Ангелы Белого Дома управляют делами

Глава 1
Леся принесла с кухни табуретку, поставила в угол, выскользнула из тапок и вознеслась. Прямо к иконе с Мадонной. Этот дурацкий золотистый лубок Сережа подарил маме, когда та внезапно ударилась в религию. На картинке, выполненной в традиционном комниновском стиле, действительно была изображена Мадонна. Мадонна Луиз Чикконе – поп-звезда, известная своими шокирующими, а подчас и похабными выходками. Мама подколки не заметила, попросила закрепить под икону полочку и несколько лет исправно молилась в угол на довольную физиономию разудалой певички.
Девять дней назад мамы не стало. На Лесю, два года назад опустившуюся на дно депрессии и чувствующую себя там вполне уютно, это практически не оказало воздействия. Было серо, стало серее. Существуем дальше. Другие считали, что она стойко держится.
Матери только-только исполнилось шестьдесят, но Леся сама себя уговаривала, что это уже приличный возраст, что мама уже пожила и многие ее ровесники ушли еще раньше.
Несмотря на наличие сводных брата с сестрой, поминки Леся организовывала сама. Брат еще в конце девяностых уехал сначала в городок Шахты, в Россию, затем перебрался в Ростов-на-Дону. Писал он редко, звонил всегда на киевский стационарный номер, а после аннексии Крыма перестал звонить вовсе. Леся попыталась отыскать в записной книжке матери его адрес, перебрала старые конверты из выдвижного ящика, но ростовского местонахождения брата не нашла.
Сестрица же в 2015 сорвалась в Польшу, как-то очень быстро там закрепилась, став правой рукой владельца клубничной фермы, забрала мужа с девчонками и оказалась такой занятой, что похороны бывшей мачехи в ее приоритетах очутились далеко не на первом месте.
На девятый день Леся наплевала на блины, кутьи, кисели и прочие церковные каноны и распорядки. Придя утром с Демеевского рынка, она сама себе налила полрюмки водки, выпила, поморщившись, откусила яблоко и пошла убирать с серванта стакан с болезненно выгнувшимся куском бородинского.
Затем, по непонятной логике, вспомнила про икону, пристально и долго смотрела на нее, затем тоскливо и обреченно решила, что хватит.
…На полочке было на удивление мало пыли. Леся потянулась за плоской серебристой свечкой, чуть сдвинула нижнюю часть иконы, та вдруг накренилась, заскользила по полированной поверхности и, крутясь в воздухе, рухнула вниз. Стеклянные брызги красиво сыпанули по полу.
С полминуты Леся тупо глядела сверху на результаты салюта, после решила, что не стоит рисковать и совать ноги в тапки, перешагнула на скрипучую кровать, села, обняла колени и неожиданно для себя завыла по-бабьи, длинно и стыдно.  

***

- Мааам!
- Да, мой ангелочек?
- Почему они так шумят?
- Потому что…
- Потому что Майдан, Варька!
- Сережа! Выключи его вообще, нечего ребенка пугать!
- Леся, ну ты же видишь?! – Сергей показал рукой на экран ноутбука, словно это что-нибудь объясняло.
- Иди тогда на кухню, смотри свой Майдан…
- Мама, что такое Майдан?
- Это песня такая, Солнце. Сейчас я тебе ее спою…
Сережа взял ноутбук с мышкой и встал из-за стола, затем подумал, нагнулся и выдернул шнур из розетки. Похоже, спать он сегодня не собирался.
- Переведи-и-и меняа-а-а через Майда-а-ан, через родное торжище людско-о-о-ое…

Не перевел… У человека тысячи способов умереть. В эти дни, когда незнакомые люди начали один за одним погибать под пулями «Беркута», Сережу невозможно было вынуть из сети. Первые дни он дергался, рвался туда «спасать страну».
- Семью спасай, - жестко сказала Леся. Когда было нужно, она переставала идти на компромиссы и кивать.
- Лесь, ты не понимаешь…
- Нет, Сереж, это ты не понимаешь! У тебя дочери 3 года. Мама болеет. Семью спасай. Только так страну спасешь…
- Ле-е-е-есь…
- Ма-а-а-ам, - внезапно закричала Леся, услышав звяканье чайной ложечки, - скажи ему!
Мама ничего не ответила, но Сереже этого хватило. «Зинпалне», как он ее называл, он никогда не перечил. И Леся незаметно расслабленно выдохнула.
Как же она в эти дни боялась. Криков, фейерверков, коктейлей Молотова, милиции, людей в шарфах и балаклавах, - всего, что делало ее любимый, привычный Киев незнакомым, черным и пугающим.
Зря боялась.
Сережу с Варей банально сбил машиной пьяный технолог кондитерской фабрики «Рошен». Насмерть. В двухстах метрах от дома. Санки остались валяться у бордюра.
И Лесю выключило. Был какой-то суд, в стране менялась власть, людей убивали, на столе ждала неоконченная кандидатская, - все это проходило мимо. Мозг заполнили шуршащие шарики пенопласта. Пш-ш-ш-шш. Белый шум. И только мама, настойчиво требующая внимания и помощи, удерживала Лесю от желанного шага из окна третьего этажа их Белого Дома.

Глава 2

- Ну вот смотри. В Лыбидьской земле, в Хотовской волости Киевского уезда жило-было небольшое село, которое называлось Демеевка. Ручные мануфактуры, крестьянский труд, позже - конная тяга, первые паровые двигатели, все как у всех. В конце шестидесятых годов XIX века сюда проложили железную дорогу, и местечко сразу стало быстро разрастаться. Появился огромный сахарорафинадный завод, несколько промышленных объектов поменьше…
- Ну хоть не с огненного шара начала! А почему Демеевка-то? Тут почти ничего не осталось по твоему профилю!
- Очень просто, Макс! Я положила все столичные объекты, о которых уже писалось, на карту. Вот, видишь? Здесь плотненько, тут вообще все синее, а Демеевка – белое пятно… Есть работы про Барышпольскую синагогу и Свято-Вознесенскую церковь, и все. Больше никто и ничего!
- Хорошо, дальше.
- В 1882 году знаменитый киевский купец-миллионер Андрей Родионов заказал талантливому зодчему Самсону Гершевичу Чиченфельду строительство в Демеевке родовой усадьбы, с каковой задачей старый опытный еврей блестяще справился. Смотри, какие чистые и гармоничные пропорции, какая уравновешенность объемов, какие детали! Видишь этот растреллиевский фасад? В момент строительства напротив будущей усадьбы на улице Казацкой располагалось здание доходного дома мадам Толстых, выполненное в стиле барокко. И Чиченфельд не побрезговал плодами другого архитектора и повторил отельные элементы, создав на улице единый ансамбль. К сожалению, в начале 20-х годов соседний дом был разрушен.
- Ну да, затейливо…
- Здесь на фото не виден очень претенциозный курдонер, но зато, смотри, какие филенчатые двери, эркеры над атлантами, какие кариатиды на лоджии, лепные цветы, просто три этажа сплошного писка!
- Это старое фото или вся эта красота и сейчас еще жива?
- Пока я раскопала, что в 1921 году часть здания отдали на баланс киевского ГУБОНО и там располагался детский сад. Советские детки забрали себе парадный вестибюль, гардеробную, каминную, аванзал, приёмную, кабинет самого Родионова, диванную, малую гостиную, бильярдную и парадную столовую, - в общем, весь первый этаж. Остатки семьи бедного владельца загнали на третий этаж, и они были вынуждены заходить к себе домой через черный ход.
- Ну, это стандартная ситуация для того времени.
- Но не очень стандартно, что потомки купца 1-й гильдии и старосты церковного прихода Андрея Матвеевича Родионова по-прежнему живут в этом доме!
- Ишь ты!
- Да! И через них я хочу подать всю историю. Историю Белого Дома!

Глава 3

Первое стеклышко Леся обнаружила еще в коридоре. Непонятно было, как оно умудрилось при закрытых дверях проскочить на такое расстояние. Пришлось начать мести прямо от коврика.
Добравшись до испорченной иконы, Леся аккуратно приподняла за угол перекосившуюся рамку и встряхнула ее. На пол с легким перестуком высыпалось несколько странных предметов. Небольшая, но тяжелая картинка с фигурками мужчины и женщины упала изображением вверх. Воспоминание резким щелчком ворвалось в мозг: Леся сидит на прикроватной тумбочке, держа в руках дурацкую металлическую заводную жабу, а на самой кровати полулежит мать в ситцевом халате и разворачивает сложенный квадратом черный платок. В платке - полиэтиленовый пакет, внутри которого завернутая в газетку та самая иконка. Муромские чудотворцы, святые Петр и Феврония.
- Это ж надо! – вяло удивилась Леся. Мать-то была не так плоха! И не поддельной Мадонне она молилась все эти годы, а самым известным покровителям семьи и брака, писанным, как минимум, век назад.
Может, и деменция ее была притворством?! Как-то, вернувшись домой, Леся обнаружила полную ванну воды, в которой плавали невнятные ошметки.
– Сухарик мочила, - ответила мать на немой вопрос.
В другой раз в период ремиссии Леся попросила мать начистить картошки, пока она сбегает в магазин. Мама почистила всю, что была в доме. Ведро с горкой.
А сколько раз Леся ловила ее по городу, не помнящую, как ее звать и где живет. Благо, какое-то шестое чувство каждый раз приводило мать на автовокзал, где она усаживалась в автобус Киев-Черкассы и ждала, пока ее во время проверки билетов в очередной раз не выведет водитель. Случалось даже, что вокзальный инспектор патрульной службы Евгений Антонян, безответно положивший на Лесю глаз, зная время Лесиного возвращения с работы, самостоятельно привозил мать домой. Да нет, такого количества дурацких ситуаций не придумаешь и не сыграешь…
Леся присела на табурет и вынула из кучки стекла остальное.
Сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку содержал странный список, накорябанный несколькими почерками. Похоже, это были члены их семьи, но отобранные каким-то непонятным образом.

Родионов Андрей Матвеевич
Родионов Михаил Сергеевич
Родионова Валентина Матвеевна
Родионов Владимир Михайлович
Родионов Виктор Владимирович
Родионова Зинаида Павловна
Родионова Варвара Сергеевна

Логика писавшего не поддавалась объяснению. Прежде всего, Леся пожала плечами на Варвару Сергеевну. Ее имя было написано явно маминым почерком. Варечка, ее ангелочек, по всем документам была Сушко, как и Сережа, как и она сама. Либо у мамы все перепуталось, либо в их родне была еще одна Варвара Сергеевна, о которой Леся ничего не знает.  Пожалуй, с этим можно было бы разобраться, но навалившаяся невероятная усталость заставила Лесю отложить веник, забраться с ногами на кровать и закрыть глаза…

Глава 4

Андрей Матвеевич знал, что его боятся. Характер он имел властный и твердый, без работы сидеть не мог ни минуты, но и других заставлял ломить по полной, «на всю длину». Племяш Аркашка как-то под вечер так и сказал ему в сердцах, утирая пот со лба: - Тиран ты, дядь Андрей! Я бы послал тебя куда подальше, если бы не видел, что сам ты за троих в плуг впрягаешься!
Трижды в родной Умани Андрея Матевеевича избирали представителем уездного земства, кроме того был он и старостой церковного прихода.
Ходили слухи, что его дед выиграл в карты часть состояния у самого Ежи Потоцкого, но подтверждений этому не было. Сколько он помнил, у отца была всего лишь большая лавка, где тот торговал чаем и другими колониальными товарами.
Когда, достигнув положенного возраста, за конторку встал сам Андрей Матвеевич, лавки ему показалось мало. Через пару лет он торговал всем, чем придется, с греками, армянами, евреями. Еще через три года он создал кредитное сообщество, а позже и первый частный торговый банк.
Из множества наставлений отца Андрей Матвеевич четко усвоил парочку самых важных: прейскурант товаров должен быть широк, а яйца должны лежать в разных корзинах.
Через несколько лет фамилия Родионов стала известна далеко за пределами уезда. К тридцати годам владелец галантерейной мануфактуры, небольшой винодельни, маслодельного и кирпичного заводов, процветающего банка с низкими ставками, Андрей Матвеевич по влиятельности и респектабельности переплюнул многих знатных уманских евреев. Но и этого ему показалось мало.
Однажды, в июле 1881 года, приехав по торговым делам в Киев, промышленник, фабрикант и свежий миллионер встретил в доме графа Аксенова остановившуюся там проездом пятнадцатилетнюю Екатерину Уразову, дальнюю родственницу графа, – и… потерял голову.
Человек, взглядом усмирявший любые протесты наемных рабочих, и шумную толпу чернявых цыган вместе с их лошадьми, стоял и не мог промолвить ни слова.
Через день промышленник пришел к графу и напрямую выразил свои намерения сделать Екатерину невестой.
- Андрей Матевеевич, голубчик, что же вы без свахи?! – удивился граф.
- Вы же знаете, Павел Юрьевич, я, почитай, три года в Польше провел, а там устроительницы браков не в обычае.  
- Ну… Я вас очень ценю и с удовольствием приму как родственника, но все же я бы на вашем месте годик погодил. Мы же с вами не крестьяне - до срока жениться, а прежний император зря указы не издавал! Хотите, я пока ее папеньке в Харьков отпишу?! Или в августе сами съездите посвататься, когда она домой вернется?
- Она вам здесь в тягость? – не очень вежливо спросил Родионов.
- Ну что вы! Киев Катеньке нравится, место в усадьбе есть…
- Не сочтете за обиду, если я вам оплачу ее содержание в этот год?!
- Андрей Матвеевич… - граф на мгновение замялся, - денег я у вас, конечно же, не возьму… А вот от легкой повозки в подарок не откажусь. Чтобы Катеньке не приходилось ваньками пользоваться…

***

На следующее утро Андрей Матвееич встал в прекрасном настроении, не пожалел восьмидесяти копеек на пароконного извозчика и отправился на Бибиковский бульвар еще по одному делу. Несколько лет назад по этому адресу уехал жить мастер Тимофей Болотников, помогавший ему когда-то отладить технологию производства кирпича. Столичный Эйсмановский завод привлек Тимофея заработками, каких не было в провинциальной Умани. Теперь промышленник хотел спросить у мастера совета по исхудившемуся глиняному карьеру. Порода там пошла средней пластичности, а где и вовсе тощая, для кирпича не годная.
Двери в мастерскую были распахнуты, но самого Тимохи не было. В углу молодой парень ритмично бросал об пол ком шамотной глины.
- Как звать? – с места спытал фабрикант.
- Михайлом, - через плечо ответил юноша, но не развернулся. Гордый.
Андрей Матвеевич подошел ближе и увидел на верстаке цветок. Нежнейшую озерную лилию, вылепленную с удивительным мастерством. Он смотрел на нее так долго, что Михайло приостановил свои шлепки.
- Что?!
- Дом!
- Не понял?!
- Это будет дом! – Андрей Матвеевич прозрел. Он не потратит год ожидания сватовства впустую! Он возведет усадьбу. В три этажа. Ей нравится Киев? Значит, дом будет в Киеве! И все этажи будут в таких цветах!
- А скульптуру сваять сможешь?
- Смотря какую!
- Девушку на доме. Я портрет достану.
- Кариатиду?!
- Екатерину!
Хлопец засмеялся:
- Смогу!

***

У Андрея Матвеевича не было времени ехать в свататься Харьков. Да и в Киев, откровенно говоря, ездить часу не было тоже, но тут нежданно повезло. Тимофей посоветовал какого-то невероятно древнего иудейского зодчего, который, казалось, вот-вот треснет и рассыплется, однако внешняя ветхость не помешала архитектору моментально ухватить суть родионовской затеи.
В Киеве уже начиналась строительная горячка, и упрямый и своенравный старик чуть ли не силком заставил Родионова возводить усадьбу за «Новым строением» - в Демеевке.
Позже оказалось, что у матери Самсона Гершевича в этом селе домик, и он логично рассчитывал, что миллионер озаботится развитием канализации и водопроводной сети для своей усадьбы, а значит, почти забесплатно часть удобств достанется и ему. Андрей Матвеевич гораздо более, чем этой невинной хитростью, был поражен фактом, что у древнего старика еще жива мать.
Самсон Гершевич сам нашел строителей, сам приобрел материалы, причем умудрился сбить цену настолько, что, спустя месяц, Родионов прекратил его контролировать. И только на кандидатуре скульптора пришлось настоять. Им стал тимохинский Михайло.
За все время строительства Андрей Матвеевич наезжал в Киев пару десятков раз, с трудом вырываясь из густого потока забот. Это заставило его всерьез задуматься о надежных заместителях. Ведь когда появятся дети, то времени станет еще меньше. Дети? Он подумал о детях?!
Екатерина Алексеевна знала о его далеко идущих планах, но при встречах на квартире у графа этого знания никак не выказывала.
Промышленник нервничал. До июня оставалось совсем немного, из-за зимы многие работы пришлось в буквальном смысле заморозить, и фасад еще сиял пустыми стенами. А в июне у юной Уразовой был день рождения.

