20 февраля Понедельник

165 лет назад родился Николай Гарин-Михайловский, русский писатель (ум. 1906)

21 февраля Вторник

Международный день родного языка

22 февраля Среда

120 лет назад родился Леонид Говоров, советский военачальник, Маршал и Герой Советского Союза

23 февраля Четверг

День защитника Отечества

24 февраля Пятница

Юбилей отмечает Елена Соловей, российская актриса театра и кино, Народная артистка РСФСР

25 февраля Суббота

105 лет назад родился Всеволод Санаев (ум. 1996), актёр театра и кино, народный артист СССР

26 февраля Воскресенье

80 лет назад родился Леонид Марягин (ум.2003), российский кинорежиссер и сценарист, Народный артист России

Сегодня 20 февраля 2017 года: 165 лет назад родился Николай Гарин-Михайловский, русский писатель (ум. 1906)

Литературный маяк

Лимонка в Лимонова

Лимонка в Лимонова

Недавно в наш город приезжал известный (теперь уже и без приставки «скандально» можно сказать) человек – политик и писатель Эдуард Лимонов. Изначально – Эдуард Вениаминович Савенко.
Когда меня позвали на встречу с ним (у него были две встречи с читателями за день), я сначала отказался. А когда пригласили во второй раз, вроде бы и не всерьёз сказал: «Место в первом ряду на встречах и разговор с глазу на глаз организуете – приду». И ведь организовали!
И в первом ряду сидел, и с глазу на глаз поговорили (ну, не совсем, куда от настырных журналюг и желающих сфоткаться на фоне знаменитости денешься).
Объясню своё отношение к Эдуарду Лимонову до этой встречи.
Конечно, я уже слышал о нём к тому моменту, когда, где-то в самом начале 90-х в руки мне попало «Это я, Эдичка». Именно «попало»… Чувство омерзения…
Потом читал его публицистику (о Югославии что-то) и удивлялся тому, что это тот же самый Лимонов.
Потом появилась его партия и газета «Лимонка», которую я никогда не читал (просто не попадала в руки), но о которой много слышал…
Ещё, было дело, сидели в номере дома творчества в Переделкине с одним лысым молодым писателем, скромно признавшимся зачем-то, что на самом деле его зовут Женя. Пили коньяк (смешно, но каждый из своей бутылки) и говорили о многом, в том числе и о Лимонове.
- Ну, как к нему относиться, кем считать, если он так подробно описывает всё в «Эдичке»?
- Он – мужик! И на этом остановимся, - резко отвечает лысый писатель.
- А зачем же он это написал? - я опять спросил.
- Ну, для эпатажа, - уже спокойнее ответил Женя.
Да, пожалуй, именно так – для эпатажа. Эпатировал. До сих пор прежде всего не партия, не публицистика вспоминаются, а тот эпатаж…
Когда начали сажать ребят из его партии, невольно думалось: «Ребята сидят, а он нет. А ведь они его наслушались-начитались…» Но вот посадили и его, всерьёз… Тут уж, что скажешь…
… Перед встречей с ним я снова заглянул в «Эдичку» (нашёл в интернете)… С первого прочтения, прошло почти тридцать лет. За эти годы к чему только не приучили нас «тв», эстрада… и прочая «культура». Но я убедился, что и сегодня «Эдичка» вызывает всё то же чувство гадливости. Поглядел и другие его книги… (А «Эдичка»-то ярче!)
Пошёл на встречи. Первая – в так называемом «доме дяди Гиляя», камерная, человек на двадцать.
И вот заходит бодрый семидесятичетырёхлетний дядька. Усы, бородка – всё, как положено. Здоровается. Голос с каждым словом крепче. На шутку-угощение «хозяйки» дома – чай с лимоном, отмахнулся, на стул так и не присел за весь час встречи (и на второй встрече полтора часа стоял). Когда подала затрепанную книжку, того же «Эдичку», поморщился:
- Я написал это сорок лет назад… А книжки надо подклеивать. - (И как-то я упустил – подписал или нет).
«Но ведь это ты написал, и через сорок лет, всё равно – ты…» - подумал я.
Но вот он начал говорить… Я не помню все вопросы, которые задавали ему, помню кое-что из того, что он говорил, весьма далеко отклоняясь от вопросов… И уж смешаю в своём пересказе обе встречи (вторая была в кинотеатре «Салют», человек, наверное сто с лишним было там).
Говорил он очень просто, не «по-лимоновски» (не так, как можно было ожидать по его текстам), по-человечески. Рассказал, например, о том, что побывал недавно в Харькове, где прошла его юность. Там видел, как сносят цеха завода, на котором он работал (в энциклопедиях, конечно, пишут про то, что Лимонов шил джинсы и т. д., про завод там не пишут). «Мы шли по длинным заводским коридорам в негнущихся суровых робах, как какие-то терминаторы. Я был одним из них… И вот я вижу, как ломают… До слёз…»
Тут я не выдержал, спросил:
- Вы написали об этом?
- Да.
Ну и где тут Эдичка, где тут Эдуард Лимонов?
Эдуард Савенко.
И как-то уже можно представить и то, как был он ребёнком, мальчиком со светлыми волосёнками, с родителями, школой, друзьями (хотя о детстве он и не рассказывал). И я понимаю, как появился этот глупый, в общем-то, псевдоним. Об этом сам рассказывал, мол, был кружок молодых поэтов, писателей: «Придумывали себе как можно более вычурные литературные имена. Один, например, назвался Одеяловым…»
Но не остался же он «Одеяловым» на всю-то жизнь! А Савенко «Лимоновым» остался…
И ведь сам признаёт: «Наверное, я совершил ошибку, когда, например, на выборы президента пошёл, как Эдуард Лимонов, наверное, надо было идти под своей фамилией». Уж не знаю, были бы какие-то шансы на выборах у Эдуарда Савенко, но у Лимонова их точно не было.
… На встрече в кинотеатре к сцене выскочил бритоголовый парень:
- Доколе! - истерично крикнул.
- Что доколе? - спокойно спросил Эдуард Савенко (а бритоголовый-то и другие провокаторы рассчитывали на Лимонова).
- Доколе будут унижать русских!?
- Пока русские будут вот так кричать, - ответил Савенко и больше не реагировал на провокаторов.
Про тюрьму тепло говорил. «Там люди. Разные… Ведут одного, - показывает, как ведут, с руками за спину, - он мне кричит радостно: «Эдик, двадцать!» Это он радуется, что не пожизненно…»
И кому тот кричал? Лимонову? Ну, не Эдичке же… Эдику Савенко он кричал. И вряд ли он читал книжки Лимонова.
На вопрос, в какой гостинице остановился – назвал самую дешёвую в Вологде. Часто ли ездит? «Езжу. Желательно, чтобы оплатили хотя бы дорогу». Очень простые ответы. Ведь все думают, что у Лимонова денег много. Ну, это, может, у Лимонова…
Когда мы разговаривали между встречами «с глазу на глаз», я тоже спросил про тюрьму. «Есть понятие: хорошо или плохо сидел. Я сидел хорошо, из камеры в камеру не бегал». Я тут вспомнил чьи-то слова, мол, русскому писателю в тюрьме побывать полезно. «И не только писателю!» - откликнулся Эдуард Вениаминович. «А не жалко ребят, которые наслушавшись или начитавшись Лимонова, попали в тюрьму?» «Хорошо, что они за идею туда попали, а не за что-то другое». Ещё о чём-то говорили. Я специально не стал брать у него интервью. Хотел просто поговорить, и мы поговорили очень просто. И спасибо ему за этот разговор…
Дома я посмотрел ещё одну книгу Лимонова. А там – история изложенная в духе Носовского и Фоменко, и, мол, каждый сторонник Лимонова должен придерживаться именно этой теории… Ну что за глупость!
Человек Савенко (пусть даже он называется по привычке Лимоновым) показался мне гораздо умнее и приятнее писателя Лимонова.
Когда на одной из встреч его спросили о планах на будущее, он ответил: «Мне семьдесят четыре года и я не загадываю далеко. Хотелось бы чем-то помочь Харькову. Об этом думаю…»
Во Франции издана его биография. Говорят, только что издана биография в серии ЖЗЛ. Про Лимонова.
А вот написал бы он сам книгу про Савенко. Какая «Лимонка в Лимонова» бы получилась!
Может, это и была бы лучшая книга Эдуарда Лимонова.


О свободе и благодати… (О Юрии Богословском и его книгах)


1.

Жизнь Юрия Богословского – не повесть, а роман. Роман с несколькими сюжетными линиями, роман психологический, роман приключенческий, и даже детективный… И если бы он написал этот роман своей жизни – это было бы интереснейшее чтение.

Но Юрий Петрович не любит рассказывать о себе.
И хотя, кое-что он мне рассказал, но предупредил: «Об этом не надо писать». Я и не буду. Приведу лишь самые общие факты его биографии…

Юрий Петрович Богословский принадлежит к знаменитому в Вологде роду Непеиных, ведущему своё происхождения от Осипа Непеи – Вологодского наместника и первого русского посла в Англии во времена правления Ивана Грозного.

Почему же одна из ветвей рода получила фамилию Богословские? Один из предков Юрия Петровича получил эту фамилию по окончании семинарии (по приходу церкви Иоанна Богослова в Грязовецком уезде, откуда был родом).

Среди Непеиных и Богословских много священников и пишущих людей. Дед Юрия Петровича священник Николай Богословский служил в селе Кубенском, он автор очерка об этом селе (в память о нём в Кубенском ежегодно проводятся краеведческие «Богословские чтения»).

Наиболее известен Сергей Александрович Непеин (1870 – 1911), вологодский священник, автор книги «Вологда прежде и теперь». Его сын Борис Сергеевич Непеин (1904 – 1982) – один из ведущих вологодских поэтов 1920-х годов, автор сборников: «Брызги», «Под Красной Звездой», «Северный ветер», член правления РАППА, был незаконно репрессирован, после возвращения в Вологду работал в библиотечной системе, писал статьи, рецензии. (Я писал о Борисе Непеине в очерке «Из рода Непеи»).

