БЕЛАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА
  
   На колени даже новых Максимкиных штанов нашивают - не для теперешней моды - толстые, чуть не шинельного сукна заплаты. Потому что ни один другой материал не выдерживает трения Максимкиных колен об асфальт, о стены, деревья, заборы, лестницы - обо все, что угодно с утра до ночи.
   Максимка - махонького ротсочка эенергичный второклашка. Своей неутомимостью он напоминает часовую пружину. И если бы из Максимки можно было наделать каким-то образом часовых пружин, износу бы не было таким пружинам - и часы ходили бы вечно.
   Вот он стоит, Максимка, посреди двора, вертя головой во все стороны - он опять что-то примдумывает. С ним не соскучишься, это точно. Он всегда чем-то занят.
   Две недели Максимка искал миллион рублей. Искать миллион было легко, потому что везде на улице лежали осенние листья. Под ними миллион долго мог оставаться незамеченным. Да и где же еще лежать миллиону рублей, как не среди осенних, таких разноцветных листьев! Максимка не раз уже находил на улице деньги - когда гривенник, когда рубль, а раз даже нашел пятерку. И если валяется посреди улицы пятерка, то ведь должен же где-то лежать и миллион!
   Если бы Максимку спросили, почему именно миллион, он ответил бы: потому что миллиона хватило бы на все. На мяч, на велосипед, на джинсовый костюм, на электронную игру, на новый телевизор. На мамино зимнее пальто (говорила соседке о нем сто раз), на новую мебель.
   С той поры, как уехал куда-то надолго отец, Максимка на все свои просьбы "купи то, купи это", слышит в ответ:
   -Нету денег.
   -Подожди...
   -Вот скоро буду зарабатывать...
   И что за беда такая - нету денег! Обязательно нужно зарабатывать! Это ж столько ждать! Деньги ведь можно просто найти!
   Надо только поискать хорошенько - никто не занимается этим специально.
   И Максимку все две недели можно было увидеть на улице, где он ходил и ходил, разгребая ногами листья.
   Но вот листопад кончился, листья смели в кучи, кучи уложили в мешки, а мешки увезли. Если бы под ними был миллион, Максимка бы узнал о нем.
   Когда в очередной раз Максимка попросил маму купить велосипед, а мама опять ответила, что нужно подождать, Максимка ждать не согласился. Он сказал, что заработает на велосипед сам.
   У их соседа, поэта, вышла книжка стихов. Поэт пришел домой - Максимка как раз возился с поэтовой маленькой дочкой, Ладой - и с порога еще швырнул в комнату, к люстре, розовую пачку денег. Деньги разлетелсиь по комнате, как осенние листья.
   Поэт поднял Ладку и подбросил ее к потолку.
   -Проси чего хочешь! - крикнул он.
   В тот же день Максимка решил, что будет отныне писать стихи. Он и написал их в тот же день. Вот что он сочинил:
   Я видел рощу золотую,
   Она стояла в октябре.
   Я был тогда еще видь молод,
   Ну а теперь совсем я стар.
   Максимка показал стихотворение поэту, поэт прочитал и похвалил. Он похвалил, но сказал, что детям денег за стихи пока еще не платят, даже за самые хорошие.
   Максимка, конечно, огорчился. Но он из тех людей, что огорчаются ненадолго. Он всегда изобретет что-нибудь еще. Нет велосипеда, и не надо...
   Во дворе есть беседка. Вернее, будет. Пока стоит ее скелет. Максимка достал где-то веревку (наверняка бельевую) привязал один ее конец к шпилю беседки, а на другом сделал петлю. Он встал на скамейку, схватился за веревку, сунул ногу в петлю и оттолкнулся. Он раскачивался, вылетая за пределы беседки, и вокруг неё собиралось все больше мальчишек (его примерно возраста).