***
В Петров пост, шестого числа Андрей Матвеевич подкатил к усадьбе графа, лично управляя бричкой. Бросив ее возле левого флигеля, он метнулся на звук веселья и очень удачно наткнулся в повети на будущую невесту.
- Екатерина Алексеевна, у меня к вам дело!
- Ох, - только и выдохнула девица.
- Пойдемте!
На дне двуколки стояла коробка, набитая соломой.
- Мне очень любопытно, понравится ли вам!
- Что это?!
- Посмотрите!
Катерина принялась разгребать солому, пока не наткнулась на ту самую лилию, что купец когда-то увидел на столе у Михайло.
- Ух ты, - совершенно по-детски восторженно вскрикнула она, и сама засмущалась от своей реакции,  - Это восхитительно!
- Вам, правда, нравится?!
- Очень!
- Тогда поехали! Сейчас же!
Как раз в этот момент, заслышав шум, на балкончик с балюстрадой вышел граф.
- Андрей Матвеевич! Как вы вовремя! Там Алеша приехал!
- Дайте руку! - промышленник мягко, но сильно потянул девицу на бричку, кинув в сторону хозяина дома короткое «Позже!», лихо щелкнул поводьями. И лишь когда Екатерина, растерянно оглянувшись, воскликнула «Папенька!», он понял, о каком Алеше шла речь. Называется, посватался,.

Немного успокоившись, Родинов пустил лошадь рысью и, как всегда с ним случалось при девушке, нырнул в немоту. Катерина тоже молча смотрела в его спину.
- Простите, что я вас так украл, - полуобернулся он. - У меня для вас подарок, Екатерина Алексеевна.
Заметив, что она бросила взгляд на ящик, добавил:
- Нет-нет, не этот. Это только часть. Потерпите немного.
Отчего-то он вдруг испугался. Запал и кураж внезапно схлопнулись до размера пуговицы. Он жалел, что не захватил в бричку кого-то еще, чтобы не компрометировать юную девицу. Начал мучиться, что не нравится ей. А Катерина глядела спокойно и понимающе, словно это ей четвертый десяток, а шестнадцать – ему. Поездка получилась довольно молчаливой.
Наконец бричку затрясло на брусчатке. Значит, уже близко.
- Перебирайтесь сюда! – он похлопал по сидению рядом с собой и, когда Екатерина пересела, указующе поднял руку.
- Вот!
Девушка непонимающе взглянула на дом, затем на него, но не произнесла ни слова. Андрей Матвеевич немного придержал поводья, позволяя Екатерине неспешно разглядывать все разворачивающиеся детали парадного фасада.
Екатерина смотрела внимательно и напряженно, пока не увидела фигуры кариатид. В ее глазах промелькнуло узнавание, громко ахнув, она зажала рот двумя руками и только переводила взгляд с собственного лепного изображения на купца и обратно.
- Тебе нравится? - от волнения купец перешел на «ты».
- Очень! – восторженно отозвалась девушка.
-Тпру!!! Тогда, вот, держи! – перегнувшись, Андрей Матвеевич достал из ящика лилию, - Это последняя деталь.
Он помог Екатерине спуститься с брички.
- Михайло! – громко и радостно закричал промышленник, забыв былую растерянность, - Шликер готов?!
- Конечно!
- Тогда крепите!
И лишь дождавшись, когда мастер принял из рук у Екатерины цветок, намазал на нее раствор, поднялся на стремянке наверх, где лилия плотно встала на предназначенное ей место, негромко промолвил:
- Это твой дом, родная!!!

Глава 5

Зима билась до последнего. Леся вышла на улицу и подняла лицо вверх, недовольно сморщив нос. Небо было тяжелым и грязно-серым. Голые ветви деревьев раскачивало ветром. Картина Репина «Свинец и макароны».
Раньше на рынок всегда ходил Сережа, поясняя, что женщина – не лошадь, грузы таскать не должна. Теперь же рюкзак за плечами стал ее привычным атрибутом. Предстояло еще научиться набирать продуктов меньше, чем раньше, и перестать покупать карамельки, которые так обожала мама. Леся сладкого не любила.
Столица заглатывала Демеевку, как питон хомячка. Высотки, наползающие со всех сторон, должны были бы радовать прогрессом и развитием. Город разрастался вширь и вверх, но Лесе было жалко домиков исчезающего частного сектора, где она выросла.
На обратном пути, войдя в полутемный подъезд Белого Дома, Леся привычным жестом сунула пальцы в почтовый ящик, не ожидая там что-то найти, но рука наткнулась на жесткий конверт. Пришлось выискивать в связке ключей самый крохотный – от почты – и открывать замок.
Письмо было адресовано матери.
“Уважаемая Зинаида Павловна!
Меня зовут Александра Поликарпова, я журналист и историк. В рамках проекта, который я в настоящее время готовлю, в круг моих интересов попала история семейства Родионовых.
Я сумела в некоторой степени проследить жизненный путь четверых ваших родственников (или, возможно, однофамильцев). С удовольствием поделюсь с вами этими сведениями и буду очень рада, если вы расскажете мне какие-либо дополнительные подробности о них или о других членах вашей семьи.
Понимаю, что в вашем возрасте ходить уже не просто, готова приехать к вам сама в удобное для вас время и место.
С уважением,
Саша”
Ниже стоял киевстаровский телефон.
- Сволочи, - равнодушно подумала Леся, заподозрив в авторе письма очередного мошенника из тех, кто жаждет, в лучшем случае, втюхать старикам пылесос, а в худшем – переписать на себя их квартиру в готовящемся под снос доме.

Глава 6

Мишка забрался на столб Думской площади и громко свистел. Это был лучший способ выразить переполнявшие его эмоции.
Столько народу он не видел даже во время крестного хода, причем, если приход был весь смурной, хоть и нарядный, то эти люди задорно ругались, смеялись, что-то кричали, в общем, на площади царила чудесная суета! Темка сказал: «Манифестация!»
Артемка Лопухин с Пятигорки, который с марта 1916-го заделался его закадычным приятелем, все время находил какое-то веселье и таскал его с собой. За этот год Мишка узнал Киев лучше, чем за прежние шесть лет своей жизни.
Мама всякий раз ругалась, что его не дозваться даже с третьего этажа, но давеча, третьего дня, Мишка слышал, как дед за завтраком веско уронил: «Нет лучшего способа научить ребенка самостоятельности, чем выпустить его на улицу. Главное, чтобы он не впускал улицу в себя».
А как тут не впускать?! Здорово же!  
- Михаил Сергеевич!? – среди гвалта Миша не сразу понял, что зовут его.
Стоявшая внизу гувернантка Клеопатра Францевна всплескивала руками. Между собой дети ее звали просто Каля, потому что «она сама еще ребенок, хоть и с цыцками». Так Остап Васильевич успокаивал их камер-фрау, когда та возмущалась, что он засматривается на юную девицу.  
- Михаил Сергеевич, слезайте немедленно! Это небезопасно! Что вы вообще здесь делаете?!
Мишка, пару раз перехватившись по-обезьяньи, спрыгнул на брусчатку.
- А вы что, Клеопатра Францевна?! –  он поглубже натянул боярку на уши.
- Я здесь с …, - Каля на мгновенье замялась, - с женихом!
Мишке очень хотелось посмотреть на жениха, но внезапно откуда-то выскочил Темка.
- Драсьте, - он смешно втянул голову в плечи, приветствуя Калю, но шапки не снял. – Все, Мишка, помчали!
Пробежав два квартала, мальчишки кое-как умостились вдвоем на колбасу электрического трамвая, и запыхавшийся Темка пояснил:
- Мне батя сказал в три пополудни у скобяного ждать, а еще за тележкой заскочить надо!
- А что там, в скобяном?!
- Да много что! Батя прируб снес, новый делать будем. А вуйко коня не дает, говорит, до Благовещения самому нужен. Так что теперь я - лошадь, - и Темка заливисто расхохотался…

***

Судя по рессорной бричке, стоявшей у входа в усадьбу, к деду снова кто-то приехал. Деда – Андрея Матвеевича Родионова - в Демеевке знали все. Гласный в составе городской управы и член совета Городского общества взаимного кредита, дед вместе с Рудольфом Федоровичем Раузером оплатил возведение Вознесенской церкви, а потом, с Симеоном Травкиным, ее перестраивал, помогая демеевскому батюшке бороться с окаянной штундой. Из-за этих, как говорила баба, «дедовских фантазий» подросший Темка теперь ходил в церковно-приходскую школу, где изучал грамоту. А Мишка учился прямо в усадьбе. Дед так сказал. Его все слушали и боялись. Говорят, что даже папа боялся, пока не уехал. А Мишка не боялся!

***

Дед сидел и чаевничал в малой гостиной с дядей Ефремом. Точнее, чай уже пил только дядька, а дед, пересевши в кресло, взял в руки свою любимую «носогрейку» - короткую люльку. Мишке очень нравился запах только-только разожженной махорки, когда клубы дыма еще округлы и загадочны.
- Потому что это шанс! - горячился Ефрем Андреевич. – Именно сейчас нужно действовать. Национальные притязания украинцев – единственное, что способно избавить нас от империи.
- Да-да… Иди вон, лозунг на трамвайное депо повесь! Или за Ефимовскую фабрику прогуляйся, памятник Александру-III с пьедестала скинь, все варвары с этого начинают. Столыпина ж вам мало было повесить?
- Папа, ну это причем здесь?! Ответственность за страну…
- Ответственность? – дед внезапно рыкнул так, что Мишка замер на входе. – Расскажи про ответственность, вон, его папаше! – старик ткнул загубником в мишкину сторону. С характеристиками и эпитетами он никогда «не миндальничал», как говорила бабушка.
- Страну они спасать собрались! Ответственность с семьи начинается, Охримушка. С семь-и! Дети сыты, жена любима, в доме тепло? Отлично, шагай шире! У соседа все в порядке? Лошади не дохнут, телега не скрипит? Дальше смотри! В селище храм есть? Школяры – твоих соседей детки – грамоту знают?! Предводитель дворянства - честный, местный голова - не ворует? Вокруг себя порядок наведи, за окружение возьми ответственность! Так страну спасешь! - дед махнул широкой ладонью, пару раз пыхнул трубкой и снова кивнул на Мишку, - а то сбегут в Петербурги великие дела творить, а нам тут с маленькими разбирайся…
Мишке очень хотелось сказать, что он не маленький, но он не был уверен, что речь идет о нем. Отца он видел три раза и не успел понять, добрый он или сердитый, веселый или серьезный. То, что он слышал о родителе от деда, в основном было не очень приятно.
Мамка умерла его – Мишки – родами, и отец, побродив какое-то время по Белому Дому, неожиданно уехал в Санкт-Петербург, где сдал экзамен по программе для вольноопределяющихся второго разряда и вскоре стал субалтерн-офицером фельдъегерского корпуса. Теперь он служил императору и писал письма с Фонтанки.
Вернее, видимо, уже не служил…
Неожиданно дед снова вскинулся.
- Тоже мне, спаситель! Вещи-то упаковал уже? Или теперь, когда царь отрекся, не поедешь?
Дядя Ефрем с супругой и дочкой Софьей уже несколько месяцев собирались навсегда уезжать к дядь Ефремову тестю – загадочному Лехославу Ковальчику на реку Сан, в качающийся между государствами город Перемышль. Ефрем Андреевич отчего-то считал, что в Киеве у него «не складывается», хотя карьера шла вверх и все было ладно. Вероятнее всего, движителем этих потенциальных изменений была тетя Катаржина, которая с первых дней не захотела жить в Белом Доме и заставляла дядю Ефрема искать съемное жилье.
Сам дед никогда и никуда уезжать не собирался.
- Пустил грибницу, - говорил он, - До Байкова кладбища тут буду.
Бабушка рассказывала, что первые годы после женитьбы они часто мотались между Уманью и Киевом, и Мишка даже смутно помнил, что и его самого как-то давным-давно – пару лет назад - возили в этот город. Был там осенний парк, множество хасидов и щипучие, злые гуси во дворе.
- Это мой дом! – емко говорил дед. И добавлял, чуть погодя, - А я – его!

***

Мишка висел над пропастью. Вернее, конечно, ему казалось, что над пропастью. На самом деле, Мишка знал, что до земли не больше двух саженей, и ровно под ним - газон с бабушкиной любимой сиренью. Повернуть голову, чтобы посмотреть вниз он не мог, но даже при взгляде вбок у него перехватывало дыхание и сердце трепыхалось, как птичий хвост.
За год после первой манифестации в Киеве Мишка насмотрелся всякого, видел и немцев в смешных касках, и совсем уже грязных и вонючих мужиков, и раненных в кровавых повязках.
Сначала говорили о создании центральной Рады во главе с Грушевским, потом прошел слух, что власть взяли большевики, затем, - что в городе встали лагерем военные от временного правительства.
Когда начали стрелять, Мишка оказался под домашним арестом, но все равно иногда сбегал. Впрочем, чаще к нему приходил Темка и пересказывал новости. Однажды даже принес настоящий патрон и несколько гильз.
Вторую половину мая восемнадцатого года Мишка проболел. Поперву он сидел у окна и смотрел, как над балконом между балкой и пилястрой ластивка складывает гнездо, потом интерес пропал. Лишь изредка приоткрывал балконную дверь и слушал, не раздастся ли тонкий писк, возвещающий, что уже появились птенцы.
Сегодня мелкий черный воронок выпал из гнезда и поскребся по балконному полу за балясины балюстрады. Тут уже Мишке пришлось перелазить через перила и становиться спасателем. Он еще даже толком не наклонился, чтобы подцепить мелкого дурачка, как вот уже болтается, успев только обнять круглый столбик, и холодеет, ощущая, как кончаются силы.
Сквозь гул в ушах Мишка услышал звуки, а потом, скосив глаза, увидел внизу дедову удаляющуюся спину.
- Де-е-еда, - он хотел закричать, а в итоге глухо прошептал.
Но дед услышал. Обернулся, поднял голову и тут же рванулся на газон, протягивая руки.
- Набор костей и прокуреный коготь! – когда дед сердился на Мишку, он всегда его так называл. – Стрыбай!
И Мишка разжал руки.
Судя по тому, что лоб у деда оказался в земле, они все-таки упали. Правую руку дед не поднимал, после мишкиного полета что-то в ней явно не заладилось, но сквозь вечный прищур было не понятно, больно ему или нет. Левой рукой дед подхватил Мишку под зад, приподнял и понес. Мишка хотел было расплакаться, но Андрей Матвеевич это почуял и остановил слезы скупым «Ну-ка!».
Поры на лице у деда были крупными, брови лохматились во все стороны, а в носу росли волоски.
- Катюша, - дед увидел бабушку, - Давай-ка, возьми его!
И тут же, громче, - Петро, дерни-ка мне руку, плечо выбил!
Раздавать указания он любил и умел.
Через минуту, когда бабушка отряхивала Мишке штаны и рубаху, дед крупными шагами пересекал аванзал. Для него инцидент был исчерпан.
- Как произошло? - спытал, уже почти пройдя мимо.
- Птенца спасал.
Дед резко остановился.
- Спас?!
Мишка не ответил, лишь помотал головой, глядя большими глазами снизу-вверх.
- Тогда почему ты здесь?
Дед расстегнул ремень, и Мишка на мгновение даже испугался. Его никогда не пороли, но Темка частенько приходил с лиловыми разводами на спине и мягком месте.
- На, сначала пристегнись, потом лезь. Я покажу как.
Через десять минут, когда подсаженный дедом Мишка кое-как запихнул птенца назад в гнездышко, они сидели в гостиной и пили чай.
- Никогда, никогда, - внушал дед, - не останавливайся после первого раза. Не получилось – пробуй еще раз. Упал – вставай!
Дед нечасто находил время для того, чтобы поговорить с внуком. Мишка готов был спрашивать и слушать что угодно, лишь бы продлить эти шершавые теплые мгновения общения.
- А ты падал?
- Ясно, лошадь, раз рога! Тысячу раз! И вставал. Поднимает тебя не упрямство, не злость и не мозги. Поднимает воля! А волю можно тренировать! Через «не могу».
Дед поерзал на месте, достал из-под себя чайную ложечку, недоуменно посмотрел на нее и положил на стол.
- Победителями, Михаил, выходят не самые умные и не самые сильные. А самые упертые! Волевые! Те, кто поднимаются снова и снова.
Деда взглянул на часы и, по мнению Мишки, совсем нелогично завершил разговор:
- Так что давай! Иди учи немецкий! Вон уже Клеопатра Францевна бухшрайбеном машет…

***

- Падать и вставать. Падать и вставать. – Мишка все думал и думал эту мысль, пока однажды не оказался с Темкой на столичном турнире по французской борьбе, которую дед отчего-то назвал греко-римской. Надо же, сколько географии в простом спорте…
С первых же бросков Мишка понял: вот то, что ему нужно!