- Борис Непеин – двоюродный брат моего отца, - рассказывает Юрий Петрович. - Он не реализовал свой талант. Человек отсидел десять лет, кто ему даст печататься…

Он показывает фотографии на стене в своей комнате:
- Вот мой отец – Пётр Николаевич Богословский. Вот мой старший брат Борис. Мама – Карпова Александра Фёдоровна. Моя старшая сестра Наталья Петровна. Ещё жива сестра Нина, младшая… В 30-е годы отец был чиновник, начальник финансового отдела треста. Он с 1898 года рождения, перед Первой мировой поступил в Петербургский университет, когда началась война, попал в школу прапорщиков. Революция застала его в Петрограде, никакого участия в революции он не принимал. Служил потом в Красной Армии, у Самойло, что-то по хозяйственной части. А потом работал в Вологде…

Юрий Петрович Богословский 1934 года рождения, семья жила в доме на месте которого, теперь стоит центральный универмаг.

- Отца пригласили на работу в Красноярск, три года там жили, вернулись как раз перед войной. Отца по возрасту уже не призывали, но многие родственники участвовали в войне. Двое моих двоюродных братьев воевали – один вернулся, а другой погиб под Ленинградом…

Учился Юрий Богословский школе № 1 города Вологды, один год в городе Добрянка Молотовской (Пермской) области, а закончил уже вологодскую школу № 9.

- В Добрянке тётка жила, меня туда на исправление мать отправила. Хулиганил, - коротко говорит Юрий Петрович. И добавляет: - Все мои братья и сёстры получили высшее образование. И я получил высшее образование, в 43 года поступил в Педагогический институт и закончил его. А после института ещё и духовное училище закончил. Поступали в училище мы вместе с поэтом Юрием Макаровичем Ледневым. Он не смог доучиться, а я закончил…

Писать Юрий Богословский начал с 1977 года. Ему уже было 43. В том же году он в последний раз освободился, завязал и с алкоголем, и с «преступной идеологией». Если к 9-му классу он (по его же словам) был «законченным преступником», то нетрудно сосчитать, сколько лет было отдано «той» жизни… Кое-что мне рассказал Юрий Петрович – страшное дело! Но на этом и остановимся… Всё же судьба вывела его к книгам, а главное – к вере. «У меня это всё в крови. Священники были в роду постоянно…», - объясняет сам Богословский.

Всё же опыт «той», до нравственного переворота, жизни отразился в некоторых рассказах Юрия Богословского. Мне запомнились ещё в начале 90-х «Казачий штос» и «Орфей на пересылке». Были и другие рассказы…

- Первый рассказ был «Рационализаторы в кавычках», фельетон, напечатали его в газете «Вологодский подшипник». Я работал тогда на ГПЗ. Меня за него хотели побить. Ну, обошлось… Меня возмутило, что говорят одно, а делают другое, - вспоминает Юрий Петрович.

Рассказы Юрия Богословского публиковались в сборнике «Дверца», в журналах «Север» и «Лад». Отельной книгой издавался сборник «Казачий штос».

Но самыми важными, значительными своими произведениями Ю. П. Богословский считает две большие повести «Непея» и «Франсуа Вийон», которые он выпустил сам, за свои деньги.

- Десять лет копил деньги, и издал первую книгу про Непею. А со второй как-то быстрее, легче получилась…

- Ну, почему Непея – понятно. А почему Франсуа Вийон? Да ещё и подзаголовок к повести о нём «повесть о свободе и благодати»…

- Потому что это книга обо мне. Если хотите узнать всё обо мне – прочтите эту книгу, - отвечает Юрий Богословский.

И на этом я и перейду к книгам…

2.

О «Непее» много говорить не буду. Книга интересная, книга об Осипе Непее, об Иване Грозном и… о борьбе с пьянством. Вот такое, вроде бы странное сочетание… А вы прочтите – весьма любопытно, хотя, по мне так – местами слишком уж нравоучительно…

Но в связи с этой повестью придумался вдруг приключенческий сюжет: Иван Грозный, готовясь к плаванию (или побегу?) в Англию, перевёз легендарную библиотеку в Вологду. Где она спрятана – знал Осип Непея. Знание это передаётся в семье Непеиных- Богословских. Они – хранители библиотеки. И откроют её – когда придёт время… Заманчивый сюжет, правда?

Но от фантастики перейду к книге о самом Юрии Богословском, как он говорит. К повести «Франсуа Вийон. Повесть о свободе и благодати».

Повествование о Вийоне начинается со стихотворения Франсуа, в котором есть такие строчки:

«… Со школьных дней я воровал,
Мне домом был притон.
Стихов никто так не писал,
Как Франсуа Вийон…

… Что делать мне, куда пойти?
Я на земле – в аду.
Писать стихи и воровать
Нет блага никому».
(Пер. Ю. Корнеева)

Вийон был выпускником Сорбонны, первым поэтом Франции и уголовным преступником, приговорённым даже к казни:

«Я – Франсуа, парижский хват,
И казни жду, отнюдь не рад,
Что этой шее объяснят,
Сколь тяжек на весу мой зад».
(Пер. Ю. Корнеева)

Только личное помилование короля спасло его от виселицы.

Но если для короля стоял вопрос, казнить ли преступника, но и первого поэта или миловать, то «для поэта же выбора нет – он должен петь свою песню…»

Вот как пишет о Франсуа автор (образчик стиля): «… Когда удавалось с кого-нибудь рвануть клок, Вийон не жадничал, сорил деньгами, считая, что лучше их профинтить, чем они попадут в карманы тюремщиков, этих подлых и бессовестных лопашников».

Ещё: Франсуа Вийон и его друзья преступники «… презирали армейскую службу, считали ниже своего достоинства убивать ближнего ради чьего бы то ни было прославления, даже самого короля. Все они убийцы, что естественно для их деклассированного состояния, но убивать по убеждению они бы не стали».

Ещё: смотря на своего «секретаря» Фермена (связывал его с издателями, с заказчиками стихов и т. п.), Вийон думает: «Фермену никогда не «отвернуть с концами» ни мясной туши, ни бочки вина. Почему? Потому что он любит вещи и посредством этой любви связан с владельцем тех вещей, которые намеревается украсть… Франсуа возьмёт легко – но с тем, чтобы сразу же растранжирить, ничего не оставив себе. Таков истинный блатняк и ему смешно смотреть на дураков, которые, ничего не понимая, гребут под себя, но, как правило, всё впустую. Слышал ли кто-нибудь, чтобы в кармане Франсуа Вийона звенели золотые или серебряные монеты? Никто не слышал… Поскольку он хоть и вор, но выше монет».

Да разве это о Вийоне? – это о нём, о Богословском. Это он, хоть и был вором, но был выше монет. И перестав быть вором, остался выше монет…

Одна из главных жизненных идей Юрия Богословского – нестяжательство. И имя Нила Сорского неслучайно одно из заветных для Юрия Петровича…

«Тюрьма…, что она делает с людьми, никому не ведомо, иной раз подводит к такой черте, что вчерашний преступник умирает и нарождается новый человек, но уже честный, глубоко переживающий о том, что было им совершено ранее…» И вот такой переворот происходит с Вийоном, он решил «завязать». «Если… перетряхнуть его беспорядочную жизнь, то станет ясно, что ни о какой свободе воли в его жалком прошлом нельзя вести и речи – он раб, самый настоящий раб своих страстей, которые его уже погубили». Как быть тому, кто хочет изменить свою жизнь? – встаёт вопрос перед Фрасуа Вийоном. А отвечает на этот вопрос Юрий Богословский: «Уповать на милость Божию, на чудо». Ибо человеческих сил зачастую не хватает на то, чтобы, ступив на новый жизненный путь, не оступиться вновь.

Вот тут-то и понимаешь, почему это «повесть свободе и благодати». Ведь это прямая отсылка к знаменитому «Слову о законе и благодати». Так, волей автора, ведут заочный диалог Святитель Иларион и поэт Франсуа Вийон. Таков разгон мысли Юрия Богословского!

Высший идеал – свобода. Но без закона, данного Богом истинная свобода не достижима. Истинная свобода – благодать Божия, только прими. «Из всех этих открытий, которые сделал для себя Франсуа Вийон, неизбежно проистекало, что состояние закона и благодати Христовой – истина вдвойне, поскольку принадлежат душе, твёрдо стоящей на пути выхода из греховного тупика».

Ну а кроме всего этого – автор замечательно передаёт и повседневность, и дух средневековой Франции: рыцарские турниры, и турниры поэтов, разговоры герцогов и королей, алхимиков и воров… И откуда Юрий Богословский всё это знает?..


ПОЕХАЛИ!