   Качели во дворе были, но разве это качели! Они, можно сказать, девчоночьи качели, то есть благополучные и неопасные. То ли дело эти! На них качаешься, рискуя треснуться о стойку. На ннх можно проверить смелость - свою и друга. И это как раз то, что нужно мальчишкам.
   Мальчишки встали в очередь к Максимкиным качелям.
   Шпиль скрипел, беседка потрескивала и покряхтывала.
   И вот подошел черед Эдика, Максимкиного соседа. Он тоже сунул ногу в петлю, оттолкнулся... И на обратном пути ударился о стойку. Упал, его проволокло по грязному полу беседки - Эдик изгваздался, как, наверное, никогда до этого, набил синяк на скуле, на руках ссадины...
   Максимка, чуя плохой конец затеи, полез отвязывать веревку...
   Прибежала Эдикина мама...
   И Максимке попало. А был ли он виноват, скажите?
   Во дворе снег. Он случайно выпал вчера, белее его нет ничего на свете. Завтра снега уже не будет, поэтому им вовсю пользуются сегодня. Максима вынес во двор санки - старые, ржавые, половины планок нет. Он выжимает из санок все, подгоняя их и руками, и ногами, и воплями - и санки его самые быстрые.
   Из подъезда на лыжах показывается Эдик. Лыжи стучат, палки высекают искры. Он ступает на снег, и лыжи разъезжаются. Лыжи новые, Эдик на лыжах впервые.
   -О! - счастливо кричит Максимка. Он бросает санки и бежит к Эдику. - Лыжи! Дай покататься!
   Эдик, еле держась на ногах, сопя и пыхтя, шествует мимо. Чистенький, аккуратненький, на новых лыжах Эдик. Не глядя на Максимку, он сообщает в такт своим неуверенным шагам:
   -Это мне... специально... чтобы я с тобой не играл... купили. Не дам...
   -Ну и не надо! - Максимка в самом деле нисколько не огорчен: взгляд его уже наметил что-то, а в голове мелькнула очередная идея.
   Он мигом составляет трое санок в "поезд", поезд, разогнанный множеством рук, катится далеко, весело - во дворе визг, крики, смех.
   Эдик, взобравшись на горку, съехать боится и с завистью смотрит на "поезд". Максимка о лыжах уже позабыл и не оборачивается в сторону Эдика.
   Эдик наконец решается и делает шаг вперед Его качнуло, он раскорячился - поехал. Одна лыжа тормозит, другую уносит - Эдик шлепается животом на снег. Подниматься он не спешит, словно поняв тщетность своих попыток научиться кататься на лыжах.
   Затем приходит то, что и должно было произойти. Эдик сам предлагает лыжи Максимке и, счастливый, садится на санки в "поезде". Вот он уже весь в снегу, пальто уже расстегнуто, Эдик без шапки, хохочет...
   А Максимка, отдав кому-то вторую лыжу, пытается съехать на одной...
   Открывается окно и на весь двор раздается:
   -Эди-и-к! Эдик! Боже мой!..
   Таков Максимка, человек, которому никогда не бывает - и не может быть! - скучно.
   Однажды я увидел в нашем дворе бой. Это был необыкновенный бой. Спорю на что угодно - никто из вас не догадается придумать такое. Два войска, надев на себя большие картонные коробки из промтоварного магазина, как латы, а маленькие, как шлемы, славно бились на асфальтовой площадке деревянными мечами.
   Максимка, самый маленький и верткий, сражался впереди. Стучали мечи, громыхал под их ударами картон. Максимка вопил:
   -Падай! Падай! Я тебя проткнул!
   Но падать в этом бою никто не собирался. Взрослые не оставливали бойцов - теми были приняты меры предосторожности: в шлемах были проделаны дырки для глаз, а концы мечей притуплены. А что до ссадин на руках, так они мальчишкам не страшны.
   Мужчины-доминошники, зажав в руке костяшки домино, так и не опустили первую кость - они смотрели на битву.