***

Сколько раз за пару лет в Киеве менялась власть, Мишка сбился со счета. Точно больше десяти. Дядя Ефрем все-таки уехал в свою Польшу, письма от отца приходить перестали.
21 февраля 1920 года в филенчатую дверь что есть силы забарабанили. Дед с дядей Аркадием катали шары в бильярдной, а Мишка был рядом и открыл, ничуть не испугавшись грохота. Шума в последнее время было много.
За дверью стояла толпа. Мужики. Некоторых Мишка видел по улице, других не знал вовсе. Во втором ряду, насупившись, стоял Темкин батя.
- Деда зови, - буркнули из тулупов.
Дед вышел в хорошем настроении, но сразу все понял.
- И что вам?!
- Мы… комитет бедноты.
- Да вижу, что не фребелевских бонн воспитанники…
Мужики помялись, пока в задних рядах кто-то не набрался смелости.
- А ты куркуль!
- Я те зубы щас выбью, - негромко, но очень емко промолвил дед, - А ну, выйди сюда!
- Матвеевич, - Темкин батя выдвинулся вперед, - Мы тебя за твои дела уважаем, но мы ведь не от себя говорить пришли…
- А от кого, Кузьма?! У тебя-то хоть дело есть, а кто эти рожи? Куркуля нашли! Не я ли вам всю улицу замостил, босота?! В грязи по колено сто лет елозили, дерьмом сморкались!
Мишке казалось, что таким тоном мужиков не успокоить. Впрочем, те бычились, но молчали.
- Пацанва ваша буквы узнала отчего, рожи?! Не оттого ли, что Родионов пристройку к церкви сделал?! Комитет бедноты! Я, думаешь, не знаю, чего они ждут, Кузьма? Когда меня выведут, а они в дом ворвутся и зеркала по хатам потащат!
По лестнице мягко и неслышно спустилась бабушка и встала рядом с дедом. Дядя Аркадий вышел еще раньше и стоял, опершись на кресло.
- Мы за идею, Андрей Матвеевич! – не очень уверенно пояснил Кузьма.
- Какую идею?! – дед аж взвился петухом. - Хоть бы у одного была позиция, я бы руку пожал и сказал: входи! У вас, у демеевских, только одна идея, - чтобы вас не трогали! Чхать вам на Универсалы, большевиков, царя. Лишь бы от вас отстали! Чтобы вы и дальше могли ничего не делать.
Внезапно дед увидел в толпе движение и метнулся туда.
- Во! Я вижу, вы даже маузер прихватили! Молодцы! Ну, к кулаку ж пришли! Так я чего вам скажу, комбедовцы. Я! Только я буду решать, что с моим домом делать! И я решил! Завтра первый этаж под лазарет отдам! Или нет, в Наркомпрос пойду! Студенты – вот что нужно вашему сброду…
Мужики сгруппировались поплотнее, и Мишка уже ощутил страшное, но тут…
- Дядя Андре-е-е-ей! – Темка верещал, как на пожаре. Через мгновение он влетел в гостиную и увидел отца.
- Батя! Там церковь горит!
Оказалось, и правда, пожар.
Мужики ломанулись из дома, а дед закричал:
- Стой, Кузьма! Коня бери! У Одиницы бадьи пятиведерные! Свяжешь по две!
Темкин тятя часто закивал.
- А я сейчас Арапа запрягу! Аркадий, будешь нужен! Петро, выкатывай бочки!

Глава 7

Второе письмо Леся получила в пятницу. Конверт был плотным и пухлым. В тетрадный листок была вложена пачка ксерокопий, а сам текст написан от руки. Высказывают таким образом уважение старому человеку? Леся уже и забыла, когда сама писала ручкой.
«Здравствуйте, Зинаида Павловна!
Отправляю вам ксеропопию своего паспорта и некоторую информацию по вашим родственникам, которую мне удалось достать. Очень надеюсь на вашу помощь!
С уважением,
Саша».
И снова телефон.

Первой копией была потрепанная красноармейская книжка с печатью и звездочкой с серпом и молотом в центре. Откуда, интересно, Саша ее взяла?
На лицевой стороне с большим трудом читалась размытая чернильная надпись: "В настоящей книге вложено (неразборчиво) на 6 (шести) листах. Начштаба 100 (неразборчиво) ОБС гв.капитан Киселев".
Имени красноармейца Леся не нашла. В месте рождения и постоянного жительства был мелким почерком вписан их нынешний адрес.
Кроме этого, Леся узнала, что боец присягу принял 28.06.1941, а также, что он был привит от оспы и еще чего-то невразумительного, что вещевое имущество его состояло из ремня поясного, ремня брючного и ранца (вещмешка), а военное имущество составляли карабин за таким-то номером и противогаз.
Очередная страничка сообщила ей, что рост у солдата был 4, шинель 4, шапка, фуражка и пилотка - 56, сапоги, ботинки - 43, рубаха летняя, шаровары летние, шаровары суконные и белье - 4.
Разбираться во множественных закорючках между печатями она не стала, отложила на потом. И только на последнем листке обнаружила имя и год рождения: Родионов Михаил Сергеевич, 1910.
Интересно, - подумала Леся, - если книжка красноармейца лежит не дома, а в каких-нибудь архивах, означает ли это, что домой он не вернулся?

***

- Алло! Здравствуйте! Это Родионова!
- Ой, добрый день, - на том конце трубки замялись, скорее всего, искали в записях имя собеседника, - Зинаида Павловна. Спасибо, что позвонили! Если хотите, я вас перенабе…
- Это не Зинаида Павловна.
Трубка замолчала.
- И… чисто технически, я уже и не Родионова.
- Простите, я не совсем поняла, можете погромче повторить?
- Я Леся Сушко. В девичестве Родионова. Зинаида Павловна была моей матерью…
- Была?!
- Мама умерла две недели назад.
- Простите… В паспортном столе мне не сказали. Ну да, я же была там в позапрошлом месяце.
- Почему они вообще вам информацию дали?
- Коробка «Вечернего Киева».
- Ясно. Что вы хотите?
Леся говорила устало и немного раздраженно. С той стороны это явно понимали. Конечно! Такое горе случилось. А горе не случилось. Горе тут живет.
- Может быть, вам неудобно говорить?!
- Если бы неудобно, я б не звонила.
- Ах, ну да! Это ж вы…
- Так что?
- Историю. Может, письма. Какие-то документы. Нужна любая фактура.
Девушка внезапно замолчала, похоже смутившись, что использовала такое равнодушное, профессиональное слово. Как будто политик назвал собеседника электоратом.
- Я не уверена, что… - тут Леся вспомнила, - У вас Вайбер есть?
- Конечно!
- Я вам сейчас пришлю список фамилий. Достался от матери. Я там не всех знаю, а у некоторых фамилии уже поменялись, но, может, он вам поможет. Письма? Знаете, мне надо кое-что проверить. Я вас наберу...

***

Озарение, пришедшее к Лесе в этом разговоре, высветило светило в ее памяти то, как дед, Владимир Михайлович Родионов, время от времени собирал и стаскивал ненужные вещи «на чердак». Случалось это крайне редко, при ней, пожалуй, не больше пары раз, но Леся вспомнила приставную лестницу, притаскиваемую откуда-то с улицы, тяжеленную западню, плотно прикрывавшую выход под крышу и даже запах прогретого металла.
Все потолки после свадьбы Сережа заштукатурил и покрыл водоэмульсионкой, поэтому люк, ведущий на чердак еще предстояло найти. Но Леся примерно помнила, где искать и радовалась, что это не спальня, где они установили натяжные потолки. Их бы она из-за такой мелочи, как память о детских годах, демонтировать не стала.
Вчера вместе с письмом Леся получила квитанции за ЖКХ и, по-хорошему, нужно было идти платить за квартиру, но видеть человеческие лица и слушать на почте раздраженные старушечьи голоса было выше ее сил. Чердак – идеальный повод остаться дома.
Конечно же, лестницы она никакой не найдет, но голь на выдумку хитра. Леся хорошенько смочила пол и протиснулась между стенкой и черным шифоньером на гнутых ножках. Уперлась, напряглась и чудовищный шкаф поддался, сдвинулся. Дальше стало легче, можно было включить ноги, мышцы которых, это Леся где-то читала, самые сильные.
Порывшись в Сережиных инструментах, она выудила огромную отвертку, молоток и какую-то полезную штуку, которой выбивают дырки в деревяшках – Леся никак не могла запомнить, стамеска это или зубило. Притащив из зала кожаное кресло, Леся использовала его спинку, как последнюю ступеньку и забралась на шифоньер. С детства этого не делала. Раньше мама хранила здесь елочные игрушки в коробках и фанерные фигурки для домашнего кукольного театра. Сейчас здесь жила только пыль.
При простукивании потолка легко обнаружилось место, которое звучало по-другому. Через 10 минут Леся знала размеры и контуры люка. Через 20 минут, взглянув вниз, Леся пожалела, что вообще затеяла всю эту возню – пол и мебель напоминали комнату из Булгаковского музея – все в белой муке и кусках штукатурки, к тому же глаза и нос были забиты мерзкой пылью.
Мама часто повторяла стишок «орешек знаний тверд, но все же мы не привыкли отступать», и в детстве он даже был Лесиным девизом. Вот и сейчас она смахнула с шифоньера мусор, легла на спину и попыталась упереться в западню ногами. Расстояние оказалось слишком велико. Пришлось побегать туда-сюда, сооружая «подушку» из толстых энциклопедий. С третьей попытки люк сдвинулся.
Интересно, что за столько лет никто из жильцов дома не искал выход на чердак. Видимо, сверху никого не топило, нигде ничего не подтекало. Умели все-таки раньше строить качественно! Леся знала, что зданию больше века, возможно, крышу перекрывали когда-нибудь после войны.
Засунув голову внутрь, Леся поняла, что света от полукруглого слухового оконца, мало, нужно спускаться за фонариком, а внизу сообразила, что у нее есть 10-метровый удлинитель и настольная лампа, и это будет куда удобнее.
Мохнатые балки, паутина, укутанное в толстый слой пыли прошлое. Некоторые вещи, как, например, трехколесный велосипедик, Леся узнала, но прислоненные к балке резные карнизы она никогда не видела в их квартире. Гармонь, упакованная в кофр… У них никто не играл на гармони. Картонный ящик с альбомами и письмами. Это как раз то, что ей сейчас нужно.
Всю субботу Леся читала.

***

Здравствуйте, Михаил!
Рада, что Вы написали. Мне было очень интересно с вами поговорить в Университетском саду. Я сожалела, что вам пришлось так скоро уехать.
В вашем письме вы просите побольше рассказать обо мне и моей семье. Даже не знаю, с чего начать.
У моих бабушки Арины Федоровны и дедушки Петра Уваровича, проживающих в с.Гонтов Яр, было четыре сына - Евграф, Владимир, Гермоген, Миней и дочь Анна. Минея они отдали на воспитание сестре бабушки - Руслане, проживающей в с.Котельва.
Когда Евграфу исполнилось 18 лет (23 декабря 1912 г. по новому стилю), родители стали подыскивать ему невесту. Тетка Руслана познакомила их с Траскиными, у которых на выданье была дочь Мария, почти на год старше Евграфа. Мария понравилась Арине и Петру: красивая, работящая, хозяйственная. Одним препятствием для женитьбы было старообрядческое крещение Евграфа. Траскины попросили заново покрестить его по новому православию, что и было исполнено. Евграфа и Марию поженили в 1913 году. Они в будущем и стали моими родителями.
Траскины были состоятельными крестьянами, занимались хлебопашеством, имели несколько коров, лошадей, два дома (рядом). В первое время мама с папой также занимались крестьянскими делами, но в начале 1914 года папе поручили работу на почте. Он был грамотным, закончил 4 класса приходской школы, красиво писал, хорошо разбирался в арифметике. В 1915 г. родился у них сын, мой брат, который умер в младенчестве.
Во время Первой мировой войны папа попал на фронт. В 1916 г. его ранили. После госпиталя он на фронт уже не вернулся, а стал снова работать на почте, будучи начальником и кассиром.
15 марта 1918 г. родилась я.
Я, наверное, слишком подробно рассказываю, вам так густо не интересно?
В 1922 году папа перешел на работу в бухгалтерию Заготзерно. Мы завели свою корову, держали уток, кур. Правда, я это не особо помню, знаю, скорее, по рассказам. Жили дружно. Папа в свободное время занимался извозом на лошади. Мама была большая рукодельница. Она ткала на станке льняное полотно, на этом же станке делала коврики с различными узорами из цветных шерстяных ниток, вязала кружева и скатерти, вышивала на разборных пялах, стежила ватные одеяла с рисунками и вышивками для своей семьи и на заказ; шила на машинке всю одежду себе и нам. Несмотря на огромную занятость, мама в период всеобщей ликвидации неграмотности в стране ходила на курсы ликбеза и научилась немного читать и писать. Нередко, правда, не разделяла интервалами слова, но тексты были вполне читаемы.
В 1925 году родители в пристройку стали пускать квартирантов. Это я уже помню, во время НЭПа постояльцами в нашем большом дворе были крестьяне, приезжающие на базар. В 9-10 лет я уже самостоятельно ездила верхом на лошади, сопровождая её на выпас, делала все работы по дому.
В школу ходила с радостью. Учились в ней не только гонтовские, но и дети из соседних сел.
Зимой в школе мы ставили спектакли. Особенно запомнился спектакль «Хижина дяди Тома». Зрители плакали. Учитель пения организовал кружки - хоровой и струнных инструментов. Я плохой певец, но в хоре пела. Научилась играть на гитаре и балалайке. Пианино в селе не было.
Однажды наша жизнь была омрачена кратковременным арестом папы. Было это так. Папа написал заметку в стенгазету о начальнике базы, который брал со склада зерно. Заметку поместили с карикатурой, как этот начальник тащит на горбу большой мешок. Конечно, это не понравилось, и папу посадили в баню под арест. Просидел он в бане три дня, после чего выпустили. Работать-то надо было.
В 1932 году наше село, которое не очень хорошо выполняло план хлебозаготовок, собирались поставить на «черную доску». Инженер, забыла его фамилию, который у нас тогда долго квартировал, посоветовал не ждать, а уезжать. Что мы и сделали. К Новому году мы уже жили в столице – в Харькове.
В 1933-году меня приняли в комсомол и еще я была редактором стенгазеты и агитатором.
В позапрошлом году я закончила школу, впрочем, про это мы немножко говорили.  
Еще я член нескольких добровольных обществ: Красного креста и Красного полумесяца; МОПР; ОСОАВИАХИМ. По линии ОСОАВИАХИМа я решила освоить авиацию. Занимаюсь вечерами в клубе, мы изучаем устройство самолета У-2. На той неделе нам объявили, что в первые зимние каникулы будут практические полеты.
Что-то я уже слишком много всего написала.
Михаил, расскажите теперь вы о себе. Чем вы занимаетесь и увлекаетесь, кроме борьбы – про нее вы уже много рассказывали? Планируете ли снова оказаться в Харькове?
С уважением и комсомольским приветом,
Валентина,
12.Х.1938

Глава 8

Михаил спрыгнул с подножки на Большой Васильковской возле бывшего снарядного завода, нынче ставшего казенным винным складом, и мимо штабеля церковных кирпичей направился в сторону Троицких бань.
Он только что получил диплом кафедры физической культуры и спорта и большими шагами топал в понятное и красивое будущее.
В 1924 году во время проведения в Киеве первого чемпионата СССР по классической борьбе, Михаила, как подающего большие надежды юношу, познакомили с Александром Сиротиным. С тех пор жить стало как-то очень легко. Учеба была не особо интересной, время для схваток оставалось всегда. Михаил падал и поднимался. И вскоре взял первенство Киева. А затем и республики.
И вот в руках диплом, которым через десять минут он похвастает деду. А вечером Александр Калистратович обещал привезти кинохронику с олимпийских игр, начавшихся в нидерландском Амстердаме. А еще через пару месяцев тренер обещал взять его с собой в столицу страны – в Москву, на очередной чемпионат Союза по классической борьбе.

***

Однажды в Белом Доме появился представительный и усатый товарищ в папахе. Сначала дед долго в него вглядывался – стали подводить глаза, а потом назвал Маркушей и крепко обнял. Это был сын уманской учительницы, которой Андрей Матвеевич частенько помогал по ее бедности, - Марк Семенович Гершевич.
- Я, Маркуша, понимаю, что Ребекке Яковлевне сейчас было бы уже за сто и вряд ли она еще в этом мире, - говорил за чаем дед, - но вдруг?
- Андрей Матвеевич, она еще до конца века преставилась.
- А ты как?
- А я по военной стезе пошел. Что мне еще было делать? В 18 году вступил в РКП(б), записался в Красную армию. Подрывником в 1-й Украинский червонный бронедивизион. Воевал с Петлюрой, командовал броневиком. В конце лета зашел в Киев и попался к деникинцам. В общем, покрутило…
- Я в ваших этих различиях не понимаю. – дед потыкал пальцами на форму, - Теперь ты кто?
- По должности - заместитель начальника 1-й отдельной бригады Киевского военного округа!
Дед пожал плечами, задумчиво уставился в пол, а затем спросил негромко.
- Убивал?
Марк Семенович пристально посмотрел деду в глаза.
- Убивал. Война ведь, – и после паузы решил пояснить, - И своих приходилось – мародеров и дезертиров. И врагов, конечно!
- А кто враги-то, Маркушка? Мы разве не из одной земли вышли? И в нее же все ляжем?
- Белые - враги! Кулаки! Буржуи.
- Ну, ясно лошадь, раз рога. А я ведь тоже буржуй, Маркушка! И кулак. В Умани ж сам видел.
- Коммерсанты же тоже идейные бывают, Андрей Матвеевич! Вы же всегда за простой народ были, я помню…
- И вот этот дом я весь построил, – дед словно перестал слышать собеседника, - Для семьи своей. На свои деньги! Которые не украл, а честно заработал! А теперь, видишь, один этаж оставили. И тот отобрать грозятся. Уплотнение у них! Ну, детки, ладно! Но второй этаж – это что за конторы? Не названия, а абракадабра из согласных…
- Андрей Матвеевич, за этаж я переговорю, не волнуйтесь.
Но дед лишь сердито мотнул головой и принялся разворачивать карамельку узловатыми пальцами. И по тому, как долго он это делал, да еще по небритым щекам, Михаил вдруг понял, как дед сдал. До смерти бабушки он себе щетины не позволял.
Марк Семенович стал периодически заходить, чаще уже по темноте, и они с дедом подолгу сидели, вспоминая жизнь в Умани, называя улицы, здания и каких-то общих знакомых.
Последний этаж Белого Дома так и остался у Родионовых.