ПОЕХАЛИ!
рассказ
Тимофеевка – деревня на весёлом зелёном холме. Поля вокруг холма впервые за последнюю тысячу лет не засеяны…
Домов с полста ещё будет в деревне, с дворами, банями, огородами. Есть даже Дом культуры – кирпичная полуразрушенная коробка, есть притулившиеся скрайчику мастерская и ферма. Есть даже церковка, потому что когда-то Тимофеевка и не деревней была, а селом. Не совсем ещё церковь восстановлена, но недавно была освящена и на праздничные службы приезжает монах-священник отец Илья…
Есть и контора бывшего колхоза «Передовик», потом сельхозкооператива, потом какого-то ЗАО, а теперь и непонятно чего.
У конторы сегодня выстроились в рядок блестящие иностранные машины.
По Тимофеевке от дома к дому, от двора к двору – говорок: «Покупатель приехал!»
На втором этаже конторы, в светлом кабинете за длинным столом сидят люди. Совещание. На стене кабинета карта-схема предприятия и фотография в рамке: по-пляжному загорелый мужчина в чёрных очках и пёстрой рубашке – бывший генеральный директор ЗАО.
Очень аккуратный, в костюме, при галстуке, в рубашке с твёрдым воротником, с безупречным пробором в аккуратнейшей прическе, неопределимо-среднего возраста человек – арбитражный управляющий, готовивший предприятие к продаже.
Рядом, по правую руку от управляющего – плотный, невысокий, со светлыми волосами и коричневым загорелым лицом, в клетчатой рубашке с короткими рукавами – начальник управления сельского хозяйства района.
В клетчатом пиджаке, на лацкане которого флажок-триколор, в очках с золотой оправой – депутат областной думы.
Напротив той троицы, через стол: в розовом пиджаке и голубой под ним рубашке, улыбчивый рыжий человек средних лет – покупатель. Справа от него – похожий на арбитражного управляющего, как родной брат аккуратный молодой человек. Слева – непонятная девица, крашеная брюнетка с синими квадратными ногтями…
Единым серо-молчаливым островком в углу стола – специалисты хозяйства: главный агроном, главный зоотехник, ветеринар, инженер, ещё кто-то…
- Крайне важно сохранить «Передовик», как сельхозпредприятие, - строго сказал начальник управления сельского хозяйства.
- Мы… в свою очередь… - деловито проговорил арбитражный управляющий.
Депутат молча, многозначительно кивнул.
Покупатель расплылся в улыбке. Молодой человек, похожий на арбитражного управляющего, деловито ответил:
- Мы… разумеется…
Неожиданно подала голос девица:
- Пони заведём!
После паузы, начальник управления выговорил:
- Какое пони?
- Ну, такое! - ответила девица.
Покупатель улыбался.
Совершалась формальность – передача бывшего колхоза-кооператива-ЗАО в новые богатые руки. Чем будет заниматься тут покупатель – только он теперь и решал…
В это же время в мастерской на окраине деревни сидели мужики-механизаторы. Ждали вестей из конторы, разговаривали… Тут же стояли четыре многократно перебранных их руками трактора, сеялка, ещё какие-то механизмы, сварочный аппарат, кувалда…
Мастерская из силикатного кирпича, сорок лет назад строенная, её прохудившаяся крыша залатана кусками рубероида и шифера. В некоторых окнах нет стёкол, они затянуты клеёнкой…
- Серёга, картошку-то посадили?
- На той неделе ещё! А вы?
- И мы… Иваныч, а ты опять не сажал?
Иван Иванович – по виду самый старший, бородатый, могучий мужик отвечает:
- Нет. Зачем мне?.. А зато у меня хрен-скороспелка по всем грядкам растёт. Хорош хрен!
- Хрен овощь нужная! - смеются мужики.
И тут пришёл из конторы, числившийся бригадиром механизаторов Витя Заботов, - худенький незаметный мужичок. Незаметный, но церковь-то именно он два года назад начал восстанавливать, сначала один – потом и помощники появились…
- Ну, чего, Витя? - все на него уставились.
- Плохо дело, не будут сеяться, - ответил Витя, присаживаясь на замасленную скамью у стены.
- Эх, были бы семена – сами бы посеяли! - Серёга Иванов досадливо махнул рукой.
… Все молчали, угрюмо…
… В это же время от конторы разъезжались зловеще блестящие под солнцем лакированные машины…
- Ну, что, мужики, пожалуй, пора, - первым подал голос Иван Иванович, выпрямляясь во весь богатырский рост.
И вскоре из мастерской разошлись по деревне механизаторы с важной новостью.
И стали люди готовиться: чистили свои дома и дворы, обихаживали, у кого была, скотинку, и сами одевались в чистые белые одежды…
Явившийся непонятно как отец Илья, начал вечернюю службу, после которой все снова разошлись по своим дворам. А отец Илья встал на свою монашескую молитву…
Иван Иванович вошёл в мастерскую, открыл неприметную железную дверцу, за которой был вроде бы электрощит. Но всего лишь одна запылившаяся красная кнопка на нём. Ещё тут же, рядом с кнопкой микрофон без всякого провода. Но когда Иван Иванович сказал в этот микрофон: «Внимание, внимание!», - все в Тимофеевке услышали его. Будто из какого-то невидимого большого репродуктора звучал голос. Люди торжественно замерли. «Объявляю готовность номер один!» И тут на Иване Ивановиче, на отце Илье, на стареньком председателе колхоза «Передовик» Пенькове, на всех-всех жителях Тимофеевки появились прозрачные сферы, от плеч наглухо закрывавшие головы. В тот же миг весь холм с раскинувшейся на нём Тимофеевкой накрылся прозрачным куполом. Небо бескрайней звёздной картой раскинулось над холмом.
- Начинаю обратный отсчёт, - звучал торжественный голос. - Пять, четыре, три, два, один…
- Поехали! - едино выдохнула Тимофеевка.
… Когда на следующее утро приехала блестящая чёрная машина, и из неё вылез покупатель и его свита… Не было холма. Не было Тимофеевки. Только лопушился на плоской земле хрен.

РОДНЫЕ СТАРЫЕ ПЕСНИ


Я счастливый человек – в моем детстве еще пели. Пели застольные песни. Собиралась наша семья, какие-то гости, выпивали, закусывали… И вот, мать начинала, а отец подхватывал: «Окрасился месяц багрянцем…». Потом обязательно: «По диким степям Забайкалья…», «Хазбулат удалой», «Шумел камыш»… А вдруг грустью опахнет, затянут: «Меж высоких хлебов затерялося…». И совсем уж забубенно, кто-то из успевших «поднабраться» мужчин, заводил тоскливо: «Вот помру я, помру я…» Насколько все это было характерно, в каждом доме, в каждом застолье, монимаешь, читая замечательную стихотворную зарисовку Николая Рубцова:


«… А потом один из захмелевших,
Голову на хромку уронив,
Из тоски мотивов устаревших
Вспомнил вдруг кладбищенский мотив:

«Вот умру, похоронят
На чужбине меня.
И родные не узнают,
Где могила моя…»

… Парень жалким сделался и кротким,
Погрустнели мутные глаза.
По щеке, как будто капля водки,
Покатилась крупная слеза.

«У других на могилах
Все цветы, все цветы.
На моей сырой могиле
Все кусты, все кусты…»

Друг к нему:
- Чего ты киснешь, Проня? –
Жалобней: - Чего тебе-то выть?
Ты умрешь – тебя хоть похоронят.
А меня? Кому похоронить? –
И дуэтом здоровилы эти,
Будто впрямь несчастные они,
Залились слезами, словно дети,
На глазах собравшейся родни!»

Точнейшая картина! Так и было. И чтобы разрядить, как говорится, обстановку, кто-нибудь шутливо подпевал:
«На мою б на могилку
Двадцать бочек вина,
Вот тогда бы все узнали,
Где могилка моя!»

И еще из «обязательной программы»: «Шумела буря, гром гремел» (отец пел, стараясь басить), «Степь да степь кругом» (песня, на мой взгляд, гениальная)…

Все это пелось в нашем доме (мы жили в «Ковырине», в деревяшке на восемь квартир), и у соседей, и у знакомых еще в семидесятых, начале восьмидесятых годов. Потом… Вроде и люди те же остались, а песен уже не пели. Так и остались они, те песни, во мне – памятью детства.

Все эти песни, конечно, считались, да и были – народными, авторов их никто не знал, не помнил. На самом же деле не такие уж они и старые, все сочинены в девятнадцатом веке, у всех, конечно же, есть авторы. Например «Ревела буря…» - это «Дума о Ермаке» Кондратия Рылеева. А недавно нашел автора и еще одной, неизменно певшейся в нашем доме песни – «Когда я на почте служил ямщиком».

В руки мне попала книга изданная в Ярославле в 1955 году «Л. Н. Трефолев. Избранное». Среди стихотворений написанных «под Кольцова» и «под Некрасова», нашелся и текст, ставший основой народной песни. Да песня, широко известная в народе, во многом отличается от стихотворения – народ «обкатал» ее под себя, но все же автор ее Леонид Николаевич Трефолев. Родился он в 1839 году, в обедневшей дворянской семье, прожил всю жизнь в Ярославле, был довольно известным в свое время журналистом и поэтом, тесно связан, как писалось в старосоветских книжках «с революционно-демократическим» лагерем, «отдал свою лиру на службу трудовому народу». Умер в декабре 1905 года. Судьба обычная для многих «передовых» людей того времени. Но ведь остаться в народе хотя бы одной песней – высшая оценка и честь для любого поэта. Песня его, а значит и сам Леонид Николаевич Трефолев и сегодня с нами.

Думаю, что не только мне, интересно узнать полный текст стихотворения, вспомнить песню из своего детства.

Л. Н. Трефолев

Ямщик
Мы пьем, веселимся, а ты, нелюдим,
Сидишь, как невольник, в затворе.
И чаркой и трубкой тебя наградим,
Когда нам поведаешь горе.

Не тешит тебя колокольчик подчас,
И девки не тешат. В печали
Два года живешь ты, приятель, у нас;
Веселым тебя не встречали.

«Мне горько и так, и без чарки вина,
Не мило на свете, не мило!
Но дайте мне чарку; поможет она
Сказать, что меня истомило.

Когда я на почте служил ямщиком,
Был молод, водилась силенка.
И был я с трудом подневольным знаком,
Замучила страшная гонка.

Скакал я и ночью, скакал я и днем;
На водку давали мне баря.
Рублевик получим и лихо кутнем,
И мчимся, по всем приударяя.

Друзей было много. Смотритель не злой;
Мы с ним побраталися даже.
А лошади! Свистну – помчатся стрелой…
Держися, седок, в экипаже!

Эх, славно я ездил! Случалось, грехом,
Лошадок порядком измучишь;
Зато как невесту везешь с женихом,
Червонец наверно получишь.

В соседнем селе полюбил я одну
Девицу. Любил не на шутку;
Куда не поеду, а к ней заверну,
Чтоб вместе пробыть хоть минутку.

Раз ночью смотритель дает мне приказ:
«Живей отвези эстафету!»
Тогда непогода стояла у нас;
На небе ни звездочки нету.

Смотрителя тихо сквозь зубы, браня
И злую ямщицкую долю,
Схватил я пакет и, вскочив на коня,
Помчался по снежному полю.

Я еду, а ветер свистит в темноте,
Мороз подирает по коже.
Две версты мелькнули, на третьей версте…
На третьей… О, Господи Боже!

Средь посвистов бури услышал я стон,
И кто-то о помощи просит,
И снежными хлопьями с разных сторон
Кого-то в сугробах заносит.

Коня понукаю, чтоб ехать спасти;
Но, вспомнив смотрителя, трушу.
Мне кто-то шепнул: на обратном пути
Спасешь христианскую душу.

Мне сделалось страшно. Едва я дышал;
Дрожали от ужаса руки.
Я в рог затрубил, чтобы он заглушал
Предсмертные слабые звуки.

И вот на рассвете я еду назад.
По-прежнему страшно мне стало,
И, как колокольчик разбитый, не в лад
В груди сердце робко стучало.

