он, словно уже облачившись в лёгкие одежды инока. – Вы должны пойти в храм. Вы получите поддержку, у вас все наладится. Вот увидите! Если вы обратитесь к настоятелю монастыря или к батюшке, они помогут вам издать духовные стихи, да и в Твери выходит газета «Православная Тверь». Не копите в себе ваши муки. Все ваши колебания оттого, что вы не нашли себя в Боге. И поймите главное: накопленный вами духовный багаж будет влиять и на судьбу вашего потомства.
– Но это же учение о карме?
– В христианстве тоже есть понятие о воздаянии за грехи праотцев потомству. Вспомните первородный грех Адама и Евы, за который расплачивается все человечество. Вот я сегодня поехал в Москву, а моя жена отправилась в Осташков, к известному гинекологу. Что-то у неё неблагополучно. Я ей сказал: «Ты так много грешила этим органом, что неминуемо должна прийти расплата». И с нашими детьми не все благополучно. её сын уже обокрал соседа: вскрыл замок, унес вещи. Два краденых зеркала повесил у себя в комнате. Она как-то попросила: «Приведи батюшку, пусть наш дом осветит, может, наладится с детьми, пойдут по хорошей дорожке». А я ей в ответ: «Ты хоть совесть-то имеешь? Чтобы батюшка осветил ворованный вещи?!» Я эти зеркала видеть не могу. И ничего поделать  ни с ней, ни с её сыном тоже не могу. И дочь её в одиннадцатом классе родила. Жена ко мне пристала: «Пусть Таня с парнем на каникулы съездит в дом отдыха». Я ей опять: «Ты что, думаешь, они будут спать в разных постелях?!»  Ну, и кто оказался прав? До шести месяцев так утягивалась, что мы даже и не знали о ребенке. Потом они, конечно, поженились. Сначала вроде все нормально было. Дом поставили напротив нас, на берегу озера. Потом смотрю – раз синяк у неё. Другой. «Таня, что это?» «Да нечаянно где-то задела», «Да ребенок ударил». А муж у неё боксер! У него реакция мгновенная. Голова ещё и сообразить не успела, а рука уже вломила.  На рефлексах всё! Вы никогда не замечали: многие из парней, когда разговаривают, колотят кулаком в стенку? Это чтобы избыток энергии выплеснуть. Ну, в общем, жизнь у них не пошла. Она красивая у нас, миниатюрная. А он говорит: «Мне баба нужна! Массивная баба! Ничего не могу с собой поделать. Не мое это! Хоть и люблю её…» Разбежались, одним словом. Теперь её какой-то уголовник пригрел. Из банды. Что будет дальше – не знаю. Я своей жене толкую: «Видишь, как за грехи родителей дети расплачиваются?»
«Ну вот, вы тоже осуждаете», – хочу сказать ему, но он уже и сам это уловил.
– Я тоже не совершенный, – вздыхает сокрушенно. – Да и нет совершенных. Я всю жизнь ощущал комплекс неполноценности, даже когда в университете учился. Вам это тоже знакомо? Но надо стремиться к совершенству души. И нести свой крест. Он истинен, потому что мы в своём выборе не вольны: все испытания нам даются сверху, для нашего же блага. Нужно это понять и принять безропотно, и не жаловаться на судьбу. Иисус Христос ни в чем не был виновен или запятнан, и то принял страшную смерть на кресте. А каково было его матери смотреть, как мучается и умирает её безгрешный сын? Вы об этом задумывались? Какую муку она приняла?..
Последние слова он произносит, уже поднимаясь со своего места. Поезд плавно сбавляет скорость. Вокруг нас суетятся люди с сумками, кто-то застегивает пальто, кто-то нахлобучивает шапку. Мы приближаемся к Ленинградскому вокзалу.
Последний, сдвоенный мост остался позади. И каждый уже думает о делах, которые ждут его в Москве. Чем встретит сегодня столица? Как проводит?
– Раньше из Москвы я ехал с продуктами, полные сумки набивал, затаривался. А теперь, наоборот, в Москву везу детям и мясо, и молочное, потому что у нас нынче этот товар дешевле… - говорит кто-то впереди своему спутнику.
Кажется, тот самый мужик крестьянского вида, который сидел напротив Василия Васильевича.
Кстати, где он сам, Василий, то бишь Аркадий? Да вон же он, дав волю локтям, уже почти пробился к самому выходу, чтобы первым выскользнуть из вагона.
Мне он кажется похожим на крота, который роет свои подземные ходы и боится случайно нарваться на солнечный свет, способный его ослепить. Солнце застряло где-то в насыпях туч, и он, наверное, спешит использовать эти мгновения, чтобы скрыться в спасительных лабиринтах подземки.
Мы прощаемся с моим попутчиком. Он так и не открыл своего имени. Да и зачем? Полегчало на сердце – и хорошо!
Славный поезд. Удивительные дарит встречи, после которых будто второе дыхание открывается. Поговаривают, что его хотят снять с линии. Не дай Бог!
Я ступаю на московскую землю, и меня охватывает волнение. Я чувствую себя окрепшей для новых дел и новых побед над собой. Мне по плечу любые трудности, я окрылена новыми надеждами. Разве это не благо, ради которого стоит жить и стоит ездить в Москву? Чудеса всегда рядом, надо только уметь их замечать.
И вдруг, словно пуля, настигает догадка.
Неужели Василию Васильевичу плохо в жизни, и вся его хитрость заключается в том, чтобы в этом поезде грез выдавать себя за преуспевающего человека перед какой-нибудь лопоухой простушкой, и в мнимом своём величии быть счастливым, как почти счастлива сейчас я?
Может, подобные встречи и дают ему сил, чтобы удержаться на плаву – Нищему, который никогда не станет Принцем?
И всё-таки не могу не признать: всего две поездки в общем вагоне в Москву – и передо мной уже два варианта решения проблемы, подкинутых судьбой. Поистине Русь всегда славилась соборным мышлением… Им и сильна была.
Два варианта, но абсолютно противоположных! Воинственно непримиримых, как все антитезы! Знакомая картина выбора, вечная картина! И как тут не вспомнить Иисуса, выгоняющего торгашей из Храма…
И то, что поезд «Осташков – Москва» существует, не канул в Лету в суровые перестроечные будни, это большая Победа жителей и властей, а в целом – это  Победа Жизни.