***

Михаилу казалось, что за несколько лет, когда первыми двумя этажами Белого дома стала распоряжаться советская власть, ни одна контора не продержалась там дольше полугода. Мастер, меняющий вывески, мог больше нигде не работать, только прикручивать и откручивать таблички с нерасшифровываемыми аббревиатурами, - каждую за рубль. Михаил терпеть не мог аббревиатуры, считая эти сокращения нелепой попыткой выиграть время, жить быстрее, чем дает судьба...
Встреча нового 1933 года прошла безрадостно. В соседних селах и городах начался голод или, как называл его Марк Семенович, продзатруднение. В январе пришла весть из Умани, что умерли две дедовские кузины и племянница. Дед стал торопливо собираться.
- Поеду со всеми прощаться, - говорил он. - А может, и сам на Мащанском кладовище останусь. Устал я от этого дома.
И не вернулся. Михаил узнал о похоронах, когда приехал с очередных соревнований. Так и стоял, облокотившись о косяк, с медалью в одной руке и телеграммой в другой. Прощаться было уже не с кем. Присыпали.
Михаил вышел и неожиданно для себя пошагал к Вознесенской церкви. Аккуратно открыл дверь и встал в притворе.
Какой-то мужичонка в начищенных кирзовых сапогах, в которых отражалось пламя свечей, обернулся, несмело улыбнулся и зашептал через плечо:
- Тоже любопытствуете? В этой церкви Вертинский пел. И Леся Украинка венчалась. Знали..?
- Эту церковь мой дед построил… Знали?!
- Раузер?
- Родионов!
- Тоже капиталист?
- Ясно лошадь, раз рога! – огрызнулся Михаил и вышел.

Ночью, словно дым от люльки, Михаилу в душу заполз какой-то иррациональный страх, что теперь у него отберут и последний этаж, не взглянув на все его спортивные регалии и Доску почета. Утром он собрался и последовал дедову примеру: пошел в жилконтору и сам предложил оставить ему всего две комнаты.
Весной ему пришлось мыть всего три окна. Тоже хлеб.

***

На очередном чемпионате СССР по классической борьбе Михаил занял лишь четвертое место, однако по возвращении в Киев, недавно вновь ставший столицей республики, его и других спортсменов пригласили в здание Совнаркома на вручение дополнительной республиканской награды. Вручал сам председатель Совета Народных Комиссаров Панас Петрович Любченко. Процедура была долгой и никто, кроме тренера не знал, что Михаил с трудом стоит, а его  рука плотно примотана к туловищу.
В последней схватке при падении в завершающей части броска он неудачно ударился о ковер, плечо резко сместилось вниз, и связка не выдержала.
- Разрыв ключично-акромиального сочленения, - сообщил врач чемпионата Александру Калистратовичу, подняв голову от снимков, затем почиркал на бумажке что-то еще и с радостной улыбкой добавил, - А также повреждение плечевого сустава и разрыв суставной сумки с подвывихом последней? Сначала операция, а после месяца на три о тренировках можете забыть.
Столица разваливалась. Столица строилась.
На крыльце здания Совнаркома какой-то оптимистичный дядя рассказывал двум дамочкам в ситцевых платьях.  
- Такое же грандиозное правительственное здание как это, - мужчинка широким жестом показал на колонны, - будет на той стороне.
- А как же Софиевский собор?
- Софию мы снесем. Присутственные места – на свалку. Хмельницкого – прочь! В центре будет установлен величественный монумент Ленина. Вот такой!
- Пошли, - толкнул в бок Михаила тренер.
Церквей Михаилу было жалко. Ленин, конечно, хорошо, но других мест разве мало? Михайловский монастырь и Трехсвятительскую церковь уже разрушили, Златоверхий собор, и так пострадавший во время гражданских боев, собирались взорвать.
- Не можешь тренироваться, будешь тренировать! – тем временем говорил Сиротин. - Или нет. Сначала мы тебя в круиз отправим. Агитатором!
Тренер считал, что даже самому плохому инструменту можно найти применение. Эффективность – главное в спорте.
И Михаил поехал в «круиз». По спортивным учреждениям молодой украинской республики.
В Харькове он встретил Валю.

***

Женщин Михаил опасался. Он не понимал, как устроены их мозги и не видел логики в их поступках. А когда он не видел логики, он злился. А если он злился, его тело начинало жить самостоятельно. Ноги пинали столбы и урны, кулаки врезались в стены и витрины.
Ему было четырнадцать, когда в раздевалку после тренировки зашла жена директора клуба. Вероятно, мускулистые разгоряченные юноши были ее страстью. Михаил стоял к выходу спиной, запихивая в сумку мокрое трико с борцовками. Дама провела по его потной спине двумя пальцами и сообщила: «Ты, как жеребец, от тебя аж пар идет». Михаил замер на мгновенье, а затем банально сбежал. И снова. И снова. И чем дольше он бегал, тем настойчивее становилась дама. Когда Михаил сказал, что сломает ей руку, она, похоже, лишь обрадовалась. Пришлось пожаловаться тренеру.
В шестнадцать Михаил пытался ухаживать за девушками. Сразу за двумя. Просто потому, что остальные ребята рассказывали истории, от которых хотелось переплывать океаны. Обе девушки отвергли его ухаживания, каждая объяснив отказ по-своему. Для одной он был слишком грубый и жесткий. Для другой - слишком болтливый и несерьезный. Хотя с обеими он просто был самим собой. Вот как их понять?
В общем, через какое-то время отношения с женщинами у него стали быстрыми и понятными. Михаил предпочитал их, как и противников, укладывать на лопатки за несколько минут, чтобы потом разойтись, пожав друг другу руки. Не нужно делать больно, нужно победить!
А тут Валентина.
В Харькове Михаил отобрал трех замечательных ребят: одного - десяти и двух – двенадцати лет. Назавтра можно было переезжать в соседние Ворошиловградскую и Сталинские области и через Запорожье возвращаться домой. В последний вечер он вышел после лекции о французской борьбе на дощатое крыльцо здания харьковской «Потребкооперации» и на секунду ослеп от закатного солнца. Когда глаза немного привыкли, из света, словно образ на фотобумаге, стал проявляться девичий силуэт. Волосы сияли, пропуская сквозь себя лучи светила, и в лицо взглянуть было невозможно. Тогда Михаил опустил взор чуть ниже и задохнулся от просвечивающего сквозь легкий сарафан контура ее тела -  стройного, тоненького, невесомого. Тут он совсем потупился и увидел загорелые девичьи ножки с узкими ступнями. Пальцев было девять. Мизинца не хватало.
Это было так неправильно, так дико, что Михаил аж задохнулся от возмущения. Не может у ангела быть девять пальцев!
- Что случилось?! – потерянно спросил он. И, наконец, увидел ее лицо. Блондинка с черными бровями и длиннющими ресницами.
- Вы загородили проход! – девушка топталась на месте.
Михаил непонимающе заморгал.
- С пальцем что случилось?
Девушка изучающе заглянула Михаилу в глаза, не издевается ли, потом улыбнулась.
- Мотоцикл.
- Сбил?
- Нет, - девушка заливисто рассмеялась, - Мы с подругой угнали у ее отца мотоцикл. И на резком повороте перевернулись.
Михаил стоял, молчал и смотрел ей в глаза. Дурак дураком. Она ждала, пока он отступит и даст войти. Он всегда был такой. Отдавался тому, что делал, весь. Если боролся, то только боролся. Если отдыхал, то просто лежал на кровати, ничего не делал, даже не думал. Теперь выяснилось, что если влюбился, то влюбился целиком.
- Вы зачем туда идете? – он кивнул головой в сторону входа.
- Нужно.
- Очень?
- А что?
- Хотите мороженого?
Девушка снова расхохоталась. А затем протянула руку.
- Валя. Я через две минуты вернусь.
Так они и познакомились. Борец с порванным плечом и ангел с девятью пальцами.
В конце 1938 года Михаил окончательно перевез Валентину в Киев. Поскольку идеология «пролетарского брака» себя не оправдала, и молодая советская страна практически вернулась к дореволюционному институту семьи, было решено отметить свадьбу. Правда, невеста праздновала в нарядном, но не новом файдешиновом платье в цветочек и темном пальто, а Михаил взял у Дмитрия Корчака – они с ним были одних габаритов – купленный еще в Торгсине твидовый пиджак и модные брюки-гольф с манжетами под коленями. Пальто и, понятное дело, кепка и у него была свои. Вот и весь праздник.
Квартирка в Белом Доме хорошо приняла новую хозяйку. Через месяц Валентина навела в жилье свои порядки, заставила Михаила передвинуть в одной комнате стену, объяснив это тем, что спальня может быть и поменьше, а в зале детям нужно будет играть!
В 1939 году 3 этаж услышал крик Владимира, а в 1940 – Натальи. Кричать Михайловичи любили – страх!

Глава 9

Сначала Леся подумала, что в конверт зачем-то положили кусок фанеры, настолько плотным был материал, однако выяснилось, что это прессованная бумага, на которой наклеено черно-белое фото. Вернее было бы сказать, черно-желтое, поскольку белых тонов от времени на карточке не осталось. Впечатление желтизны усиливала двойная рамочка, бывшая когда-то золотой. Вроде, такие зовут виньетками.
На фото были жених и невеста. Или муж и жена сразу после свадьбы.
Невеста - в белом шелке с кружевными блондами на груди и кисейной фатой на голове - сидела в глубоком кресле, сложив руки в ажурных перчатках на коленях. К пояску, завязанному под самой грудью, крепился не то флердоранж, не то просто затейливый бант.
Мужчина имел шикарные подкрученные усы и зачесанные наверх волосы. Из-под воротничка-стоечки рубашки был виден крупный узел светлого галстука с мелким узором. Фрачный пиджак почти достигал колен. Белые манжеты, выглядывающие из рукавов пиджака, придавали жениху очень опрятный вид, который еще больше подчеркивался парой белых же перчаток, зажатых в руке.
Возможно, все это было не белое, а, например, цвета слоновой кости. По фото отгадать это было уже невозможно.
Леся еще немного поразглядывала детали и перешла с recto на verso, перевернув фото.
На реверсе располагался нежно-голубой рисунок, изображавший солнце в облаках, веточку какого-то цветущего растения и изысканный узор, ограждающий рекламную надпись: "Почтамтскій перд.франкфуртъ рядомъ съ художеств.театромъ", а ниже совсем мелко "увелич.портретовъ до натур.величины"
Неожиданные яти и необъяснимые сокращения слов позабавили Лесю.
В верхнем левом углу разместилось изображение не то монеты, не то медали, на лицевой стороне которой отпечатали чье-то лицо в профиль, а на задней - стандартные листочки.
И по всей этой красоте размашистым почерком с милыми закорючками выстроился написанный перьевой ручкой текст, который Леся из-за ятей не сразу сумела разобрать:
«На добрую память дорогой сестрицъ Нюръ от Екатерины и Андр. Родионовыхъ».
Дата в правом углу тоже была необычной: после цифры 18 дробью было написано 10//VII, с двумя поперечными, после чего следовало 82. Если бы не маленькая буковка "г", Леся, вероятно и не догадалась бы, что это - дата 10 июля 1882 года.
Родионовы. Надо же какая древность. Прадед? Пра-прадед? Наверное, даже пра-пра-прадед.
Леся еще раз взглянула в неулыбчивые, но спокойные лица и засунула картонку обратно в конверт.

***

- Алло, добрый день, Олеся! Это Александра.
- Леся!
- Что?
- Меня зовут Леся.
- Простите, я думала, это одно и тоже.
- Для меня – не одно.
- Еще раз извините. Вы не перезвонили на выходных.
Леся промолчала. Она отколупывала коросту на костяшке указательного пальца, прижав телефон ухом к плечу.
- В любом случае, спасибо вам за список! С первым выпавшим звеном он не помог, но зато дал несколько зацепок по другим вашим предкам. Скажите, Леся, вы что-нибудь знаете об Андрее Матвеевиче Родионове?
- Ну-у-у-у, может какой-нибудь троюродный дядька… Ой, минуточку.
Леся прошаркала тапками к письменному столу и взяла конверт.
- Я здесь…
- Леся, он не может быть вашим дядей.
- Я уже поняла. Он из позапрошлого века, да?!
- Да. Это тот человек, кто построил Белый Дом!
- Что? – Леся внимательно всмотрелась в лицо жениха, - Он не похож на строителя.
На том конце рассмеялись.
- Он не строитель. Он меценат и, возможно, дворянин. Я по нему еще не все нашла. Но точно в Киеве все началось с него. Потому что, когда-то этот дом принадлежал вашей семье.
- Что, весь?
- Весь.
- Чума!
- Стоп! Вы сказали не похож! У вас что, есть фото?!
- Как оказалось, есть.
- Это же здорово! А сможете перефотографировать? Или я пришлю к вам Макса, он сфотографирует.
- Лучше я сама.
- Хорошо. С вашим списком не совсем все понятно. Он… очень избирательный. Где-то пропущены поколения, где-то из поколения упоминается только один родственник, хотя точно было несколько. Я проследила некоторые церковные метрики, кое-какие записи ОЗАГСов. Люди просто пропадают. Вы можете мне рассказать, кого из предков вы помните лично, может кого-то упоминали родственники.
Леся уселась на стул и принялась рассказывать.

Глава 10

Несмотря на разорвавшиеся на «Большевике» бомбы, Киев в войну поверил не сразу. 22-го июня в газетах о бомбардировке не было ни слова. Михаил вместе с Корчаком и еще парой ребят собирался вечером идти на первый матч на крупнейшем во всем Союзе Центральном республиканском стадионе, болеть за киевское «Динамо», однако матч отменили.
Что все серьезно, Михаил понял, когда на следующий день ему вручили повестку. До этого лиц эксплуататорских классов (детей бывших дворян, купцов, офицеров старой армии, священников, фабрикантов, казаков и кулаков) в армию призывать запрещалось.
В документе предписывалось получить на предприятии деньги на две недели вперед, а также требовали от призывника обриться наголо, взять с собой документы и продукты.
Далеко не все демеевские заспешили на мобилизацию, и Михаил их даже понимал – во время своего республиканского «турне» он наслушался от простых мужиков и про коллективизацию, и про конфискацию имущества, а истощенных и умирающих от голода людей видел своими глазами. О советской власти, в отличие от восторженной Валентины, верящей в комсомольские идеалы, он понимал больше, чем ему хотелось.
Валентина же, увидев повестку, принялась накручивать на палец поясок от халата и тихонько скулить, прижимая к груди Наталку. Вовка стоял, уцепившись за ее ногу.
Тренер, не задумываясь, предложил Мише как чемпиону и многократному призеру бронь.
Семья – это важно, и государство может ошибаться, но война есть война… Михаил отказался. Получил в кассе положенную за две недели сумму, плюс 250 рублей на трех иждивенцев за июль, и отправился в школу на призывной пункт, где старшина отвел его на склад и выдал военную форму и личное оружие...
Впрочем, пока решалось, куда отправлять их часть – в тыл или на фронт, Михаил успел насмотреться на спекулянтов, дерущих втридорога за мыло, соль и спички, на мародеров, грабящих магазины, и решил, что, возможно, Валентина права, и советской власти стоило быть жестче, чтобы добить всю эту мелкооптовую шушеру.
Первое время Михаил впитывал в себя все слухи, приходящие из Киева, но их было катастрофически мало. И лишь в сентябре, когда основные силы советских войск начали отступление из столицы республики на левый берег Днепра, сплетни хлынули потоком. Половину Киева разбомбили самолетами, Киев охвачен пожарами. Киев оккупирован немцами. Над Лаврой установили флаг Вермахта. Взорван «Детский мир». Немцы уничтожили Хрещатик. Город взорвали наши. Мины во все административные здания, мосты и электростанции заложили советские спецы по инженерным диверсиям из подразделений ОМСБОН НКВД. Полмиллиона мин под всеми киевскими домами ждали войны еще с 1939 года, их собирались активировать дистанционно, с помощью радиофугасов Ф-10, но сработали не все взрыватели. Сплетни, байки, ложь...
Михаил многому верил. Он видел, как советским руководством осуществлялась тактика выжженной земли. Как перепахивали тракторами пшеницу на полях. Как голосящие бабы не давали пахать. Видел первые расстрелы по закону военного времени. Ясно было одно: Валентине с детьми сейчас там страшнее, чем ему здесь.