Мой конь испугался пред третьей верстой
И гриву вскосматил сердито:
Там тело лежало, холстиной простой
Да снежным покровом покрыто.

Я снег отряхнул – и невесты моей
Увидел потухшие очи…
Давайте вина мне, давайте скорей,
Рассказывать дальше – нет мочи!..»

«И храм старины, удивительный, белоколонный…»

«И храм старины, удивительный, белоколонный…»
Памяти В. Л. Зинина

Строчка, которую я вынес в название этих записок – из знаменитого стихотворения Николая Рубцова «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны». В этом же стихотворении есть строка «… Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..»
Обе строчки будто бы о храме Василия Великого и написаны, что у деревни Кулемесово по старой Кирилловской дороге. Храм, вернее, колокольня храма, действительно украшена колоннами, придающими всему зданию еще большую устремленность ввысь, в небо… И, конечно, от жалости, за такую красоту сердце сжимается. А ещё горше от того, что знаешь – очень серьёзные разрушения этой красоте нанесены уже в недавние, последние годы… Но красота, как и Бог, поругаема не бывает! Даже без крестов, без центрального купола и главок, с обшарпанными стенами, провалившимися потолками и сводами, каким я увидел храм осенью прошлого года – он впечатлял и красотой и размерами своими… Но церковь, храм, это не только (и не столько) объект любования, это, прежде всего – дом молитвы, Дом Бога.
Маленькая церковка или большой собор, золочёный купол или краской крашенная маковка, увенчанные крестом – это давно уже (больше тысячи лет!) неотъемлемая часть русского пейзажа. Они будто стали частью самой природы. Они даже помимо нашей воли, даже, казалось бы, заброшенные, пустые, полуразваленные влияют на душу. Попробуйте-ка (фантастическое допущение) изымите все храмы, что стоят на каждом повороте реки Вологды – и вы не узнаете город, уберите сельский храм с его места на взгорке или, иногда бывает и так, из той низинки, в которой он так неожиданно открывается глазу – и вы не узнаете этих мест.
И всё же «изымали». Известный литератор, знакомец Пушкина, Шевырёв насчитал в середине позапрошлого века вдоль старой Кирилловской дороги (тогда она не была «старой») по пути от Спасо-Прилуцкого монастыря до Кубенского озера семнадцать храмов, где они, много ли осталось? Теперь уж можно только представить, какая красота была.
А ещё пример – природный парк под Вологдой «Кирики-Улиты»… Нет там церкви святых Кирика и Иулиты – и ведь будто не хватает там чего-то… Это чувствуется. Камень с именем Сергея Есенина есть, а храма нет. Но ведь не на прогулку в «Кирики» ездил Есенин со своей невестой Зинаидой Райх и другом – замечательным поэтом Алексеем Ганиным. В храм и ездил. Венчаться. Пусть не храм, но часовню бы там надо построить.
Но вернусь к храму Василия Великого…
Я впервые побывал в нём в 2009 году. Председатель СХПК Комбинат «Тепличный» В. Л. Зинин пригласил посмотреть церковь главу района А. В. Гордеева. И меня прихватили. Там уже работала бригада реставраторов. Но все ещё было совсем страшно – пробоины в стенах и сводах, едва видимые кое-где остатки фресок на стенах и кощунственные надписи на тех же стенах… Тогда глава района осмотрел храм, пообещал помочь в строительстве дороги (отворотки от старой Кирилловской) к церкви и деревне.
И вот, накануне дня памяти Святителя Василия Великого – звонок в редакцию, приглашение на торжественную службу в храм.
Церковь, если ехать от Фетинино к Кулемесову далеко с дороги видно, и что-то мне показалось новым в её облике… Леса на уровне крыши и куполов и что-то ещё, никак не мог понять. Уже вблизи храма понял, что это пленка натянута поверх лесов, защита для рабочих от ветра. И, - ну не чудо ли! - леса и плёнка скрывали уже восстановленный и покрытый медью центральный купол храма.
- За каких-то полгода сделано очень много: подняты исторические материалы, разработана проектная документация, как видите – леса уже на уровне куполов. Восстановлен и покрыт листами меди главный купол храма, он уже готов «под крест». Благодаря главе района, главе сельского поселения, председателю СХПК Комбинат «Тепличный» сделана дорога к церкви и к деревне – за десять дней насыпали, оканавили, проложили трубу…- рассказывал мне один из членов «инициативной группы по восстановлению храма». Все они (инициативная группа), просили не называть их имена. «Мы братья и сёстры», - сказала одна из инициаторов восстановления.
Но все как один говорили: «Всё это стало возможно по молитвам и трудам отца Василия».
- Всё это только молитвами нашего батюшки, отца Василия. У него корни отсюда. Он родом из Фетинина, протоиерей, служит в Свято-Успенской Вышинской пустыни, это в Рязанской области. Он настоящий подвижник, постоянно к нему идут паломники, у него очень много духовных чад. Не забывает он и свою малую родину, здесь на кладбище у церкви похоронена его мать. Тот благодетель в Москве, который дает деньги на этот храм, тоже его духовное чадо… Все только батюшкиными мольбами… - говорит женщина, назвавшаяся Татьяной. - Мой прапрадед, был здесь церковным старостой, - ещё рассказывает она. - Жил в деревне Колпино. Бабушка здесь крестилась, венчалась, мама крестилась… А мы в детстве только безобразничали здесь…
Ну, да детские «безобразия» не самое страшное из того, что пришлось пережить этой церкви, как и тысячам других в нашей стране в двадцатом веке.
Вот что пишет в своей исследовательской работе ученик Кубенской школы Иван Мизяков: храм помнит «… запрещение колокольного звона и снятие колоколов, разборку ограды для покупки трактора для колхоза, появление «черных воронков» и исчезновение попа с попадьей из д. Подсосенное, которых с 1935 г. никто никогда больше не видел. Три сильнейших пожара пережила Васильевская Едковская церковь. Один их них был вызван сильнейшей грозой, а два других произошли по вине человека… В церкви содержали заключенных, пленных во время Великой Отечественной войны, были в ней склад комбикормов, картофелехранилище, и, наконец, - здание церкви стало бесконтрольным и лакомым куском для дачников, которые растаскивали кирпич, плиты, не заботясь о последствиях своего вандализма. И это не смотря на то, что на церковном кладбище похоронено не одно поколение замечательных людей-тружеников, участников войны… Увезены плиты с надписями, вырваны плиты из полов, выбиты окна, оторваны дверные полотна, крест валяется на втором этаже церкви…»
Слава Богу – всему этому положен конец. И слава Богу, за то, что наши дети заботятся о храме и пишут вот такие работы… Но и укор нашей совести – ведь те, кто вырывал плиты и кирпичи из полов и стен храма для своих дач тоже не с Луны свалились…
Ещё об одном мальчике рассказали мне. «Он из соседней деревни Морино, лет двенадцати, приходит постоянно, чтобы помочь чем-то…»
Тем временем, прибывали люди на праздничную службу. Из «Тепличного» – целым автобусом, на машинах и своим ходом – из Вологды, Кубенского, Фетинино…
Мимо нас пробиралась к родной могилке бабушка. Сказала вдруг мне:
- Больно добро, милой, что церковь-то открыли, теперь не только на могилу можно придти, так и свечку поставить. Больно добро… Спасибо…
И в самом храме стало намного чище, опрятнее, уже не видно небо в прорехи, хотя, конечно, работы здесь ещё очень много…
Тёплый свет свечей согревает храм и душу. Звучат слова акафиста Святителю Василию Великому, который больше тысячи лет назад написал в одном из писем: «Телу невозможно быть без дыхания, и душе невозможно существовать не зная Творца. Ибо неведение Бога – смерть для души».
На втором этаже, в июле прошлого года, после водосвятного молебна, который проводил отец Василий, обновилась Казанская икона Божьей Матери. Это фресковая икона, часть стенной росписи. Я своими глазами видел её, на фоне обшарпанной стены… Наверное, этому есть естественной физическое объяснение – начали просыхать стены, более яркие краски и т.д. Но всему ли нужно искать объяснение… Чудо это или «физика» – так ли это важно? Чудо – сама вера, когда умом понимаешь, что так быть не может, а душой веришь, что только так и может быть…
В тот день мне надо было уже уезжать. Со старой Кирилловской оглянулся я на храм и сами собой зашептались слова: «О, вид смиренный и родной! Берёзы, избы по буграм, и, отраженный глубиной, как сон столетий, Божий храм…» И уже невольно всё стихотворение, как молитва захватывает душу:

О, Русь – великий звездочёт!
Как звёзд не свергнуть с высоты,
Так век неслышно протечёт,
Не тронув этой красоты…
Как будто древний этот вид
Раз навсегда запечатлён
В душе, которая хранит
Всю красоту былых времён.

В этой деревне огни не погашены (заметки из села Никольского)

В этой деревне огни не погашены
(заметки из села Никольского)


Было это в 2014-м, кажется… По приглашению АНО Центр культуры «Бирюзовый дом» поехал в Никольское. АНО организовали энтузиасты из Москвы Андрей и Марина Кошелевы – люди влюблённые в поэзию Николая Рубцова и в рубцовские места…

1.

В село Никольское или Николу (в ту самую «деревню Николу, где кончил начальную школу» Николай Рубцов) путь через Тотьму. Тотьма – это уже самостоятельное путешествие… И мы с сыном Алексеем совершаем его. От автостанции проходим через весь город, мимо знаменитых церквей-кораблей, мимо памятника мореходам до реки и по берегу выходим к тому месту, где сидит на скамеечке, накинув пальтецо на плечи, Николай Михайлович. Сидит, а перед ним «тот город зеленый и тихий», а позади него река, в которой «много серой воды, много серого неба»…

Мы сходили в музей основателя Форта Росс Ивана Кускова, одиноко пообедали в пригостиничном кафе. Потом, как договаривались, встретились на центральной площади города с директором Никольской школы Юлией Александровной Шадриной, долго ждали автобус на скамейке в сквере.