   Среди бойцов был, конечно, и Эдик - я это понял, увидав неподалеку его маму. Маленькая, худенькая, она круглыми от ужаса глазами искала своего Эдика среди одинаковых лат и шлемов. Каждый раз, когда на кого-нибудь обрушивался крепкий удар, она вздрагивала и неуверенно вскрикивала:
   -Эдик!.. Эдик!.. Эдик!..
   Я потом спросил у мальчишек, кто придумал надеть картонные коробки как латы?
   -Кажется, Максимка, - был ответ.
   -Сперва он, а потом и мы тоже, - была поправка к ответу.
  
   Возле Максимки всегда народ. То ли он опять что-то придумал, то ли что-то показывает с таинственным видом (фонарик, например, который "в темноте еще лучше светит"), то ли Максимка рассказывает.
   Рассказывает он так:
   -А вот у нас в Темир-Тау...
   Или еще так:
   -А! Вот у нас в Темир-Тау...
   Я, услыхав как-то Максимкино "Темир-Тау", усмехнулся: "Живет здесь уже третий год, что он там помнит про "Темир-Тау"...
  
   У меня могут спросить, с какой целью я рассказываю о мальчишечьих выдумках-придумках, проделках и проказах, и может ли быть в них хоть какой-то толк для других?
   Есть, и еще какой!
   Только об этом нужно рассказывать подробно.
  
   В это утро мне захотелось уехать.
   Я проснулся в это утро и понял, что я если сегодня куда-нибудь не поеду - хоть куда! ненадолго! во что бы то ни стало! - со мной случится что-то нехорошее. Может быть, я разругаюсь с начальством... Или еще с кем-то... Или вообще уволюсь работы... Или...
   Такое настроение у взрослых бывает. Оно называется "надо сменить обстановку".
   Чаще всего, взрослые так никуда и не уезжают. Их, во-первых, не отпускают на работе.
   Целый день взрослый переживает свое желание уехать. Говорит о нем с приятелями, которым это настроение тоже знакомо. И, наговорившись всласть, отводит, что называется, душу и вечером приходит домой почти в обычном своем состоянии.
   А я - я ходил по квартире, бормоча странное слово "вочтобытонистало". С ним умывался, завтракал, одевался, запирал дверь и спускался по лестнице.
   И все время перебирал в уме города, куда мне хочется поехать.
   Поехать хотелось туда, где я оставил - там какой-то свой день, там - неделю, а там - даже несколько лет жизни. Тот город, надеялся я, вернет мне хоть немного из того, что я в нем оставил. В том, оставленном там и сям, была сегодня нужда.
   Ну и вот, почти уже решив, куда я поеду, и сказав про свою работу "Будь что будет!", я ступил на крыльцо дома, где жил. И в ту же секунду остановился. Потому что на крыльце был нарисован меловой круг, а в середине его написано слово "Кишинев»"*.
   И прямо от крыльца начиналась железная дорога, она - рельсы и частые шпалы поперек - была нарисована мелом на асфальте. Дорога сворачивала в проход между домами и исчезала за поворотом.
   Оказывается, чуть сделав шаг во двор, я очутился на вокзале!
   Оставалось сесть в поезд.
   Так я и сделал. И через мгновение двинулся по белой железной дороге, не зная, куда она меня приведет и чем окончится мое путешествие.
   Через тридцать шагов (а может, через пятьсот километров?) я увидел Киев. Это был меловой кружок, в котором было написано "Киев".
   Я остановился над кругом. Этот город я знал и мне всегда хотелось побывать в нем еще.
   Я стоял над кругом и видел то знакомую улицу, то дом, то блеск широкой реки и далекую желтую полоску пляжа, то брусчатую мостовую... Киев был то летним солнечным, то зимним снежным; передо мной вдруг открывалась дверь в знакомом доме, в прихожей загорался свет и мой друг, удивляясь и улыбаясь, протягивал мне руку...