***

В 1943 году, после очередного госпиталя, Михаил оказался в дивизии, которая еще в июне 1940 года в составе 9-й армии Южного фронта участвовала в советско-румынской войне за Бессарабию. Бойцы были опытные, битые и злые. У самого Михаила тоже на груди уже красовалась парочка золотых и один темно-красный галун.
Фашистов понемногу гнали. Почему-то красноармейцы верили, что как только выбьют гадов из Новороссийска, станет гораздо легче. Гансов ближе к вечеру оттеснили в лесок, а сами заняли оставленные ими при отступлении добротные окопы. Впереди ждал Темрюк.
По темноте поволокли раненых красноармейцев Китариогло и Мелешко в медицинский блиндаж. Одному прострелили грудь, он был без сознания и хрипел, другому размозжило голову, на ноги он встать не мог. Сначала хохотал, затем всхлипывал, сейчас перестал. Когда стихал ветер, вдалеке можно было услышать немецкую речь.
Перед блиндажом на ящике сидел доктор. Личность узнаваемая и известная. Узнаваемая из-за рыжих волос, а известная из-за страшного мата на каждой операции. Матерился, шил и резал, вынимал, запихивал и опять матерился. Такой вот секрет исцелений.
- Можете тащить назад, - как-то недобро начал беседу доктор, когда Михаил тяжело спрыгнул в окоп.
- Какого?! – ползущий за Михаилом сержант Мамедов юмора не любил и шуток не понимал. Было подозрение, что на подмогу он вызвался, потому что надеялся разжиться спиртом – очень уж любил это дело. Но мужик был хороший. Выручал.
- Такого! - доктор поднял обе руки. Вернее, то, что от них осталось. Две замотанные бинтами культи. Белесые ресницы часто захлопали, - Да… Оторвало кисти то… А Сафронова убило. Я теперь без помощника. Да и сам я… больше не доктор…
Одна культя у доктора кровила. Рыжий перехватил взгляд Михаила и просто сказал: «Да зубами заматывал…».
- Куда назад-то?! – в полный голос огрызнулся Мамедов и потянул Мелешко за подмышки.
Выстрел был какой-то нестрашный, привычный. Оба бойца рухнули на Михаила, и он удивился, чего они так нервничают? Потом что-то горячее начало заливать ему спину, и Михаил задергался.
- Товарищ сержант! Таир!
Выбраться из-под тел и перевернуть сержанта на спину было делом мгновенья. Мамедов не дышал. Михаил, словно в замедленной съемке, обернулся к доктору.
- Что?! – возмутился врач. И снова поднял обрубки. - Сердце… пульс проверь!
Михаил приставил пальцы к горлу.
- Неа.
- Клиническая смерть. Качай!
- Что?
- Руки на грудь. Правша? Сначала левую, потом правую. Прямо руки, не сгибай! Дави, отпускай! Чаще. Еще чаще! Да чаще же!!!
Михаил давил и отпускал. Давил и отпускал. Ему казалось, что он сломал сержанту все ребра, но он не останавливался.
Он не сразу понял, что доктор окликал его уже несколько раз.
- Да прекрати ты! За ящиком фонарь. Бери! Теперь накройся шинелью. Свети ему в глаз!
Пальцы у Михаила были в земле, но плевать он хотел, он растянул Мамедову веки и заглянул внутрь.
- Что видишь?
- Глаз! – злой ответ выскочил сам собой.
- Угу. Сожми ему глазное яблоко. Зрачок как у кота? Узкий?
- Да!
- Все. Вылезай. Кончился твой сержант.

***

В 1945 году Михаил, неожиданно для себя, оказался членом партии и Победу встретил за Кенигсбергом командиром отделения в звании старшего сержанта. Однако, родина решила, что он отдал свой долг еще не сполна и отправила его участвовать в прорыве Маньчжуро-чжалайнурского и Холун-Аршанского укрепленных районов японцев. Так что Михаилу пришлось форсировать горный хребет Большой Хинган, преодолевать безводные степи Монголии и освобождать Манчжурию. Долгожданная демобилизация пришла лишь 9 сентября 1946 года, а домой он попал к концу месяца с медалями за победу над Германией, за победу над Японией, за взятие Кенигсберга и пятком благодарностей от Верховного Главнокомандующего. Как пошел в школу старший сын Вовка, Михаил пропустил, как и самое интересное время обоих детей.
В 1943 году, как только от немцев освободили Киев, советская власть начала восстановление важных объектов и расчистку завалов. Для приведения в первозданный вид главной улицы даже создали отдельную организацию Крещатикстрой. К работам привлекалось по десять тысяч человек в день. Двести пятьдесят тысяч киевлян снова превратились в полмиллиона. Поэтому, когда Михаил вернулся, на Хрещатике уже лежал асфальт и росли деревья.
Неприятное выяснилось, когда Михаил пришел на тренировку. Обнаружилось, что он перестал понимать, что такое спорт. Еще до команды рефери, не сделав ни одного броска, просто стоя напротив противника, Михаил начинал потеть, голова принималась дергаться в тиках, а после поединка он долго не мог расцепить зубы или начинал заикаться.
- Как Куба Богу, так и Бог Кубе, - после очередной изматывающей и раздражающей тренировки непонятно сказал Михаил товарищам, собрал сумку и больше в клуб не возвращался.
Михаил никогда не спрашивал, кто помог Валентине и детям выжить в эту войну. Он не рассказывал о войне, она - как пережила оккупацию. Лишь однажды вспомнила историю, свидетельницей которой оказалась. В трамвае в карман к тетке залез карманный вор, щуплый мужичонка лет сорока. Глазастый дедок это заметил и поднял шум. Воришку схватили за шиворот. На шум с передней площадки протиснулся немецкий офицер, задал вопрос, остановил трамвай, вывел мужичка, достал пистолет и застрелил того на глазах у всех. Затем вернулся в трамвай, и все поехали дальше.
Михаил на историю никак не отреагировал, пожал плечами.
Не считая того, что год назад Вовка, играя на недалеких развалинах, сломал руку, и теперь она до конца не разгибалась, все были живы и здоровы, да и ладно.
Когда возле дома культуры автотранспортников имени Фрунзе расширяли дорогу и спилили несколько старых лип, Михаил по частям перетаскал стволы в их квартирку в Белом Доме, заволок чурбаны на чердак и замазал торцы воском.
Пока дерево сохло, Михаил бродил по рынкам, подбирая себе нужный инструмент, а затем принялся резать, строгать и пилить, мастеря простые и нужные приспособы: ложки, миски, ковши, даже бочонки. Чуть позже сюда же добавились разделочные доски для хлеба, круглые – для мяса, хлебницы. Несколько раз вместе с Вовкой и Наткой, Михаил собирал скворечники.
С чердака он почти не слезал, да и из дома выходил редко.
- Насмотрелся я на людей, - говорил. Да так и мастерил своих «буратин», как называла его поделки Валентина, пока внезапно не преставился в 1953 году, через пару недель после смерти Сталина.
И Валентина снова осталась наедине с проблемами и двумя подростками в их самом непростом возрасте.

Глава 11

- Алло, Олеся, м-м-м, простите, Леся, добрый день! Мы все посмотрели. Жалко, не очень хорошее качество снимка. И жаль, что не сохранилось конверта, мы бы могли выяснить, откуда отправлено письмо. Я могу предположить, что написано оно на листке, выдранном из журнала учёта трудодней. Похожие были в советских колхозах. Если вы посмотрите, там красные поля справа и повторяющаяся дважды разлиновка по семь малых и одной большой клетке.
Леся залезла с ногами в кресло и сдвинула настольную лампу, которой было прижато письмо.

Здравствуй, дорогая Валя!
Шлю свой сердечный привет и наилучшие пожелания в твоей жизни.
Валя, вчера я получил от тебя письмо, которое надеялся получить уже давно, и вот спешу с ответом.
Хотя мне уже особо писать нечего, я уже отписал тебе два дня тому, в ответ на твою открытку, которую ты отправляла еще в Новый Год.
Очень надеюсь, что больше не повторится подобного длительного молчания и ты аккуратно будешь писать, ведь осталось недолго. Не за горами тот день, когда мы вместе отпразднуем Победу и наметим дальнейшие вехи нашей жизни.
Валя, ты пишешь, что тебя сейчас не узнать, напиши, почему. Или ты потолстела, или выросла в своих знаниях, или просто сильно устала?
Верно, время прошло порядочно, меня тоже ты не узнаешь, я постарел и стал весь грязный и морщинистый.
Еще ты написала, что мои письма читаешь не одна. Кто-то из твоих приехал из Харькова? Или ты читаешь вслух детям? Ты ничего не написала про детей! Как они там? Понимаю, что уже совсем не такие маленькие, как я их запомнил, но другими их не представляю.
Ну, вот на этом пока заканчиваю и жду твоих писем, Валечка, пиши, что нового в городе, и о вашей жизни.
Передавай привет Николаю Иосифовичу, если вы видитесь. Как он освоился без ноги?
Как здоровье Вовки с Наткой, не болеют ли? И вообще, пиши обо всех, кого я знаю.
Тут все пока по-прежнему, без изменений, погода стоит не плохая и не хорошая, грязно. Сегодня опять пошел небольшой снег.
Все. Жду писем, пиши чаще.
Пока до свидания.
Много раз целую. Твой Михаил
6/IV 44 г

Как же Лесе нравились эти палочки над буквой «т» и под буквой «ш», что-то было в них такое милое, показывающее, что автор уважает корреспондента и находит время, чтобы расставить все закорючки, как надо.

- Я про прадеда до вас ничего не знала. Да и про прабабку тоже. Вы не нашли ее девичью фамилию? Бабушкину-то я знаю.
- Пока еще нет. Леся, скажите, у вас не сохранились удостоверения к медалям, или, может быть сами медали? Они бы помогли уточнить некоторые моменты.
- Мне кажется, что-то такое было… Я поищу.

Леся взяла со стола мамины очки с толстыми линзами и дурацкой пластиковой оправой. Зачем они здесь… Выкинуть!

- Спасибо! Вы не созрели на Макса?
- Что? На кого?
- Сфотографировать на профессиональную камеру. Или сканировать…
- А… Простите… Я пока никого не хотела бы пускать в свой дом.
- Я поняла. А в ЖЭК вы ходили? По поводу выселения?
- Мне нужно время. Еще раз извините.
- Ладно. Я пока изучаю дальше. Перезвоните, если что-то найдете, хорошо?

Глава 12
- А можно мне?!
- Нет!
- Тогда я маме расска…
Володя посмотрел так, что Натка оборвала сама себя и смущенно опустила глаза. Сколько себя помнила, она всегда и всюду таскалась за братом. Вместе с ним она стреляла из самодельных луков, лазила по деревьям, кидалась камнями и взрывала патроны в костре. Его друзья были ее друзьями, его правила - ее правилами. Она усвоила все пацанские принципы про предательство и стукачей.
Детьми они катались на хлебозавод, прямо с машины «покупать» у грузчиков еще горячие кирпичи серого хлеба. На самом деле, действительно покупал лишь один из них, еще парочка в это время успевала подтянуть батон-другой. Воровать еду было не стыдно, даже престижно, а сдавать своих – позор. Возможно, потому что еще совсем недавно из сладостей у большинства были лишь черные ягодки паслена да цветки акации, фрукты многие видели лишь на картинках, но все помнили вкус лепешек, испеченных из каштанов.
Сегодня они, тайком от матери, с толпой приятелей приехали смотреть на первый в мире цельносварной мост имени Патона. По пути Пашка Порошин достал из глубокого кармана явно стибренные где-то папиросы, и теперь ребята затягивались и кашляли.
- Слыхал, что Губарь чешет? Говорит, в Сырецкой роще детскую железную дорогу запустили. Там все, как настоящее, только уменьшенное под шпану.
- Да брехня! Никто не будет на такое деньги тратить! Трамвай на левый берег – это да, это полезно, а то – игрушки.
- Точно говорит, он с отчимом ездил. Тот его все задабривает.
- Губарь – дурак. Лучше такой батя, чем никакого. Скажи, Вовка?!
Из всей пацанвы живой отец был только у Вовки с Наткой.
- Ясно лошадь, раз рога! Отец любой хорош…
- А у Губаря – он вообще майор.
Несмотря на то, что лет после войны уже прошло прилично, культ военных у дворовой шпаны был очень крепок. Хотя сам Володя не был уверен, что майор – это хорошо. Отец говорил очень редко, поэтому все произнесенное приобретало тройную цену. Как-то за ужином мама, постаралась заохочить Вовку к учебе:
- Плох тот солдат, что не хочет стать генералом!
На что отец неожиданно перестал хлебать борщ и длинно посмотрел на мать. Затем опустил глаза.
- Все, кто старше майора, – суки! – выдавил, отломил себе хлеба и продолжил махать ложкой.
Володя навсегда запомнил.
Интересный он был, отец. Никогда не показывал, нравится ему что-то в поведении сына или нет. Никогда не лез ни с нотациями, ни с нравоучениями. О его любви Вовка догадывался лишь по тому, что чем бы отец не был занят, стоило Вовке задать вопрос, батя откладывал все дела и принимался объяснять. Объяснял всегда неспешно, вдумчиво и подробно.
Володя помнил лишь три раза, когда отец взялся учить его чему-то самостоятельно. Два раза, когда Вовка стоял с наполненным углем утюгом: сначала учил гладить рубаху – сперва воротник, затем рукава с манжетами, после передние полочки и последней – спину.
В другой раз показывал, как нужно делать стрелки на брюках: сначала сложить брючины между собой, выстроив все швы на гачах в единую линию, потом смочить тряпку – кусок бывшей простыни - в кастрюле с уксусной водой, положить ее сверху штанины и прошипеть во всю длину утюгом. Сперва обе штанины вместе, затем по отдельности, а после - перевернуть и еще раз, с обратной стороны.
Как-то Вовка видел, как свои брюки папка с внутренней стороны по стрелке еще натирал мылом. Непонятно, для чего. А еще подправлял стрелки расческой, когда было лень растапливать буржуйку.
Обычно батя правил ножи на кожаном ремне, а тут откуда-то приволок точильный брусок и принялся делиться умением: одну сторону лезвия нужно вести по камню под небольшим углом вперед и влево, словно собираешься воткнуть острие в кого-то, кто стоит сбоку, а обратной стороной необходимо тянуть к себе и вправо, словно вытираешь кровь.
Вовка попробовал несколько раз, отец положил поверх его руки свою огромную ладонь, немножко подкорректировал угол и плотнее прижал лезвие к правилу. Сам он всю заточку делал, словно бесконечно повторяя единое безостановочное движение, красиво и завораживающе.
Какие отношения были у отца с Наткой, Вовка не сильно понимал. Точно еще более молчаливые, чем с ним. Порой ему казалось даже, что батя сеструху боится. Но это же было невозможно?
В любом случае, теперь Володя очень скучал по отцу. И злился. Не потому, что в 13 лет ему пришлось брать ответственность за всю семью на себя. Просто очень не хватало ощущения молчаливой, фоновой поддержки. Батя никогда не вмешивался, но всегда внимательно наблюдал и был готов подхватить, если что. Теперь приходилось подхватывать себя самому. А заодно - Натку. Да и маму, поскольку что-то сильно она устает на своих вечеровках.