Скорый дождик встряхнул от усыпляющего покоя…

Наконец, едем. Обычный пейзаж за окном: лес, поле, проблеск реки, крыши деревень, церквушка и снова лес…

Крупными буквами на щите у дороги: «Колхоз Великодворье». И радостно видеть зеленое поле и трактор в нем – наверное, химпрополку делают…

Но вот проезжаем эти места, и другая картина – поля, которые затягивает, как тина стоячую воду, дурнолесье. Уже несколько лет здесь нет сельхопредприятий…

На въезде в Николу какая-то лесопилка – бревна, опилки. Дома: одноэтажные, повсеместные в России – два крыла на две семьи. И старые, настоящие, высоченные, с мезонинами, с огромными дворами…

И понимаешь, что люди здесь, как минимум, умели жить. Они умеют жить и сегодня…

А пока по тропке, указанной директором, идем от школы к… Бирюзовому дому. Тоже одноэтажное здание (как узнали позже, ему сто лет, это один из корпусов земской больницы), в одном крыле которого – магазин, а в другом - «Филиал АНО «Бирюзовый дом», как написано на табличке перед входной дверью.

2.

Здесь три спальных помещения – комнаты с кроватями, большая комната, совмещающая в себе гостиную и столовую и кухня.

Мы с Алексеем, как говорится, с корабля на бал прибыли. В гостиной-столовой уже сидели человек двадцать. Помимо Кошелевых, там были местные жители – учителя, работники Дома культуры, библиотекари, школьники – и гости из Череповца, участники клуба «Госпожа провинция» Антонина Алексеевна Чумеева и Галина Михайловна Березина.

Галина Михайловна лично была знакома с Рубцовым, длилось знакомство один день, а память о нем и по сей день не кончается.

У Антонины Алексеевны с поэтом дружил брат, Иван Серков…

За чаем начался неторопливый разговор. Антонина Алексеевна рассказывала о недавно ушедшем из жизни брате…

- Мы жили в деревне Родионово, неподалеку от Николы, теперь ее уже нет. В 1946 году в нашу семью пришла беда – маму и папу забрали «за колоски», дали по пять лет. Ванечке было десять лет и его взяли в детдом, а мы, старшие сестры, уехали в Тотьму. Там выживали, как могли – сестры катали валенки, я пошла в домработницы. В Рубцове Ваня нашел защитника, потому что тот был в детдоме с 1943-го года. Они дружили. В 1950 году детдом расформировали. Рубцов ездил поступать в мореходку, его не взяли, и он поступил в Тотьме в лесотехнический техникум. А Ваня поступил в ремесленное училище в Великом Устюге, потом ушел в армию, потом мы все собрались в Череповце. Через много лет Николай Рубцов и Ваня случайно встретились здесь на родине, в Николе. Вспоминали детство, гуляли. Прощальный костер устроили в местечке, которое называют Круглица, на том берегу реки, а утром Ваня уехал. Рубцов в письме Сергею Багрову писал: «Как жаль, что Ваня Серков уехал. Мы всю ночь сидели у прощального костра…»

Вот стихотворение Николая Рубцова, датированное 1965 годом:

Прощальный костер

В краю лесов, полей, озер
Мы про свои забыли годы.
Горел прощальный наш костер,
Как мимолетный сон природы…

И ночь, растраченная вся
На драгоценные забавы,
Редеет, выше вознося
Небесный купол, полный славы.

Прощай, костер! Прощайте все,
Кто нынче был со мною рядом,
Кто воздавал земной красе
Почти молитвенным обрядом…

Хотя доносятся уже
Сигналы старости грядущей,
Надежды, скрытые в душе,
Светло восходят в день цветущий.

Душа свои не помнит годы,
Так по-младенчески чиста,
Как говорящие уста
Нас окружающей природы…

3.

Неминуемо разговор зашел о том, что исчезает то, чем наполнены многие стихотворения Рубцова: зарастают окрестные поля, нет уже лошадей и коров…

- Вот каждый раз так – приедут и нас стыдят, что мы, мол, тут всё потеряли. Да мы, извините, всю жизнь тут прожили. Мы не уехали, и никуда уже не собираемся… Вот мы сидим здесь, женщины, у каждой была корова, свое подворье. Теперь три коровы на все село. Ветеринара нет, осеменатора нет, корма дорогие – как держать скотину?.. А все потому, что колхоза не стало, - говорит одна из женщин. - Я помню прекрасно, как молоко у нас не стали принимать. Думаем – как это молока не надо? А куда его девать, если не принимают? Так нас и подвели к тому, что теперь молоко в магазине покупаем.

- Как устроили у нас «праздник коровы», так вскоре и коров не осталось, - вторит другая. - Колхоз москвичи купили. Года три тут похозяйствовали – и всё: ни коров, ни лошадей…

- Наши дети еще знают, как подойти к корове, но работать в сельское хозяйство уже не пойдут. За копейки ишачить не будут. В городе тоже вкалывают, но хоть получают за свой труд нормальные деньги. Они не хотят жить, как мы, с утра до ночи на комарах и мошках бегать…

- Помню, в молодости пойду я на сенокос, гребусь и думаю: «Да я никогда в жизни не останусь в деревне, я уеду с этого сенокоса, я никогда не буду картошку садить. Я уеду в город, буду жить на всем покупном». Конечно, никуда я не уехала, но вот такая у меня тогда была дума. Я с одноклассницами разговариваю – у всех была такая думка. Потому что тяжело в деревне, очень тяжело. И если говорить сейчас о том, чтобы молодежь возвращалась в деревню, то надо, чтоб была другая жизнь. Чтобы техника была, работа, достойная зарплата…

- Но ведь теперь такая техника есть, что два трактора все наши поля вспашут. Так что много рабочих мест при нынешней технике и сельхозпредприятие не даст, - рассудительно говорит кто-то.

- Но ведь есть и такие, что назад приезжают. Может они еще чего-то и поднимут здесь…

- Да, они приедут в гости, полежат на лужку… У всех ностальгия, но никто не хочет возвращаться…

- Да нет,- раздается еще голос, - не всё еще потеряно. Молодежь всегда уезжала. Это нормально. Вспомните у Рубцова-то:

«Когда побывает в столице,
Посмотрит на жизнь за границей,
Тогда он оценит Николу,
Где кончил начальную школу».

- Было бы к чему вернуться…

Я бывал в Никольском в 2008 году. Тогда здесь уже хозяйничали «москвичи», но кони у реки еще паслись… Идем с Алексеем по вечерней улице, внизу над рекой уже поднимается туман. На луговине перед пустующей теперь конюшней парни играют в волейбол (с некоторыми из них мы познакомимся завтра). Мы выходим к полуразрушенному зданию Никольской церкви («Купол церковной обители яркой травою зарос…»). Рядом стоит почерневший уже, поставленный, по словам местных жителей, московскими хозяевами «памятный крест».

«Это они крест на нашей деревне поставили!» Так и говорят жители Николы…

«… Кресты, кресты…
Я больше не могу!
Я резко отниму от глаз ладони
И вдруг увижу: смирно на лугу
Траву жуют стреноженные кони…»

Увидим ли мы снова коней в Николе? Да и нужны ли они еще там? Кто вдохнет новую жизнь в русскую деревню? На кого надеяться?

- А только и остается на Бога надеяться. Мы уже ни на кого не надеемся, а просим: «Господи помоги нам!», - сказала одна из участниц разговора в «Бирюзовом доме».

И сказала она это не случайно. Не декоративный крест селу нужен, а храм. Так сами жители решили (первые деньги на восстановление Никольского храма начали собирать несколько лет назад по инициативе руководителя Московского Рубцовского центра М. А. Полетовой). И сейчас в бывшем храме, в котором был когда-то маслозавод и еще совсем недавно хлебопекарня, ведутся восстановительные работы, сделана молельная комната, где проходят службы.


4.

Всё было бы совсем печально, если бы, идя по улице села Никольского, не видел я крепкие дома, ухоженные дворы (и почти в каждом дворе – мотоцикл, трактор, мотоблок), не слышал бы крики петухов, блеяние коз.

Нет – рано хоронить Николу! Не разучились здесь люди работать, не потеряли вкус к жизни. Они, может, только «ушли в себя», работают на своих огородах, держат тот скот, который выгодно держать… Изменятся условия – изменится и жизнь.

Появилась в Николе фабрика по производству палочек для мороженого (вот что за лесопилка на въезде в село), на которой работают человек сорок мужиков, кто-то работает в пожарной охране, в школе, в клубе, в магазине. Будет развиваться «Бирюзовый дом» (по сути своей – туристический проект), будут и в нем рабочие места появляться.

Хотя, конечно, есть в Николе и такие мужики, для которых работа – к девяти часам к магазину придти. Но и они не только пенсии родительские пропивают, а кому-то огородик вскопают, дрова поколют (таких же мужиков, бывших колхозников, а ныне зарабатывающих по крохам на бутылку, видел я, например, и в беловской Тимонихе. Да где их нет нынче!).

Конечно, должен бы появиться местный человек, хозяин – то ли он фермерствовать будет, то ли колхоз восстановит – главное, чтобы возродилось сельское хозяйство – это основа жизни крестьянина. Без работы на земле, без коров и лошадей – какая же это деревня? А без деревни – что ж за Россия?

А будет у людей работа, уверенность в завтрашнем дне – будут и праздники, не искусственные (как «праздник коровы»), а настоящие, народные, те, которых сама душа просит.

Возрождение своей земли, наверное, должно начинаться и с понимания, на какой земле мы живем. Восстановление храма, краеведение (а правильнее бы – родиноведение) – это тоже шаги к возрождению. Не только же на грядках и в поле возрождение.

Будущее Николы и в стихах Николая Рубцова. И сегодня живы те, кто помнят его и признают, что тогда Рубцова не понимали. «Как это – молодой мужик не работает! Все на сенокос, а он за грибами… Конечно, он здесь был просто чудиком». Вот так и говорят… А теперь уже все знают, что он гений, что писал прекрасные стихи. Но ведь, как сказал другой наш национальный поэт, Сергей Есенин: «Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстояньи». Теперь-то уже все увидели, кем был и кем стал Николай Рубцов.

Не воспой он эти места, эту церковь, еще недавно пасшихся у реки коней, реку – что было бы тут сегодня? Неизвестно.

Вслед за ним мы шепчем: «В этой деревне огни не погашены…»

И огни не гаснут!

5.