   Я снова был в Киеве. К нему привела меня белая железная дорога...
   Потом рельсы свернули на мостовую. Они нырнули под автобус, стоящий на улице, - мне пришлось его обойти, - и пролегли (так, кажется, принято говорить о рельсах?) пролегли дальше.
   За автобусом я увидел "Ригу". В Риге я не бывал бывал, Риги я не видал. Не видал, навернео, Ригу и создатель белой железной дороги – он колсил по всей стране и заезжал в те города, от которых где-то или от кого-то слышал.
   И я тогда вспомнил товарища по службе на флоте.
   Его звали Ивар. Он не был похож на других прибалтов, которые стояли на правом фланге роты, - здоровенные, не очень складные, медленно и неправильно, но верно говорящие парни. Ивар не был похож на них - небольшого роста, изящный, быстрый на ум и на слово... Если он возвращался в часть после увольнения подвыпив, он переходил на латышский, бешено сужая глаза... Я повспоминал, стоя над меловым кругом, Ивара и себя заодно, свою службу на море...
   Сразу за Ригой был Львов. Во Львове я боролся на больших юношеских соревнованиях по классической борьбе. Я занял тогда второе место.
   Конечно, я постоял над "Львовом". Мой взгляд бегал по улицам города, похожий, может быть, на солнечного зайчика.
   Второе место... из семнадцати, между прочим. Я проиграл только Зимину, по очкам, и то свалил его под конец, тот еле выкарабкался, а в остальные минуты стойки грубо "оттолкался". А я еще не знал, что "оттолкаться" - тоже прием борьбы...
   Но не это, не второе место (хотя оно тоже важно) было главным тогда.
   На соревнования во Львов меня провожала Она. Та самая, в кого я был впервые и сильно... Я учился в девя...
   -Дядя, скажите, пожалуйста, который час?
   Я оглянулся. На железной дороге стоит мальчишка, локти его прижаты к бокам, он чуфыкает - спускает излишки пара. Он паровоз, поезд и пассажир.
   -Двадцать минут девя...
   -Спасибо!
   Мальчишка зачуфыкал чаще - чуф! чуф! - и поехал; ранец на его спине запрыгал.
   А следующий город был Москва! Москва у нас и позади, и всегда впереди - ведь мы в ней обязательно еще побываем, поэтому я улыбнулся, помахал рукой Москве и поехал дальше, прямо в знакомый мне Петербург, который, конечно, был в десяти шагах.
   В "Петербурге" меня ожидал всего один вечер - но зимний, на катке, разлитом в парке, и песенка меня ждала, которую я там впервые услышал... Я оглянулся и тихонечко ее спел, стоя над меловым кругом, где сейчас расположился каток - не всю, два куплета...
   После Петербурга железная дорога сворачивала к школе.
   Вот оно что!
   Кто-то, какой-то человек. которому скучно просто так, пешком идти в школу, взял да и провел к ней железную дорогу. Белую железную дорогу со множеством шпал. Теперь он ездит туда на поезде! И останавливается в чем-то запомнившихся городах.
   Я свернул к школе. Здесь рельсы заканчивались. Дорога упиралась в круг, а в нем было написано "Темир-Тау".
   -Тим-там! - сказал я. Я теперь знал, кто нарисовал дорогу. Это, конечно, Максимка. Он уже давно в Кишиневе, но о своем Темир-Тау помнит.
   Я стоял над меловым кругом и думал, что Максимкин Темир-Тау значит для него ничуть не меньше, чем для меня мой Львов и другие города, и что семилетний мальчишка тоже кое-что оставил в своем Темир-Тау - то, что ему время от времени остро необходимо.
  
   Я пришел на работу, опоздав минут на сорок, но пришел с такой улыбкой, что начальству и в голову не пришло спрашивать меня об опоздании.
   А спросить об причине улыбки начальство не догадалось.

•    Все описанные  «события» происходили еще при Советском Союзе, в Кишиневе.