***

Год назад два соседних помещения третьего этажа - кассы заводоуправления и "Стройгидромеханизацию" - куда-то выселили, комнаты объединили и выбили проем на лестничную площадку. Никакой вывески на новенькую дверь так и не повесили, но теперь по черной лестнице стали подниматься не только Родионовы, но еще и невзрачный толстячок с одесским акцентом. Гости к нему не ходили, чем он занимался было не ясно, все общение ограничивалось коротким «здрасьте». Впрочем, как-то раз толстячок к ним заявился, приподнял помятую шляпу, представился как Либерзон и попросил нитку с иголкой, хихикая пояснив, что «бруки пошли по шву».
Пару месяцев назад, во время ужина, толстячок объявился снова. Дверь открыла мать, но так как она долго не возвращалась, к ней, стоявшей в чуть приоткрытой двери, присоединился и Володя. Толстячок как раз закончил длинную вводную и перешел к просьбе поливать диффенбахию, поскольку он на некоторое время уезжает, а больше в Киеве он никому не верит. Врал, как дышал, но мать повелась и согласилась. Выслушала еще вводные о ядовитости растения, его особом уходе, приняла ключ и распрощалась.
Толстячок больше не вернулся.
В августе обнаружилось, что школы снова стали совместными. Мать сначала обрадовалась: Натка теперь могла больше не мотаться к снарядному заводу, а ходить с Володей в одну школу или, если получится, даже в один класс. Декабрьский Володя и сентябрськая Наталка только по метрикам имели год разницы, а на самом деле были вполне ровесники. Да и училась Натка не в пример лучше. Например, если Володе приходилось заучивать стихи, бродя по комнате и диктуя вслух, то Натка, после пары прослушиваний Вовкиного бубнежа, готова была прочесть все строки наизусть.
Однако после начала учебы мать запереживала и даже как-то озвучила свои страхи вслух - что сейчас в школах так начнут дружить, что им придется подавать на размен, потому что дети Вовки и Натки в этой квартире не поместятся.
Володя какое-то время подумал, а потом в одиночку за день кувалдой пробил дыру в помещение Либерзона, а его внешнюю дверь вынул и замуровал. И всю подъездную стену выкрасил в зеленый.
В помещении, кроме желтоватой полированной мебели: шкафов с пустыми папками, трехстворчатого трюмо, да огромного пятнистого цветка, ничего не было. Да на стене еще висели два портрета: Сталина и Берии, хотя один уже умер, а другого расстреляли в прошлом году за измену Родине.
В ответ на материны крики, что он идиот, и теперь у них отберут все, что есть, Володя сказал коротко: «Наше!», проследовал с маленькой лейкой в половину Либерзона, поднял руку до уровня головы и с этой высоты полил цветок, разбрызгивая капли с комочками земли на пол.
Мать махнула рукой и принялась отмывать обе квартиры от белого налета да ждать гостей в форме. На всякий случай, всем семейством договорились, чтобы в звонок нажимать трижды, хотя это вряд ли бы от чего спасло. Но так потом и повелось на много лет: «ззз-ззз-ззззз» - значит «свои».
Никто из чужих так никогда и не пришел.
Так весь третий этаж Белого Дома снова стал Родионовским.

***
После зимних каникул Володя заявил, что в восьмой класс не пойдет. Мать вскинулась, приволокла газету, принялась доказывать, что учиться обязательно надо, ведь вон столько новых академических институтов открылось.
- Смотри, Вовка, металлофизика, металлокерамика и спецсплавы, автоматика геронтология, химия полимеров и мономеров, литейное производство, геофизика, полупроводники...
- Ма-а-ам…
- Что? Ну на любой вкус же! А за пару последних лет в школе еще пооткрывается!
- Мам. Старшая школа – 200 рублей в год, институт – 400. Тебе сколько работать?
- Ну и что! Вытяну!
- И по ночам работать будешь? Пусть Натка учится! Девчонкам надо. А я на ФЗО пойду или в ремеслуху. Там питание, обмундирование, учебники...
- Там казарма, Володя! Миша… был бы против…
- Папы больше нет…
Мать знала, когда Вовка говорит таким тоном, - все, уперся, не переубедишь…
- Пожалуйста, подумай еще…
- Или на завод…
Натка только хлопала глазами и переводила взгляд с одного на другого…

***

За месяц до прихода немцев, в августе 1941 года, когда Вовке было всего три, все оборудование завода «Арсенал» на 36-ти эшелонах эвакуировали в Саратовскую область, а с ним всех рабочих и служащих. И как-то так случилось, что после Победы ни станочный парк, ни остальное оборудование назад не вернулось. Вместо этого, на завод из Германии привезли приборы немецкой фирмы «Карл Цейсс», и все перепрофилировали на выпуск оптико-механической продукции.
Знакомый матери Степан Васильевич Головцын, или, попросту, дядя Степа, оказался целым заместителем начальника в фотоцехе №10 этого завода. Туда Вовка после ремесленного училища по блату и устроился, и буквально за месяц приучился заваривать чай, бросая черную мешанину прямо в пол-литровую банку сразу после того, как вынимал из нее кипятильник. С тех пор по-другому пить этот крепкий напиток не мог, чай из заварника называл просто: «Псяки».
Руководить Вовкой поставили интернированного немца Карла Шульца - двухметрового детину в смешных круглых очочках, который в Германии ходил в инженерах, а здесь, за столько лет, поднялся всего лишь до мастера, да и то неофициально. Официально он так и числился на рабочей специальности. Говорить без акцента Шульц не научился, по-прежнему был чрезмерно вежлив, спокоен, но как-то раз Володя слышал, как тот матерился. Это было очень красиво!
Несмотря на то, что в своем кругу Карла называли фрицем, относились к нему вполне неплохо, как к своему. И только Степан Васильевич каждый раз презрительно цыкал через зуб.
- Дядь Степан, почему ты его так не любишь? – как-то осмелился спросить Вовка.
Степан Васильевич неспешно поднял голову, внимательно посмотрел на него поверх очков, словно на дикаря, не понимающего элементарнейших вещей. Затем пригладил пятерней торчащий на затылке седой хохолок, выключил лампу, вздохнул и сказал: «Ну, пойдем покурим».
- Думаешь, потому что фриц? Нет! Потому что интеллигент! А ни одному интеллигенту доверять нельзя! – голос у Головцына был с той хрипотцой, которая часто завораживает женщин. Он отодвинул с угла стола нарды, постучал папироской по столешнице, дунул в гильзу и прикурил.
- Почему?! - Вовка внезапно понял, что ему немного обидно. Он еще не определился, к кому себя относить, к работягам или интеллигентам…
- Потому что с интеллигентом никогда нельзя быть уверенным, что он-б доведет дело до конца. Понимаешь?! Они все, с…, сомневаются! Диалектика у них! Философия! Вот возьми Шубина. Когда говорит – красавец! Шикарно-б говорит! Правильные вещи! Верит в них! А народ – в него. Проходит пара месяцев и что?!
- Что?!
- Книжечку новую почитал, подумал, и, с…, в новую идею поверил! Тоже в правильную. А с этой-б куда?! Ты же сейчас опять убеждать начнешь! У мужиков же-б мозги с ушей повылезут! Простые у нас мужики-то!
- Дядь Степан, но ты ж тоже интеллигенция! У тебя же два высших! Ты же в технаре преподавал!
- Ты, Володя, не путай! Интеллигента знаешь, что отличает? Он прямо не думает! У него мысль всегда идет через… не поймешь, как. Не кратчайшим путем – от точки до точки, а какими-то-б курвами, кривыми, то есть! Мужик - ведь что? Он если во что-то поверил, то до конца пойдет, его чтобы с пути сбить – переломать надо. А этим очкарикам? Мыслю новую подкинул и все! Все! Они сами себя собьют! А что если?!!! А вдруг! А может, и правда? Тьфу, одним словом… - Головцын щелчком сбил со штанины пепел.
И принялся неспешно потягивать папироску, периодически сплевывая.

***

Первым фотоаппаратом, который оказался в руках Володи, был «Киев-III» - точная копия немецкого «Contax». Карл Шульц пытался что-то рассказать ему о встроенном несопряженном экспонометре на основе селенового фотоэлемента, но Володя думал лишь о том, где достать фотопленку формата 120, чтобы попробовать поснимать.
Нужные пленки нашлись в лаборатории. Первый кадр был потрачен на Пашку Порошина, которого Володя не так давно перетянул на завод на смешную должность «помощник лаборанта».
После работы Вовка с Пашкой спустились к Днепру, удивленно наблюдая, как на асфальт наносят непонятную разметку - «зебру». Тут Володя принялся снимать набережную, а затем, по пути пешком к Сталинке, исщелкал всю остальную пленку.
После этого Володя фотографировал и не мог остановиться. Открытие метро, рабочих фотоцеха, Белый Дом, Музей Ленина, площадь Калинина, – ему было без разницы, снимать людей, цветы или здания. Одним нажатием кнопки переносить реальность на ленту черно-белой пленки – в этом было какое-то чудо…

***

- Вовка, Митя говорит, в «Коммунаре» «Алешкина любовь» идет. Поехали с нами? – закричала Наталья из своей комнаты. После короткой паузы Володя услышал несколько обиженный шепот Шагалова.
- Наталья. Я вообще-то приглашал только тебя.
- Ого! – весело расхохоталась Натка, - Так это свидание?
- Ну, давай считать так…

Шагалов появился в их дома внезапно. Холеный блондин, сын первого секретаря Дарницкого райкома, он абсолютно не имел чувства юмора, чем беспрестанно заставлял Наталью хохотать. Дмитрий не понимал полунамеков, которыми беспрестанно перебрасывались брат с сестрой, плохо реагировал на шутки и, похоже, очень сильно завидовал той душевной близости, которая порой позволяла Володе с Наткой чувствовать себя единым существом. Их прежние детские драки и ругань переплавились в понимание друг друга с полуслова. Митю это крайне злило, что было лишним поводом для шуток между братом и сестрой.
В марте 1961 года, вскоре после того, как закрыли Киево-Печерскую Лавру, в Киеве произошел жуткий потоп. Из-за замыва Бабьева Яра прорвало дамбу, и разжиженный грунт затопил огромную территорию. По слухам, погибло две тысячи человек.
15 марта, благодаря отцовским связям, Шагалова назначили вторым лицом администрации в разрастающийся городок Желтые Воды. Дмитрий, который старался игнорировать Володю, но всеми силами пытался понравиться матери, наплевал на то, что город погружен в траур, отвез Наталью и Валентину Матвеевну в новый ресторан на проспекте 40-летия Октября, где за ужином сделал Наталье предложение.
Через неделю, после какой-то скомканной и сумбурной свадьбы, от которой у Володи осталось буквально несколько фотографий, Шагалов увез Наталью из Белого Дома. И, судя по всему, делал все возможное, чтобы в нем она появлялась как можно реже. Лишняя площадь, предназначенная матерью для внуков, оказалась действительно лишней.
Володя решил, что справится с этой задачей самостоятельно.

***

- Ты у меня гений!
- Нет, мам, просто талант!
- Это одно и то же!
- Лидия Эмильевна говорит, что нет.
- В чем же разница? – мама усмехнулась.
Полгода назад Володя привел в Белый Дом чету Шульцев - Карла Рудольфовича и его молодую жену, тоже немку, но во втором поколении - Лидию Эмильевну, школьную преподавательницу.
- Лидия Эмильевна считает, что талантливый человек - он многое делает лучше других, лучше большинства. Этим изменяет свое окружение, помогает им стремиться к большему, ставить высокие, но достижимые цели…
- А гений?
- А гений – он делает что-то одно настолько превосходно, что кажется недостижимым. Он заставляет меняться весь мир. Он воздействует на все человечество! Как Пушкин, как Рождественский, как Ленин!
Володины фотографии, развешенные в сентябре в холле завода, недавно увидела приезжавшая на завод комиссия, все остановились и долго разглядывали черно-белый Киев, лица рабочих, природу. Вскоре после этого все работы собрали и куда-то спешно увезли, Володя об этом даже не знал.
Два дня назад, в понедельник, Шульц сообщил, что экспозиция из Володиных фотографий размещена на Владимирской - в музее Ленина, чем поверг Володю сначала в восторженный шок, а затем в меланхолию. Володя боялся, что излишнее внимание власти не даст ему возможности и дальше заниматься свободным творчеством.
Примерно так и получилось.

***

Народная мудрость, что сын выбирает невесту, похожую на мать, катастрофически промазала. Во всяком случае, Инга была невысокой, пухленькой и темноволосой в отличие от высокой худощавой блондинки – Володиной мамы.
Инга в семью вошла очень легко, мягко и светло. Две хозяйки на кухне, во всяком случае при Володе, не заспорили ни разу.
Было у Инги невероятное качество: моментально в любом пространстве, где она пребывает, создавать уют и комфорт, окружать всех, кто рядом, заботой. Это касалось любого существа поблизости, будь то муж, свекровь, подобранный котенок, случайный гость или даже почтальонша.
Обычно такого умения достигают, прожив более полувека, а здесь оно оказалось врожденным, или очень качественно взращенным.
Как-то, на несколько ревнивое бурчание Володи, что Инга готова оберегать весь мир, та ответила очень просто и неожиданно:
- Моя забота - те, кто рядом. Кого вижу, тому помогаю, о том и забочусь. Если ушло из глаз, значит, в состоянии само о себе подумать. Уже не мое дело.
И действительно, если Инга находилась в комнате, она обихаживала тех, кто внутри, если выходила на балкончик, ее заботой становился весь двор: соседские дети, пьяненький дворник, копающийся в движке конторского ЯАЗа дядь Миша Голиков. Поэтому на стадион Володя старался ее не брать. Мало ли…


Глава 13

-    Алло, Александра, добрый вечер! Я хотела рассказать…У нас в прихожей много-много лет, пожалуй, сколько я себя помню, висит фотография моего дома под стеклом. Желтая уже вся. На ней за колоннами еще виден парк и соседская деревянная хата справа, вместо нынешних высоток. Да, в рамке, ну-у-у-у, не знаю, – Леся выглянула в коридор, - А4, наверное. Глаз к ней настолько привык, что я ее давно не замечаю. А тут затеяла небольшую перестановку и когда вешалку отодвигала, зацепила. Подумала, наверное, есть не очень много изображений моего дома, вдруг вам пригодится…
По подоконнику снова забарабанил дождь. Четвертый день серости и мокроты…
-    Что? Да! Наверное. Сейчас посмотрю. Перевернула, минуту. Представляете, есть. Тут написано «В.М.Родинов, 1962». Шестьдесят второй, это значит мой дед – Владимир Михайлович. Он умер в 2000, мне лет четырнадцать было. Я помню, мама говорила подойти с ним попрощаться. А как прощаться? Ну, я за ноги потрогала – холодные. Так и попрощалась.
Леся посмотрела на кровать, где еще так недавно лежала сама мама, и закрыла глаза.
-    Что? Альбомы… А вы знаете, были, много! Я в детстве их часто листала подолгу, там людей почти не было, виды в основном, но мне нравилось. Я и забыла уже! Я поищу, хорошо.
-    М-м-м-м…Он умер, ему шестьдесят два, по-моему, было, значит в тридцать восьмом. День рождения? Помню. 24 декабря, на католическое рождество. Поможет? Да, я поняла, поищу…


Глава 14

- Я тебе как немножко гешафтсман скажу. Тебе нужно открывать в этом доме фотоателье, делать коммерческое фото. На первом этаже, где три заколоченных окна.
Шульц был уже трошечки пьяненький и, как всегда, начал подменять отдельные слова немецкими. Инга с Лидией и мамой о чем-то негромко переговаривались в соседней комнате под бубнящий телевизор, а Володя с Карлом доедали рыбный пирог. Ну, как доедали... Шульц заявил, что на тарелке такое оставлять нельзя, и резво принялся, однако, теперь откусывать забывал, а подливать – нет.
Володя уже год, как ушел с «Арсенала». Теперь он снимал репортажи про успехи производства, масштабные строительства и героику труда, параллельно успевал делать портреты для журнала «Новини кіноекрана» и даже создал два киевских фотоочерка для столичного журнала «Огонек». Командированный московский редактор, который отбирал фото, долго нудел что-то про фотожурналистику как компонент политической структуры общества, а потом неожиданно спросил, в какой ресторан в Киеве лучше сходить…
- Карл, ну какое коммерческое фото? Мы же не буржуи!
- Я сейчас говорю серьёзно! Тебе нужно вспомнить… Хрущев говорил, что трудиться и жить по-коммунистически – это неуклонно повышать благосостояние советских людей. А кто его повысит, если не ты сам?! Ты самый советский человек.
Карл икнул и посмотрел на Володю неожиданно трезвым взглядом.
- Ты, Владимир, художник. Тебе нужно реализовывать сам себя. Тебе нужно оставлять след. Человек, он, знаешь, он как созревший… der Riesenbovist… э-э-э гриб-дождевик. Топнешь ногой, и все! - гриба нет, осталось только облачко.  Но это облачко – это самое важное! Это споры! Вот! – Карл назидательно поднял палец, - После людей, от их действий тоже остаются только споры. Эти споры оседают на окружающих и прорастают в них. Это могут быть свет… свет… золотистые, споры, а могут быть черные. Черные – плохо. Но свою роль сыграют и те, и другие... Твои работы – они очень светлые. Ты видишь, как художник!
Володя еле заметно покачал головой, понимая, что посиделки пора заканчивать.
- А хочешь, - Карл аж привстал, его озарила идея, он схватил Володю за руку и зашептал, - хочешь, я буду отправлять твои работы в дойче цайтшрифт… журнал, я когда-то знал издатель «Штерн», тебе будут платить маркой… марками. Я знаю, как это все можно организовывать…
Карл не на шутку завелся, махнул рукой и нечаянно опрокинул рюмку.
- Лида! – позвал Володя, - Лидия Эмильевна! Мне кажется… - и он показал одними глазами на пытающегося пристроить голову на спинке стула Карла…
- О да! Нам пора!
- Боюсь, вы сами уже не справитесь. Я доведу вас до остановки…
Володя нежно погладил появившуюся в дверях Ингу по заметно выросшему животу и пошел за обувью Шульца…