Утром я вышел на крыльцо «Бирюзового дома» и пошел по улице. Опять любовался домами, дворами, поленницами дров…

«Улица им. С. Мужикова» - таблички на домах. А вот и памятная доска на крепком деревянном доме под номером 11. Калитка во двор приоткрыта, я вошел и прочитал: «В этом доме проживал участник Чеченской войны Мужиков Сергей Леонидович. 1975 – 1995 г.г. Награжден Орденом Мужества посмертно».

А в огороде запотрескивал мотор культиватора. Я прошел в огород – молодой мужчина окучивал картошку. «Брат», - сразу подумал я. Он увидел меня, остановил технику, подошел. Пожали руки. Я назвался. И он сразу же коротко рассказал о себе. «Мама все время дома – приходите», - сказал на мое желание поговорить с матерью…

Вечером я снова был у этого дома. Дверь на крыльце по-деревенски не заперта, я прохожу по ступенькам на мост соединяющий двор и избу. Стучусь в дверь, и не дожидаясь ответа, открываю, вхожу. На встречу мне идет женщина в скромном платочке, с простым лицом… Нина Николаевна Мужикова.

- Живу с младшим сыном Алексеем, - рассказывает она. - Всего пятеро было. Сергей погиб 95-м. Две дочки в Тотьме. Еще один сын женатый здесь живет. Сама я местная, 1947-го года рождения. Тут родилась, тут и выросла, кончала восьмилетку. Нас у родителей было четыре девки. Двое не живы, одна в Рослятине, старая. Я младшая и то уж старая, - усмехается.

- Дояркой работала всю жизнь в колхозе «Никольский». В деревню Фатьянку вышла замуж, раньше ведь все кругом деревни были. Десять лет на Фатьянке жили. Потом здесь этот дом стали строить с мужем, брали ссуду… Муж в 1999 году умер. Оставил меня. Тоже в колхозе работал. Так вот…

… Если честно, я не знаю, зачем я пришел в этот дом. Казалось бы, никого отношения к Рубцову или затеваемой Кошелевыми «Школе русского слова» не имеет эта, к сожалению, и не редкая история о том, как жил деревенский мальчик, учился, пошел в армию и там, выполняя свой долг, погиб… Но почему-то я не мог не придти сюда. Почему-то я знал, что я должен придти и смотреть в выцветшие от слез глаза матери, слушать ее простой рассказ, видеть эти фотографии…

«Как много желтых снимков на Руси, в такой простой и бережной оправе!»

- Сережа-то здесь восемь классов закончил и учился в СПТУ в Тотьме… От училища потом два букета посылали ему на кладбище, на могилку. В 18 лет сразу призвали его. Сначала в Германии служил. Потом их в Курск перевели. Два месяца ему служить оставалось. И всё, нет писем и нет… Извещение принесли – я тут и упала. Привезли в цинковом гробу. Не дай Бог никому. Всей деревней собрались, военные были. С жалобной музыкой хоронили. За рекой кладбище… Награжден Орденом Мужества. В музее орден-то, в Тотьме… Не хотела жить. Ладно другие-то дети есть дак… Леша-то у меня – копия Сережа. Тридцать два года, все неженатый. Работает на палочках. (На фабрике по производству палочек для мороженого – Д. Е.)

- Все газетки о Сереже берегу. А вот в «Книге памяти» про него, вот еще в книге «Крест памяти». В школе его портрет висит. И улицу назвали в честь него. Доску на доме не так давно установили, года три наверное назад – сельсовет. Квартиру просила сразу. Говорят, положена мне квартира. И ничего. Уже девятнадцать лет прошло, я уж старею. Печи скоро не смогу топить. В сельсовет обращалась. Сказали, что квартира будет. Не знаю, уж дождусь ли…

- Еще один сын Александр здесь живет, работает в пожарном депо, а дочери в Тотьме. Трое внуков…

Меня фотографировать не надо, незачем… Хоть бы его то бы не забывали, а меня-то чего…

И вдруг она сказала… У меня даже мурашки побежали по коже…

- Сегодня у него день рождения. Двенадцатое июня. Тридцать девять лет исполнилось бы…

Когда шел от Мужиковых, вспомнил еще рубцовское:

« - Скажи, родимый, будет ли война?
- Нет, - говорю, - наверное, не будет.
- Дай Бог, дай Бог,
Ведь всем не угодишь…»

А война-то идет. И не где-то там, а уже на нашей украинской земле. И снова гибнут чьи-то сыновья…


ГАЗЕТА "ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - ЯНВАРЬ 2017

Январский выпуск газеты "Литературный маяк". Скачивайте, читайте!

Литературный маяк_январь 2017.pdf
504 Кб


Любезный читатель, здравствуй!
Вот и шагнули в новый год, перевернули страницу жизни, и хочется верить, что впереди только хорошие, светлые страницы.

А на страницах первого в новом году «Литературного маяка» разные авторы – прозаики и поэты, уже хорошо известные читателям и «новички».

Ксения Бурлак, из Сокола, сейчас учится в Нижнем Новгороде – поэзию молодой поэтессы отличает искренность и свежесть чувства, уже готовятся публикации её стихов в «толстых литературных журналах». Удачи!

Василий Киляков из Москвы – писатель-философ. Его «моментальные наброски жизни» заставляют читателя думать о многом, о тех самых «вечных вопросах».

Очередной рассказ вологжанки Светланы Чернышёвой – картинка из жизни; картинка, становящаяся символом любви и милосердия.

Стихи Евгения Некрасова неоднократно публиковались в нашей газете, и мы с удовольствием публикуем их снова. В стихах его и судьба, и надежда…

Николай Дектерёв из Шексны, выпускник Литературного института им. Горького, поэт и прозаик, в «Литературном маяке» публикуется в первый, но, думается мне, не в последний раз.

Снова порадовал нас открытием не дальних, а своих, близких краёв писатель-краевед Александр Кузнецов из Тотьмы. Вот рвёмся куда-то «в заоблачные дали», а столько интересного рядом с нами, и Александр Кузнецов рассказывает об этом.

Валентин Коновалов, уроженец Вологодского района, уже много лет, большую часть долгой жизни, живёт в Липином Боре, но память о малой родине, о детстве и юности живёт в сердце каждого из нас. Об этом его стихи…

И отличные – весёлые и грустные, «деревенские» стихи Сергея Лапина…

Читайте на здоровье, читайте с удовольствием…

Дмитрий Ермаков.

ГАРМОНИСТ И КРУЖЕВНИЦА

Дмитрий Ермаков
Гармонист и кружевница
- Зимой-от соберёмся в избе, у кого попросторнее – кажная деушка со своей подушкой, с пяльцами – кружева плетём, беседы ведём. А уж по воскресеньям-то и плясали. Сперва тоже – плетём, поговорим, поговорим да и замолчим. Тут, которая побойчее, и пропоёт:
- Что-то, девки, загрустили –
Не пора ли запевать?
Не пора ли нам парнишек
На гулянку зазывать?!
А всегда робятишки тут же крутились при нас – вот и пошлём мальчишку за парнями. А те уж ждут. С гармоньей в избу заходят. Тут – подушки в сторону, пляски да частушки начинаются. Гармонист-от баской у нас был, Сашка… Деушки-то заглядывались на него, так он и задавался. Играет да ни на которую и не смотрит.
Споёт ему деушка:
- Гармонист, гармонист –
Красная рубашка!
Ты чего такой сурьёзный,
Гармонист наш Сашка?!
Ухмыльнётся – да знай себе дальше играет…
А одна-то деушка с им и не заигрывала. Его, видно, задело. Стал поглядывать на неё. А раз и не выдержал, сам по кругу пошёл, сам себе играет, перед ей остановился:
- Кружевница, кружевница –
Окружила ты меня!
Без тебя мне, кружевница,
Не прожить теперь и дня!
А деушка-то и отвечает ему:
- Гармонист, гармонист,
Ты не задавайся –
Чаще в зеркало глядись,
Чище умывайся!
До чего обидчив-то был – тут же за порог. Тулуп натянул, шапку – по деревне идёт, под драку играет:
- Меня били-колотили
В поле у рябинушки!
Перевязывали раны
Все четыре милушки!
Ну, без гармони какая гулянка – расходиться стали. А деушка-то переживает, что Сашка-гармонист из-за неё ушёл. Нравился он ей, только виду не казала. Вот и слушает всё, как играет он. И всё дальше, дальше, уж за деревню по дороге ушёл. Ну, значит, думает, в другую деревню пошёл гулять, отчаянная голова. Все уж и думать про Сашку-гармониста забыли – ушёл и ушёл. А деушка всё игру его слышит. И уже ей не по себе – вроде как на одном месте играет-то он, да и игра не понятная какая-то – будто просто меха туда сюда дёргает.
Забеспокоилась она, брату своему и говорит:
- Собирай парней, пойдём Сашку искать, случилось с ним что-то.
Собралась партия человек десять. Прислушались – точно, пиликает где-то.
Пошли по дороге, а уж тёмно. Ёлки к самой дороге санной жмутся. Да и парни-то друг к дружке прижимаются. Однако ж перед деушкой-то страх не показывают, да и гармошка-то всё слышнее. А деушка впереди всех бежит. Ладно – ночь была звёздная, дорогу видно.
Вот уж совсем близко гармошка-то играет, а Сашку не видать. Стали тут кричать ему. Он и откликнулся. Сидит на ёлке, на ветке толстой, гармошку из рук не выпускает.
- Ты чего там? – ему кричат.
- Волки! – отвечает.
Осмотрелись – и правда, вкруг дерева-то всё волчьими следами утыкано…
Слез Сашка – ни жив, ни мёртв. А как деушку-то увидел – воспрянул! Русского заиграл. Так с гармоньей да песнями в деревню и вернулись.
С того-то вечера началась их любовь. После Пасхи и свадьбу сыграли.
Да не долго пожили-то. Забрала гармониста война проклятая. Только вон фотография на стене, два письма да гармошка от моего Александра Ивановича в память и остались.
…В старой избе, в дальней, занесённой снегом деревеньке, на комоде стоит гармошка-хромка с перламутровыми кнопочками, накрыта полотенцем белым с кружевным подзором.