***

Через день на выходе из издательства Володю окликнули.
- Владимир Михайлович?
- Да?
- Родионов?!
- Верно.
Протягивающий руку мужчина, был среднего роста в сером пиджачке, рубахе с расстегнутой верней пуговицей, выбритый. Обычный. Даже слишком обычный. Делать портрет такого Володя бы не стал.
- Меня зовут Рустам. Я коллега Семена Перервы. Еще помните такого?
Семен Перерва был человеком из Первого отдела на заводе «Арсенал». Госбезопасность в штатском. В принципе неплохой, но слишком прилипчивый парень.
Владимир с улыбкой протянул руку и принялся судорожно отматывать пленку памяти назад, отыскивая причину интереса к нему фискалов. Шульц! Ну конечно!
- Рустам э-э-э…, - Владимир сделал паузу, дожидаясь подсказки про отчество. Не дождался, - Понимаете, он был пьян!
- Вы о Шульце?
- Да! Он любит прихвастнуть, я уверен, что никаких связей в ГДР у него нет…
- Владимир Михайлович, речь не о Карле Рудольфовиче. Речь о вас.
- Обо мне?!
- Угу. Уделите мне десять минуток? У меня кабинетик в паре шагов. И, кстати, связи у него есть. Только в ФРГ. Это наши связи.
… За черной дерматиновой дверью было прохладно.
- Я знаю, что вы не курите, Владимир Михайлович. Вот я и проветрил. Сам-то я смолю, как паровоз.
Рустам давал понять и что к приходу подготовился, и что в согласии Володи прийти в кабинет не сомневался…
- Как там ваша супруга? Я слышал, она беременна?
«Вот сука», - мысленно ругнулся Владимир, внезапно разозлившись.
- Я вас слушаю, товарищ… лейтенант?
- Угадали, - Рустам широко улыбнулся и на мгновение стал симпатичным, затем резко убрал улыбку, - Так вот, Карл не был пьян. И, как я сказал, связи у него есть. Вы талантливый человек. Почему вы не приняли его предложение?
- Какое?
- Считайте, что вашу лояльность и моральность мы уже проверили. Пускай он отправит ваши фотографии в «Шпигель»…
- В «Штерн»…
- А-а-а! Запомнили-таки! – Рустам с прищуром погрозил пальцем.
- Зачем это вам?
- Пока незачем. Но связи, связи. Коммуникация, общение, знакомства. Это все нам очень нужно. А вы, глядите, сможете в Германию съездить. Я, конечно, пока про нашу Германию…
- Нужно что-то подписывать?
- Ну что вы?! Пока совсем даже незачем. Кстати, насчет фотоателье – это была моя идея. Я бы на вашем месте тоже согласился.
- Да у меня времени на это нет. И не очень я люблю портреты.
- Времени нет, а имя – есть! Вам что, пару раз в неделю спуститься вниз вечерком, поработать с известными людьми.  Приведем Вам Женю Рудакова или, вон, Яна Абрамовича Френкеля, кого-нибудь еще из наших известных, вывесите их портреты в витрине, народ и потянется.
- Но я…
- А время… Посадим вам помощника. Сашу Купного. Он будет знать, как с людьми работать. И фотограф, кстати, отменный.

***

- Это что за странный супчик? – Володя удивленно заглядывал под приоткрытую крышку кастрюльки.
- Ну Во-о-ов, это отвар из луковой шелухи. Я хочу немного пряди подкрасить.
- Зачем? Ты у меня и так самая красавица.
- Затем, - Инга погладила себя по животу, - Новый брючный костюм – в шкаф, лодочки на шпильках – на полку. Все только вязанное и просторное. Я как-то себя должна чувствовать модной?
- Вязаное сейчас как раз очень модно!
- Так! Вчерашние котлеты – в холодильнике. Помидорки с огурчиками сейчас порежу. Садись!
Володя потянул за длинную ручку «Саратова», открыл трындычащий холодильник и шустро сунул в рот котлету из сковородки.
- Володя, ну куда – холодную-то?! Достань все, я подогрею!
- Ты ме поымаышь! – Володя с полным ртом закатывал глаза от удовольствия…
- Конечно, не понимаю! Давай тогда сюда сметану, я салат заправлю! Или отойди, я сама все…
- Не, потом. Сейчас строители приедут. Хотим окна на огромные витрины заменить. Чтобы почти до пола!
- Ой. Там же лепка под окнами! Жалко!
- Что жалко? Мещанство! Нужно быть современней! Нам нужно молодеть, чтобы с пацаном было, о чем говорить!
- Ну, я-то знаю кто там, - Инга положила на живот обе ладони, - А ты-то с чего решил, что там пацан?
- Карл сказал: если живот торчит огурцом, -  Володя взял со стола огурец и с хрустом откусил, - будет мальчик! А если круглый, как помидор, - значит девочка.
Крупный розовый томат перекочевал со стола в его карман.
- Помидор немытый!
Володя беззаботно махнул рукой и умчал на первый этаж – в ремонт. Ему хотелось закончить шумную работу до того, как мать вернется с работы - у нее часто болела голова.

***
В тот день, когда фанаты футбола прорывались на Центральный стадион, чтобы посмотреть на игру киевского "Динамо", борющегося на чемпионате СССР против московского "Торпедо", и шестьдесят тысяч болельщиков единой многоголовой гидрой орали «Го-о-о-ол!!!», в маленьком роддоме кричала парочка родных Володе людей. Сначала Инга, тужась в последних схватках, а затем новый человечек - три-двести- пятьдесят-пять -  мальчик, имя которому Виктор Владимирович Родионов.

***

Виктор Владимирович получился по-родионовски шумным. Таким «оручкой», что папаша время от времени не выдерживал и спускался спать в ателье, благо там недавно появился модный кожаный диванчик. По утрам, мучаясь угрызениями совести, Владимир, пытался взять на себя самую противную работу – замену в клеенчатых трусиках обкаканной и описанной ваты, стирку пеленок и свивальника, глажку всего, что накопилось.
Если раньше Володя обожал семейные вечера, то теперь втайне малодушно радовался командировкам, ведь в дороге удавалось выспаться.

***

Юрский стоял посреди вагончика, подняв руки вверх, абсолютно голый, и мычал. Это было уже серьезно. Даже страшно. Время – десять утра! Фрамуга была открыта и студеный воздух с мелкими снежинками радостно метался по подоконнику. Судя по запаху, Юрский недавно блевал за окно. Шрам от аппендицита ярко выделялся на бледном животе журналиста. Володя, поморщился, протопал, оставляя за собой снег, к кровати, откинул одеяло, и за подмышки поволок Юрского спать. После третьей неудачной попытка встать, тот сдался, отвернулся к стене и захрапел с судорожными всхлипами.
Командировка на БАМ, куда корреспондентов отправили делать материал о бригаде украинцев, участвующих во всесоюзной стройке, складывалась не очень. Сперва, еще в поезде, выяснилось, что в это время года здесь уже крепкие минуса и Володины туфельки могут сойти лишь за домашние тапочки. Часть командировочных на каком-то полустанке пришлось потратить на унты и ушанку. Затем оказалось, что пока они добирались до места, бригаду уже перевели дальше по линии. После началась метель, и корреспондентов закупорило где-то под Усть-Кутом. И теперь – здрасьте – Юрский ушел в запой.
А номер между тем горел! Статья должна была выйти к 7 ноября, значит ее ждали телетайпом, максимум, послезавтра. Володя еще раз взглянул на Юрского и принял решение.

Глава 15

- Александра, добрый вечер!
- Здравствуйте, Леся!
Судя по голосу, собеседница уже спала, и Леся ее разбудила, но бросать трубку теперь было уже нелепо.
- Вам помогли мои прежние находки?
- Еще бы! Минутку…
Судя по звукам, Александра протопала в ванную и умыла лицо.
- Хотите, расскажу сейчас? Хотя я бы предпочла поделиться потом сразу всей историей.
- Мм-м-м... Хорошо, я подожду! Я в папином дембельском альбоме, кроме фотографий, еще несколько журнальных вырезок нашла, вот послушайте:
«Земля круглая. Это знает любой советский школьник. Но увидеть воочию это могут лишь наши космонавты да моряки. И еще строители Байкало-Амурской магистрали.
Если залезть на самый высокий кедр, возносящийся над тайгой, словно маяк в качающемся океане зеленых волн, можно убедиться не только в том, как велика и необъятна наша Родина, но и как мала наша планета, потому что глазу отчетливо видны не только бескрайние леса, но и сворачивающиеся края горизонта.
И только две тонкие сверкающие полоски убегают в обе стороны, соединяя далекие города и сердца советских людей.
БАМ – это почти три тысячи километров железной дороги, раскрутившейся мощной лентой на три часовых пояса. БАМ – это труд миллионов советских граждан всех национальностей в условиях труднопроходимой тайги, это многие тонны отсыпанного земляного полотна, тысячи построенных мостов, многие километры проложенных линий электропередач и связи…»
И так далее.
- Кем подписаны тексты?
- Неким Юрским.
- Угу, записала. А по имени?
- В том-то и дело, что имени никакого нет. Просто Юрский и все.
- Возможно, это псевдоним. Вы не смотрели в интернете?
- Я не подумала.
- Хорошо, я поищу. Леся, на этих вырезках где-нибудь в уголке нет названия журнала, номера?
- Здесь виден только номер страницы –  седьмой…
- Это вряд ли поможет. Можете прислать мне снимки, я попробую поискать по куску текста?
- Всех статей?
- Давайте, пока этой. А вы не нашли ключ от сейфа, о котором говорили?
- Ой! Саша. Я забыла. Я поищу. Честно. Спокойной ночи!
- Не забудьте прислать ста….
Леся положила трубку.

Глава 16

Валерий Николаевич, похоже, был не в духе. Во время длинной остановки Володя выскочил на телеграф и сообщил, что в Киеве они будут лишь к девяти вечера, однако шеф потребовал сразу же ехать в редакцию. Теперь Юрский минут десять находился за дверью главреда, а Володя ждал на стульчике в полутемной приемной – все остальные уже давно ушли.
Вообще, шеф был мужик неплохой. С чувством юмора. Один раз, правда, чуть за это не поплатился. Как-то, будучи в длительной командировке, в гостинице он положил на батарею сушиться свои носки, а затем был неожиданно вызван в другой город, откуда дал коллегам телеграмму: «Носки высохли, пора снимать». Кому-то пришло в голову, что это шпионский шифр. Доложили в соответствующие органы. Началось расследование, вызов свидетелей. Нервы потрепали изрядно.
Но и распекать шеф умел так, что старые коммунисты бледнели, как кисейные барышни.
Дверь отворилась.
- Заходи, Владимир Михайлович, - бросил шеф. На Юрского он больше не смотрел, точкой внимания стал Родионов.
В Усть-Куте Володя все успел. Пока бурятский шаман Дмитрий приводил Юрского в себя, Володя нафоткал вырубку живописной тайги, крупную художественную спину рабочего в телогрейке, гордый профиль потрясающего во время выступления перстом лектора-международника общества «Знание» УССР Петра Мазура, улыбающийся портрет командира всесоюзного ударного отряда, только что получившего талон на жигули, а также шпалы, рельсы, бензопилы, закладку стройгородка и разную другую бытовуху.
- Бухал?!
- Кто? Не-е-е. Мы отсыпались, Валерий Николаевич!
- Угу.
Шеф показал пальцем на стул, налил себе из графина воды, сделал глоток и прищурился.
- Володя. Ты у нас год. А Юрского я знаю двадцать лет. Это концентрированный циник с полными жвалами желчи. Он скорее напишет правду о том, что половина составов со стройтехникой и материалами до Сибири не доезжает, чем позволит себе лирику в тексте. У него десны в кровь сточены о передовицы. Он из любой закрученной гайки разворот сделает. Добротный. Скупой. Социалистический. За это и держим. Его стиль я узнаю с первого абзаца. Писал не он. А не писать он может только по одной причине. Повторяю вопрос. Бухал?
- Ну пил.
- Писал ты?
Володя пошарил глазами по стенам и зацепился за портрет Леонида Ильича Брежнева.
- Ну что ты, как девочка?! Материал вышел. Материал хороший. Вопрос: сам писал или там кого нашел?
- Ну сам.
- Угу. Значит, смотри. Юрского я предупреждал. Это у него третий залет. Теперь он у меня будет писать только для месячника свиновода. Поэтому Юрский теперь – ты!
- Как это?!
- Так это. «Янкель Алонович Каппель» в подписи для лучшего журнала республики – это как-то вызывающе. «Юрский» – это псевдоним, созданный под конкретные рубрики. И он теперь твой. Ты как предпочитаешь –  полставки журналиста или фотокорреспондента?

***

Несмотря на поздний час, Инга тоже его ждала. Витек тихонько сопел в кроватке. Володи не было всего две недели, но ему показалось, что сын сильно вырос. Вообще, было очень любопытно наблюдать, как меняется человечек. Володя очень любил гармонию и симметрию, но порой ловил себя на том, что уродство бывает тоже красивым. Ребенок не подпадал ни под одну из этих категорий. Сначала он бы страшненьким, теперь, во всяком случае, пока спал, миленьким. Желтый свет от лампы на столе косым лучом падал на часть его лица и сочетание синей темноты комнаты и золотистости кожи сына заставили Володю пожалеть, что у него в аппарате черно-белая пленка.
Снимать на цветную он не любил. Ему казалось, что за цветом он перестает понимать, где есть свет. Цвет отбирал у окружающего полутона.
Инга на цыпочках подошла сзади, приобняла его и также взглянула на сына.
- Пойдем, чайник закипел. Расскажешь!

***

Весной, впервые после долгого перерыва, из Желтых Вод в гости приехала Наталья с мужем и двумя близняшками. Роды она перенесла тяжело и до сих пор не восстановилась, однако Дмитрий настоял на поездке. Володя пытался понять, чем же тот хотел похвастать – парой крошечных девчушек, носящих фамилию Шагалов, или же только что приобретенным Москвичом-407, на котором они и прикатили.
Несмотря на то, что с правой стороны уличное пространство Белого Дома недавно переделали – добавили несколько веранд и высадили кусты, а с лицевой стороны был вход в детский сад, места для авто во дворе оставалось достаточно. Дмитрий ставил Москвич поближе к колонке, которой Родионовы частенько пользовались. Хотя в дом еще 10 лет назад завели водопровод, Володе время от времени приходилось бегать с ведрами на третий этаж, тихонько напевая себе под нос песенку из Волги-Волги: «Удивительный вопрос - Почему я водовоз? Потому что без воды и ни туды, и ни сюды».
Купный с Китариогло в фотолабораторию воду таскали самостоятельно, Володя, хотя номинально и оставался директором ателье, появлялся там редко. В принципе, ему нравилось, что в салоне организовали кружок для пацанвы и то, какие портреты получаются у мастеров, но их связь с органами заставляла все время держаться на расстоянии. Он всячески показывал, что фотосалон – это не его детище, а всего лишь работа.

***

Всю дорогу Витек капризничал, и Володя под конец уже начал злиться, но сумел взять себя в руки. Сам виноват. Он только что вернулся из очередной командировки - безвылазно два месяца в ЧССР. Виктор отца почти не видит, так какой из него теперь авторитет? Инга ребенка слишком баловала. И вместо того, чтобы обернуть по возвращении пацаненка в ласку, как этого хотелось, приходилось показывать строгость и силу.
На постоянные и длительные отлучки Инга сначала обиженно молчала, затем начала высказываться. Не помогали и подарки в виде импортных платьев и сапожек. Но что он мог поделать? Взять с собой жену, тем более с ребенком, тем более за рубеж, шансов не было никаких. Отказаться от поездок – не вариант. Володя злился и хамил в ответ. Вот и сейчас на претензии, что ему на них плевать, Володя схватил сына и загрузился в автомобиль.
В прошлом году ему удалось купить чудесный легкий вездеход Луцкого автомобильного завода – ЛуАЗ-969В. Правда, пришлось продать небольшую часть семейной библиотеки, но какая в книгах ценность, если в них нет картинок? Зато теперь в локальных командировках он не был привязан к поездам и расписаниям.
Володе нравилось рулить, ехать в тишине, наполнять глаза закатами, полями с цветущим рапсом, синевой. Даже запах топлива, который Инга терпеть не могла, казался ему родным.
Сначала Володя хотел свозить мальчишку в Парк Вечной Славы, но затем подумал, что тот и так чрезмерно увлекается солдатиками, танчиками и играми в войнушку, поэтому в последний момент передумал и направился на остров Водников.
- Вылазь, Витек! Пойдем, кое-что тебе покажу, - Володя достал из багажника саперную лопатку и удочку, малую часть из набора, который всегда лежал в машине.
- Пап, а ты что, здесь уже был? – Витек с трудом спрыгнул с высокой подножки. Захлопнуть дверь самостоятельно он уже не мог.
- Нет, никогда!
- Тогда как же ты мне кое-что покажешь?
- Кое-что, Витюш, можно найти повсюду! И мы найдем! Айда по запаху! Вода – там!

Глава 17

-    Я очень хотела бы взглянуть на альбомы, Леся. И на письма. Можно, я пришлю за ними Макса?
-    Макса?! Извините, Саша, мне не хотелось бы никаких новых людей. Вообще поменьше людей. Почему вы сами за ними не зайдете? Заодно бы и познакомились.
-     Зайдете… Леся… у вас в доме есть пандус?
-    Пандус?
-    Да, пандус. Рампа… Рельсы для заезда коляски, перила?
-    Мм-м-м…
-    Леся, я неходячий инвалид. Моя жизнь – это компьютер. На электроколяску денег нет. Поэтому на дальние расстояния меня возит Макс. От физических нагрузок я быстро устаю.
-    Простите, я не зна…
-    Так есть пандус?
-    Конечно нет. Дом собираются сносить.
-    Что вы такое говорите?! Как сносить?! Это же архитектурный шедевр! Его надо оформлять как наследие ЮНЕСКО!
-     Не знаю про ЮНЕСКО, но все конторы с нижних этажей уже съехали. Мы с матерью оставались последними. Приходили из ЖКХ, приходил депутат, как его…
-     Почему сносить, я не понимаю?
-     Потому что ЖК «Комфорт+» не хватает территории для высотной застройки. Как написано у них в рекламке: «Социально-ответственный бизнес, создающий инфраструктуру для достойной жизни».
-    Подождите, подождите, Леся! Вы уже дали согласие?
-    Мать бы никогда не дала. А я их выгнала, потому что не могла никого видеть.
-    И не вздумайте давать! Я все выясню и перезвоню вам!

Глава 18

После того, как Володя похоронил мать, этот чемоданчик он доставал с полки нечасто, предпочитая попросту отдавать пленки Купному. На все не хватало времени. А тут заехал по делам на Крещатик 16, в магазин «Фотолюбитель», увидел на прилавке расфасованный в пакетики фиксаж с проявителем и внезапно решил, что пора показать Витюшке, какую магию хранит в себе невзрачный кейс потерто-синего цвета с металлическими застежками и плотно прижимающейся к корпусу гофрированной ручкой.
Магия начиналась, как только чемоданчик открывали. Потому что, ну что можно увидеть в обычном чемодане? Рубашки, штаны, носки, кипятильник… А в этом все было не так! В этом лежала спящая в поролоне блестящая хромированная трубка, черная полусфера с отверстием, загадочная вторая полусфера с прикрепленными к ней деталями и аккуратными вентильками и прочая мелочевка.
Вечером, запершись с сыном в ванной комнате, Владимир вынул все это по очереди из коробки, вставил, закрутил, насадил, подключил…
- Знаешь, Витек, что это получилось? У-ве-ли-чи-тель!
Что-то в этом слове показалось Вите странным и пугающим, как сказка про Черную Курицу, или непонятная книжка про Алису. Увеличитель…
Впрочем, странности начались еще раньше. С черного бочонка, заходя с которым в ванную комнату, папа несколько раз громко, на всю квартиру, крикнул: «Свет не включать!» и переспросил «Инга, услышали?! Свет не вклю-чать!»
- Мама, почему свет не включать? Там же темно?
- Папа будет проявлять пленку.
- В темноте?
- Да!
Ничего не понятно.

***
- Витюх, иди сюда!
Из-под ванной Володя достал две литровые стеклянные банки, с наклеенными на бока кусочками лейкопластыря с написанными химическим карандашом буквами «П» и «З». Налил в емкости теплую воду, а затем вскрыл пакетики с реактивами. Один назывался «Проявитель сульфатный», а второй – «Фиксаж кислый». В первом пакете было два хрустящих мешочка поменьше. Сначала Володя высыпал в банку порошок из первого мешочка и размешал, а попозже – из второго… Все свои действия он проговаривал вслух, объясняя, что делает. Затем в воде был растворен фиксаж.
Как только увеличитель был собран, прямо в чугунную ванную, где обычно все просто моются, Володя поставил две табуретки. Витя недоуменно смотрел на отца. На одну из табуреток взгромоздился увеличитель, а на вторую - четыре ванночки: две больших – для воды, и две поменьше - для гидрохинонового проявителя и закрепителя-фиксажа.
Над увеличителем Владимир повесил абсолютно непонятный предмет – большой красный фонарь.
Когда все приготовления были закончены, папа сказал маме выключить свет, на что Витя немедленно заорал. Темноту он ненавидел и боялся. Родители про это знали.
- Витюш, ты боишься темноты больше 10 лет. Каждый день. Каждый вечер. Каждую ночь. Это длинный и глупый страх неизвестного. Может быть, стоит один раз испугаться по-настоящему, войти в темноту и сделать неизвестное известным? Страшнее не будет!
И Витя доверился. Мама, оставшаяся снаружи щелкнула выключателем, и Витя зажмурился. Папа дышал над самым ухом.
- Открой глаза. С закрытыми глазами ты смотришь внутрь себя. Себе в голову. А страхи живут именно там. Открой глаза! Посмотри вокруг.
Витя знал, что вокруг смотреть бессмысленно, там тьма, приоткрыл один глаз, а затем второй.
- Просто смотри!
Неожиданно Витя обнаружил, что темнота не темная, а серая. В ней видны контуры. А в зеркале он даже может рассмотреть мелькающие белки глаз. Он потрогал что-то темное перед собой и чуть не заорал. Это была папина голова. Тот наклонился, чтобы включить красный фонарь.
- Дышишь?
Витя кивнул. Тогда папа взял старое полотенце, бросил его на пол и законопатил все щели под дверью. Через десять минут в ванной комнате стало трудно дышать.
Затем вставил пленку в держатель так, что с одной стороны остался большой рулик, а с другой – торчал лишь хвостик, после чего распечатал пакетик с фотобумагой. Один листок папа уложил на рамку под фотоувеличителем и на пару секунд открыл красную шторку окошка, давая возможность свету проникнуть через пленку на фотобумагу.
- Смотри, Витюш, там, где пленка темнее, света проходит меньше, значит и на фотобумагу в нужном месте его попадет меньше. Это ведет к тому, что там, где на пленке темно, на фотобумаге будет светло и наоборот. Чудо, да?!
Витя вжал голову в плечи и выпятил губу.
Когда закрылась красная шторка, на белом бумажном квадратике ничего не поменялось. Папа взял квадратик пинцетом и погрузил его в проявитель. Постепенно, буквально за несколько секунд, на белой пустоте стало проступать изображение – их семья за столом…
- Тут важно не упустить момент и вовремя вынуть бумагу из проявителя, потому что даже в воздухе картинка продолжает проявляться. Пока мы ее с тобой не промоем в ванночке с водой.
Папа доставал фотографии, высунув кончик языка, как маленький. Ему явно все это нравилось. А Витю немножко пугало.
- Держи второй пинцет, вот так вот, промывай. Все, хватит. Теперь перекладывай в закрепитель. Да, вот в эту ванночку. Знаешь, почему закрепитель? Потому что, если сейчас включить свет, то вся картинка почернеет. А закрепитель оставит изображение, как оно есть, зафиксирует его.
- Поэтому фиксаж?
- Ну да…
Когда все было закончено, мама включила свет, папа открыл дверь, и в ванную ворвался холодный и упругий ком свежего воздуха. Витя облегченно выдохнул.
Затем, уже при дневном свете, папа промыл все фотографии под струей холодной воды, отмыл с содой кафельную плитку, прилепил на нее мокрые листочки изображениями к стене и через полотенце прокатал их валиком, убирая лишнюю воду.
Чуть позже, по мере высыхания, карточки с негромким чпоком отскакивали от стены и ссыпались в ванную.
- Конец магии, - сказал папа.
Вечером за ужином мама неожиданно спросила: «Кем ты хочешь быть, котенок?»
Витя посмотрел на нее, потом на папу и честно ответил: «Военным!»

***

Вите теперь нравилось называть родителя – «отец». Это было так сурово, по-взрослому. Правда, в глаза он по-прежнему говорил «папа», боясь обидеть, но с приятелями всегда только «отец».
Мама в отсутствие супруга приводила домой по очереди двух мужчин – торговца Петра Николаевича Борового, которого Витя прозвал просто Боровом, и инженера Сергея Константиновича, который по фамилии не представился. Этот был бледный и молчаливый, при появлении Вити стремился побыстрее уйти, поэтому стал Сыроегой.
Маму Виктор не осуждал, потому что никто ведь не знал, как там живет отец, когда в командировке. А в командировке он, похоже, всегда…
Казалось, отец теперь проводит за границей больше времени, чем дома, но если раньше Витю это расстраивало, то теперь, скорее, устраивало – никто на сажает напротив себя в кресло и не втирает по полчаса о плохой учебе. Впрочем, больше и этого не будет. Витя принял решение поступать в военное.
Они уже сходили с приятелем в КСВУ на день открытых дверей, прошлись мимо памятника указывающему куда-то саблей Суворову, погуляли по огромному многоэтажному корпусу буквой «Ш», по стадиону с конюшней и спорткомплексами, заглянули в воняющий хлоркой и сыростью бассейн, посмотрели в окно на огромный сад, простирающийся чуть ли не до Русановки, и теперь собирали документы.
Утром отец, узнав о Витином решении, очень долго ему рассказывал о творчестве, воображении, фантазиях, убиваемых армейской дисциплиной и казарменным положением. Но Вите не нужны были творчество и фантазии. Ему нужно было, чтобы понятно. Когда. Куда. И что дальше.
Отец и так болтал слишком много и кружевно – словно тюль на занавесках. То рассказывал матери, что «рассветный соловей за их окном во время своей песни вдыхает в себя ночь, согревает ее в своем крохотном тельце и затем выпускает наружу в виде утра». Мать просто млела. А Витя злился. То объяснял старенькому дяде Карлу, что «любопытство – это главное качество, нужное для долгой жизни». Якобы, если хочешь оставаться молодым, надо ежедневно ставить себе новые задачи. Мозгу интересно задачи решать и смотреть, что из этого получается, поэтому он заставляет организм держаться... Что, как только пропадает любопытство, наступает старость. Или учил Витиного приятеля, что не врать гораздо эффективнее: «Если сказал правду, то она осталась лежать трупиком твоих фраз где-то в прошлом, а если соврал, то твои слова становятся неизвестностью и змеей уползают в будущее. Кто знает, когда они тебя ужалят!»
Как-то Витя пожаловался на учителя, придирающегося по пустякам. Отец на это выдал: «Когда дерьмо подсохнет и перестанет вонять, его вполне можно будет применить с пользой...». Вот что он имел ввиду?
Он про самые обычные вещи рассказывал, как про величайшее счастье: про то, как здорово есть еще теплый хлеб, откусывая хрустящую корочку. Или про то, как замечательно проснуться, понять, что выходной и снова заснуть. Про радость слушать, как за окном барабанит дождь. О том, какое удовольствие после ванны лечь на свежее, наутюженное постельное белье. Про запах мандаринов под Новый Год, про небо, усеянное миллиардами звезд, про шуршание листьев в осеннем парке… Про тёплые носки, надетые на сильно озябшие ноги. Про автобус, который подъезжает, как только ты пришел на остановку…
Это было слишком романтично, выспренно, сложно и ненужно. Витя хотел простоты. Витя хотел Киевское Суворовское военное училище, затем, например, Харьковское высшее танковое. Лейтенант. Майор. Генерал. Все конкретно и без словесных нагромождений.

***

В принципе, Вите нравилось драться. Это заставляло чувствовать себя живым. Разбитая губа, отколотый зуб или расквашенный нос потом несколько дней заставляли прикасаться к себе и переживать все заново.
В свой первый раз в спецухе Витя дрался из страха. Перед уроком, когда он вытирал доску, второй драчун класса Толик Микула сделал ему замечание, Витя негромко огрызнулся в ответ. Толик набыченно подошел и без всяких «четы? атыче?» влепил Виктору несильную затрещину. Витя не успел включить мозги, как его рука уже вмазала обидчику в ответ. Вот тут моментально родился страх, что сейчас его будут бить. Больно. И Витя начал колошматить. Руками, ногами, всем и по всему. Наверное, со стороны это выглядело смешно или глупо, но речь шла не о красоте, а об эффективности. Через пару мгновений зажатый в угол Толик сполз по стене вниз, закрыв лицо руками, а Витя отправился дотирать доску, спиной ощущая десяток различных эмоций всех курсантов. После занятий первый драчун курса Толик Ткаченко хлопнул его по спине и сказал: «Молоток!».
С Толиком ему пришлось драться через год. Дружить они не дружили, даже не приятельствовали, но относились друг к другу приязненно, с удовольствием здоровались за руку, перекидывались новостями.
Витя сидел на лавке у казармы, выжигая через лупу свое имя на одной из планок, когда услышал донесшееся от корпуса «Вон он!».
Толик подошел вместе с Хмырем – долговязым, бритым, ушастым парнем из села, и встал напротив Вити.
- Ты у Хмыря отцовские часы из тумбочки вынул?
Своими командирскими часами со светящимися в темноте стрелками Хмырь хвастал всем, кому не лень.
- Чеооо?! – удивился Витя.
- Он, он, больше в казарме никого не было.
Больше Ткаченко вопросов не задавал, а для того, видимо, чтобы завести себя, выбил из Витиной руки линзу, и та шлепнулась в песок.
Дальше Витя ждать не стал –  бросился на обидчика. Он не чувствовал, достигают ли цели его кулаки, но Толины, судя по всему, достигали, потому что в глазах у Вити стало темно, и ему пришлось на какое-то время остановиться, чтобы прояснилась картинка и появились цели.
- Курсанты! – окрик начальника учебного отдела был каким-то ленивым. Их практически никогда не наказывали за драки. – Брейк, и в казарму…
На следующий день Ткаченко подошел к нему первым.
- Ну ты Корчагин!
- Что? – не понял Витя, прикоснувшись к распухшей скуле.
- Корчагин. Павка. Мне вчера на минуту даже страшно стало. Я тебя бью, все удары прилетают в цель, а ты не падаешь и машешь. И я вижу, что сколько тебя не бей, ты будешь махать и махать. Как какой-нибудь пионер-герой. Марат Казей там, Павлик Морозов…
- Павлик Морозов отца сдал.
- Да?! – Ткаченко коротко взоржал, и дружески ткнул Витю в бок, - А за предьяву извини. Хмырь эти часы мне обещал, а как до дела дошло, сбрехал, что украли. Мир?
- Мир!

***

Мать выглядела чудесно. Платье модного фасона, прическа… Она и в шестидесятые как-то умудрялась одеваться не в ателье индпошива, а у Рабиновича на Большой Подвальной, а сейчас, когда с деньгами стало полегче, несмотря на приближающийся юбилей, затмевала многих своих коллег. Витя был уверен, что Зине она понравится. У них было что-то общее, какая-то внутренняя уютность и потребность создавать комфорт. Зина была первой девушкой, которую он решил познакомить с матерью.
С утра Витя помог маме снять с косточек мясистый чернослив и начистить орехи для свекольного салата, но напрочь отказался делать «Зебру», сказав, что торт они купят в магазине. Это в детстве ему нравилось смешивать в чудо-печке два вида теста, выдавливать из моркови и свеклы через марлю сок для масляного крема, но детство прошло. Он получил направление из суворовского в киевское инженерное училище. А это было непросто! Зато теперь он поступал вне конкурса, нужно было лишь сдать физкультуру.
Когда Вите было лет семь, брусчатку вокруг их дома застелили горячим асфальтом, и пока каток ровнял его возле ограды, Витя вдавил в дымящуюся черноту множество мелких камушков, составив из них свое имя. Теперь это «Витя» навсегда впечаталось в полотно и по субботам встречало его перед подъездом.
Ему нравилось на выходные возвращаться в Белый Дом. В комнате за время его отсутствия ничего не менялось. На стене так же висели вырезанные из «Военного обозрения» иллюстрации с танками, в шкафу стояли гильзы от патронов и даже один целый патрон от автомата, к люстре был подвешен самолет. Это был созданный мамой музей его, Вити, имени.
Сейчас коллекции солдатиков на полках казались ему детскими и вызывали лишь добрую усмешку.
- А помнишь, как ты пошел выносить мусор, а назад приволок черного котенка, и папа назвал его Пиратом? Зина, вам еще тортика?
Мама отказывалась надолго сесть за стол, лишь присаживалась на кончик табурета, чтобы тут же сорваться и вновь что-нибудь подать, забрать или другим способом охватить всех своим вниманием.
- Нет, спасибо! Я - все!
- Я, мам, помню ужасный запах вареного минтая и рыбин с белыми глазами, которых мне приходилось для Пирата готовить!
- Ну, папа же иногда привозил консервы!
Витю злило, что мама все время вставляет в разговор отца. Тот, словно призрак, постоянно присутствовал в кухне…
- А еще я помню, как приходилось несколько раз в день рвать в лоток газеты коту. И как отец заставлял меня предварительно вырезать оттуда портреты руководителей, чтобы не, дай бог, я их не разодрал!
- Витюш, ну времена были такие…
- Мама, времена всегда такие. Мы были у себя дома! А он…
Витя бросил взгляд на Зину и понял, что нужно остановиться… Зина неожиданно вскинулась:
- А вы знаете, что коты живут 20 лет?!
- Наш прожил 3 и ушел гулять сам по себе. Да, мам?!
- Да, Витюш, - мама взяла чайник и подлила Зине в кружку, - Витя с Володей искали его неделю.