ЗВЕЗДА РОЖДЕСТВА

Дмитрий Ермаков
Звезда Рождества
(Рождественская сказка)

Василий Матвеевич, наконец-то собрался в лес, за ёлкой. Надо было бы пораньше, да задержали неотложные дела – с утра пришлось расчищать от снега двор и тропу от дороги к дому, потом ещё воды натаскал, прибрался в доме… Вот и припозднился. Впрочем, что для него каких-то полчаса ходьбы по родимому лесу. Только егерем он здесь сорок лет работает…
Он надел ватные штаны, валенки, бушлат, форменную, только без кокарды, ушанку, с загнутыми на затылок «ушами». Топорик привычно-ловко сел на боку под старый армейский ремень с жёлтой бляхой. Он взял широкие лыжи, деревянные самодельные санки, вышел во двор. Снег под ногами взвизгивал. Красное солнце опускалось к острым макушкам елей.
Ёлку Василий Матвеевич уже который год ставит не к Новому году, а к Рождеству. Он всю жизнь помнил, как говорил ему его дед: «Неправильный новый год-то отмечают. Как так – до Рождества новый год?.. Неправильный…» Ещё знал, что его день рождения, 13 января, как раз на истинный Новый год и приходится. Ещё его называли – Васильев день. И его потому Василием назвали – крестили ведь его бабушка с дедом…
Крестили-то его тайком, в какой-то избе – это ему рассказывали. А вот пять лет назад в селе, где он родился и жил, пока после смерти жены на кордон не перебрался, открыли много лет стоявшую в запустенье церковь. И настоятель, отец Владимир, подтвердил, что да – церковное новолетие начинается через неделю после Рождества…
Дочь Василия Матвеевича, Ирина, живёт в городе. Там они: Ирина, её муж Игорь, сын Сергей и встречают Новый год («ненастоящий»), а потом приезжают на Рождество к нему на кордон. И здесь опять ёлка и праздник. Игорь обычно уезжает – у него такая работа, что надолго не оставишь, а Ирина и Серёжка остаются ещё на неделю, как раз до настоящего Нового года и дня рождения Василия Матвеевича… Самые это счастливые дни…
Сегодня, скоро уже, они приедут (от села до кордона три километра – грейдером прочищена дорога). Нарядят ёлочку, а к ночи все вместе вернутся в село, в церковь, славить Рождество Христово…
От дома к лесу – в горку, пологая луговина, Василий Матвеевич не спеша, но споро перешёл это белое пространство, под свежим снегом – твёрдый наст… На снегу отчётливо видны быстрые путанные следы зайца, лисья строчка, веерные отпечатки крыльев… По краю леса, кустами, недавно прошли лоси…
Когда-то, по молодости, был Василий Матвеевич охотником, как и многие здешние мужики, но уже много лет не охотится. Про спортивную охоту как-то сказал внуку: «В то время мы охотились, потому что еды не хватало. А нынче – зачем? Баловство это. Людям баловство, а зверям горе…»
Охраняет он и лес, деревья. И не только охраняет, но и сам занимается посадками – тысячи ёлочек и сосен посадил он за свою жизнь…
Идёт он по-охотничьи, без палок, санки за верёвочку за собой тянет. Карабин не взял – ни к чему сегодня.
Вот скоро уже и молодые посадки, где и разрешается ему подрубить раз в год ёлочку. За посадками строевой еловый лес, а там уже рядом и большая дорога – шоссе.
… Ошибиться было невозможно – там, за молодыми посадками, работали бензопилы, две или три. Вот качнулась макушка, и с треском повалилось дерево… Рубка явно браконьерская. Какая же ещё – это ведь он на своём участке отводит лес под рубку. На это нужны документы, разрешения… И время-то выбрали, когда вся страна отдыхает после «неправильного нового года».
Мобильный телефон у него всегда с собой, хоть и не везде связь устойчивая. Василий Матвеевич болезненно поморщился, наблюдая, как падает ещё одно дерево. Стянул зубами рукавицу, сунул руку за пазуху, вытащил телефон – нет связи. Но ближе к дороге, на горушке должен заработать телефон…
Он прикинул – лесовоз у них на отворотке от большака, валят прямо у дороги и сразу грузят, там есть, где и развернуться. Значит, нужно незаметно подойти к машине, посмотреть номера, позвонить в милицию и уж тогда вспугнуть этих лесорубов. Задержать он их не сможет один, но милиция перехватит. (Он всё не мог привыкнуть называть милицию полицией).
Приняв решение, Василий Матвеевич уверенно двинул к браконьерской машине. Санки не бросил, тянул за собой. Топорик передвинул за спину.
Но его увидели сразу, едва сунулся на дорогу. Один из них, шофёр, не рубил и не грузил, а именно за дорогой присматривал, сразу дал своим знак. Пилы заглохли.
Василий Матвеевич понял, что его увидели, не стал прятаться, лыжи скинул, воткнул в снег и вышел на дорогу.
Спрыгнул из кабины водитель, шли к дороге от леса ещё четверо…
- Кто старший? Документы попрошу! Егерь Савельев! - Василий Матвеевич, выдернул из нагрудного кармана бушлата удостоверение.
- Ты чего тут делаешь, егерь, чего шумишь?.. - глаза льдистые, безжалостные в него упёрлись, а сбоку уже летел первый удар…
Василий Матвеевич закрывал голову, перекатывался, чтобы смягчить удары ногами… Успел увидеть и запомнил номер машины…
- Хватит, поехали!
Лесовоз, всего лишь с тремя хлыстами, рванул к большаку, оставив за собой запах гари… Василий Матвеевич, нащупал во внутреннем кармане телефон, на панели высветилась одна чёрточка – связь неустойчивая. Пока, сев в снегу, набирал номер, связь пропала вовсе. Он, черпая рукавами снег, упёрся в наст, встал на четвереньки, и вылез на твёрдую дорогу, увидел на обочине свои санки, прихватил верёвочку, поднялся на ноги, увидел и выдернул из сугроба лыжи, но надевать их не стал, положил на санки, покачиваясь, пошёл на горушку, санки покатились за ним. Топор его был на месте, заправленный под армейский ремень, а вот одна из лыж соскользнула с санок, он не заметил этого …
Поднялся на горку, набрал номер полиции, продиктовал номер лесовоза и…
… Первым подбежал зайчишка, посмотрел на него и замахал лапой, подзывая остальных зверей.
- И зачем тебе ёлка? - спросил матёрый волк.
- Рождество ведь скоро. Великий праздник.
- А кто родился? - спросил лось.
- Бог родился, Иисус Христос. Когда Он родился, на небе зажглась звезда. И глядя на неё, восточные мудрецы точно пришли в город Вифлием и поднесли Ему дары. А Он в яслях лежал на скотном дворе…
Вот в честь той звезды и ставят люди в эту ночь на ёлку звезду, - закончил он.
… Впереди шёл, проламывая дорогу могучий лось, санки тянули, захватив верёвку в пасти, два матёрых волка, по бокам, как почётный эскорт, бежали пышнохвостые лисы, зайцы скакали и сзади, и с боков, и спереди, а белки прыгали с веки на ветку, стряхивая с еловых лап снег, и снежинки искрились в морозном воздухе. Василий Матвеевич сидел в санках, держа в руках пушистую красавицу-ёлку. И думал о зверях: «Какие молодцы! И никто никого не обижает!»
На краю леса лось встал, встали и волки, сгрудились у санок зайцы и лисы, спустились с деревьев белки… Там, под горой, желтело окно его дома. А над крышей, в небе светилась звезда Рождества.
Кто-то из зверей толкнул санки, и они покатились к дому, а на встречу уже бежала дочка, и зять, и внук Серёжка….
- Христос родился, славьте Его! - раздался голос отца Владимира. Или самого Василия Матвеевича. Или это шумел лес…
И наступило Рождество. И славили Рождество Бога люди и звери…

ТЁПЛАЯ СНЕЖИНКА

ТЁПЛАЯ СНЕЖИНКА
сказ о том, как вологодское кружево появилось
(из цикла «Кружевные сказки»)
В селе Ковырине, что под Вологдой, жила семья: отец Иван, мать Катерина да дочка их Настенька. Дружно жили, хорошо.
Очень любила Настенька зиму – пуховые сугробы белые, горки по которым ребятишки катаются, ледяные узоры на стёклах…
Пошла она раз зимой погулять – денёк хороший стоял, морозный, солнечный. И снежинки неторопливые, махонькие с неба сеются. Подставила Настенька ладошку в варежку вязаную одетую, и легла на неё снежинка. Лежит и не тает… Никогда ещё Настенька так близко одну маленькую снежинку не рассматривала. Смотрит, любуется – до того снежинка красивая! Каждый лучик ровненько из серединки выходит, а от лучика еще стрелки граненые и каждая грань на солнышке сверкает и не верится, что само по себе так могло сделаться, это уж какой-то мастер такую снежинку из капли воды сковал. Не хуже мастер, чем ее матушка, что замечательные варежки вяжет, да половики-дорожки ткет…
Понесла Настенька снежинку на варежке в избу, матушке показать. Да только через порог шагнула, снежинка и растаяла, в капельку обратилась… Обидно стало девочке, даже заплакала.
- Что с тобой, доченька? – спросила Катерина.
- Снежинка растаяла.
- Дак что же тут плакать, доченька? Так всегда бывает, снежинки холодные и в тепле они тают…
- А я не хочу, чтобы таяла, она такая красивая, мама! Вот если бы снежинка была тёплая – она бы не растаяла…
И видит Катерина, что дочь ее Настенька каждый день тоскует, сама, как снежинка тает…
Стала Катерина думать, что бы такое сделать, чтобы снежинки не таяли, чтобы были они теплыми. Попробовала из ниток снежинку связать, да не получается снежинка, все не такая, как те, что с неба падают.
Думала она думала и поехала с мужем Иваном в город на базар. Ходила там, глядела-смотрела и нашла мужичка, что булавками медными на гвоздики похожими торговал. Плохо у него торговля шла, мало кто такие булавки покупал. А Катерина подумала да и говорит:
- Продай ты мне вот целый туесок твоих булавок.
Удивился продавец:
- Да зачем тебе столько?
- Для тёплой снежинки, - Катерина ответила.
Еще больше удивился мужик, но булавки с радостью продал.
Пока домой ехали, попросила Катерина Ивана набить ей мешок соломой чистой, чтобы как подушка круглая получился он. Сделал Иван, как жена просила. Стала Катерина пробовать – булавки в подушку втыкает, нитки белые льняные вкруг них заплетает. Да больно уж неудобно: и подушка с коленей падает, и нитки перевиваются, как надо не заплетаются.
Опять Катерина мужа просит:
- Сделай, ты мне, Иван, под подушку подставку-пяльцы, да палочек ровных наточи, чтобы к ним можно было нитки привязывать. Все сделал Иван, как жена просила…
А Настенька тем временем все грустит, на улицу выходит, снежинки на ладошку ловит, а сама уже понимает, что скоро и весна, совсем никаких снежинок не будет – а так уж они ей любы!..
А мать Катерина подушку на пяльцы поставила, нитки к палочкам-коклюшкам привязала – веселее работа пошла. Получается у нее снежинка…
Вот и весна-красна пришла. Все дети рады – зиме конец, снег тает, ручьи бегут! Только Настенька не рада, заболела она, да так, что уж и с постели не встает, все теплой снежинкой бредит.
Однажды открыла глаза, а рядом, на подушке снежинка лежит – настоящая, каждый лучик у нее ровный, между лучиками паутинки тонкие… Будто прямо с неба только сейчас опустилась. Но такая большая, каких Настенька и не видела. И не тает. Коснулась она снежинки рукой – теплая! Как мамины руки.
Отец с матерью рядом стоят, радуются.
Поправилась Настенька, стала вместе с Катериной теплые снежинки плести.
А вскорости всё Ковырино, вся Вологда, коклюшками звенели. Много мастериц по теплым снежинкам появилось.

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - ДЕКАБРЬ

Вышел из печати декабрьский номер литературного приложения к газете «Маяк» - «Литературный маяк».

Открывает номер новогодний рассказ Екатерины Комаровой (Липин Бор) «Ангел Хранитель», а заканчивается номер «новогоднее-рождественским» рассказом Дмитрия Ермакова «Рождество».

Между ними расположились материалы посвященные поэту Сергею Чухину и писательнице, автору знаменитых «Кружевных сказок» Елене Триновой.

Самый объёмный материал – беседа с известным филологом Сергеем Юрьевичем Барановым, охватывающая многие аспекты современной литературной жизни, проблемы образования и т. д.

Литературный маяк_декабрь 2016.pdf

СЕРГЕЙ БАРАНОВ: "ИДТИ НЕ ЗА ПУБЛИКОЙ, А НЕМНОГО ВПЕРЕДИ,,," (беседа с известным русским филологом)

… С его учениками я то и дело встречаюсь в Вологде и в самых отдалённых уголках нашей области, от его учеников получаю письма из-за границы… Мне не пришлось у него учиться, но при возможности я с удовольствием хожу на его публичные лекции в областной библиотеке имени Бабушкина. И когда появилась возможность вот этого разговора – я не преминул ею воспользоваться…

Итак: Сергей Юрьевич Баранов, заведующий кафедрой литературы филологического факультета ВоГУ, кандидат филологических наук, доцент, Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации.

Он родился на Сахалине, но когда ему был год, семья переехала в Белоруссию, где прошли детство и юность, после окончания школы Сергей Баранов уехал учиться в Ленинград, а потом в Вологду...

Сергей Баранов: «Идти не за публикой, а немного впереди…»

1. Начало

- После окончания школы я уехал в Ленинград поступать в университет, поступил и учился в ЛГУ с 1966 по 1971 год.

Университет, это особое учебное заведение, с особым типом подготовки… Очень важно, что это был Ленинград, потому что ленинградская филологическая школа – особая школа. Из учителей назову Павла Наумовича Беркова. Это очень крупный ученый, член-корреспондент Академии наук, большой специалист по литературе 18 века. Под его руководством я написал первую курсовую работу. Но, к сожалению, в 1969 году он скончался, и я перешел к другому руководителю, тоже очень интересному, – к Илье Захаровичу Серману, под его руководством я писал дипломную работу по Карамзину. Вот это были мои основные вузовские учителя. Но, кроме того, конечно, каждый преподаватель на нашем факультете имел своё преподавательское и филологическое «лицо», это были люди ответственные за своё профессиональное поведение, люди глубоко порядочные в плане взаимоотношений между собой и со своими учениками, и все они в какой-то мере на меня влияли.

Но университет – это не только преподаватели. У нас студенческая среда была филологической в точном смысле этого слова – и в аудиториях, и в общежитии шли нескончаемые разговоры о книгах, о писателях, о литературных новинках… Эта студенческая атмосфера многое дала мне, это тоже своеобразный университет, воспитание литературного вкуса, ума, профессиональных качеств…

2. Просветитель

- Педагог я или учёный?.. Прежде всего, я считаю себя просветителем. Есть вещи, которые я знаю, представляю, которые продолжаю познавать. И мне хочется, чтобы эти мои знания влияли на состояние культуры в вузе, где я работаю, в Вологде, в Вологодском крае… Мне кажется, это самое главное, что я пытаюсь делать… Хорошо ли, плохо ли – не мне судить…

Лекции в областной библиотеке (не говоря уж о работе в университете) – это как раз и есть просветительская работа. Продолжение того дела, к которому меня в университете приобщали. Сейчас я читаю лекции по Карамзину, а у меня, как я уже сказал, дипломная работа была по творчеству этого писателя, и я считаю себя обязанным что-то о Карамзине сказать в год 250-летия со дня его рождения и людей к творчеству этого писателя приобщить…

3. О Батюшкове

- В содружестве наших литераторов-классиков очень трудно выстраивать иерархию. Конечно, Пушкин – символическая вершина… Но рассуждать о том, кто лучше: Толстой или Достоевский, Батюшков или Пётр Вяземский, Чехов или Булгаков, мне кажется, не совсем правильно.

Батюшков – самостоятельная фигура, очень важная для русской литературы, очень значимая, очень привлекательная. Мне импонирует его творческое поведение – взыскательность по отношению к самому себе. Он очень требовательно относился к своему литературному труду, к тому, что писал. Потому и объём его творческого наследия невелик.

Батюшков, как и Карамзин, был сознательным творцом культуры. Выработка литературного языка – одна из его заслуг, он очень многое сделал в этом направлении. Это прекрасно понимал его младший современник Пушкин. Батюшков стремился найти в русском языке средства для выражения духовного богатства европейской культуры. Это было непросто, потому что такие средства порой просто отсутствовали. Русский дворянин начала 19 века, говоря о культуре, о политике, о жизни сердца, нередко предпочитал пользоваться французским языком, где эти средства уже были выработаны. Батюшков возможности русского литературного языка расширял.

Пушкин относился к Батюшкову по-разному. Что-то его в творчестве Батюшкова восхищало, что-то вызывало критику. Находясь в Михайловской ссылке, Пушкин делал пометки на полях «Опытов в стихах и прозе» Батюшкова. Там есть восторженные замечания, есть и скептические. Но то, что Пушкин писал на полях батюшковской книги, не предназначалось для печати. Это мы теперь публикуем всё…

Чужие письма читать нельзя, такова нравственная аксиома. Но письма писателей публикуются, и мы, нарушая моральные заповеди, читаем чужие письма в собраниях сочинений. То же самое и пометки на полях книг – Пушкин их делал для себя, это следы его размышлений, сомнений. Я не думаю, что там со всем можно согласиться, и сам Пушкин, наверное, по прошествии времени от каких-то своих суждений отказывался.

Часто говорят о Батюшкове: предтеча Пушкина. Это, конечно, в известной мере, так. Но он «предшествовал» и многим другим писателям. Например, в записной книжке Батюшкова озаглавленной «Чужое: мое сокровище» (тоже, между прочим, не предназначавшейся для публикации), есть воспоминания о том, как он общался с генералом Раевским, и некоторые места в этих воспоминаниях удивительно напоминают страницы «Войны и мира»… А, казалось бы, между Батюшковым и Толстым ничего общего. Но он может быть оценен и как предтеча Толстого.

4. Тенденции и традиции

- Кого мы готовим в университете сейчас – сказать трудно. Тут есть определённого рода противоречия между нашими представлениями о должном и новейшими тенденциями в образовании. Например, преподавательское сообщество не очень согласно с тем, что мы являемся «сферой услуг». Мы, преподаватели, пытаемся сохранить традиции, которые существовали до не всегда разумных новшеств. Традиции, например, глубокого и прочного знания своего предмета. Но в наше время можно услышать и такое: мол, чего информацией мозг загружать, вот интернет, там найди нужную справку и всё…

Или ещё тенденция (дай Бог, чтобы не получилось её внедрить) – предметов в школе – физики, химии и т.д. – не будет, а будут темы, в процессе изучения которых, сотрудничают разные преподаватели. Допустим, тема – Великая Отечественная война. Историки говорят о ней со своей точки зрения, учителя литературы – со своей, математики со своей (там ведь что-то считали), географы – со своей, преподаватели пения – со своей (песни ведь пели) и т.д. Это, увы, рассматривается всерьёз и считается новым словом в педагогике. Мне кажется, такие вещи пропагандируют люди, плохо понимающие, что такое образование. Чтобы человек получил прочные знания, нужно провести его от элементарных понятий и представлений в определенной области к более сложным, в рамках одного предмета… Интегрированные уроки пусть будут, но только на них строить всю систему нельзя.

А вот ещё тенденция, от которой мы все страдаем – засилие бумаг (всевозможных отчётов). Это что-то невообразимое! Такого никогда не было, это такой громадный поток, который создает фикцию деятельности, а реальное дело отодвигает на задний план. Есть «бумага» – значит, что-то есть, а нет «бумаги» – значит, нет. Но практика жизненная показывает совсем другое – можно написать много бумаг, которые что-то показывают, но в реальности этого нет… Об этом еще Гоголь с Салтыковым-Щедриным писали.
Ещё одна, не очень хорошая, мягко говоря, тенденция: слабая подготовка абитуриентов и, соответственно, студентов-первокурсников. Нам, вузовским работникам, приходится компенсировать то, чего не додала школа да ещё заботиться об усвоении новых знаний. А срок обучения при этом сокращается: четырехлетний бакалавриат вмести пятилетнего специалитета, урезаны сроки педагогической практики…

Так вот – тенденций, которые нас не удовлетворяют, много, а мы всё-таки пытаемся сохранить облик нашей дисциплины, которую считаем очень важной в общекультурном отношении. Литература, литературоведение, филология – они в значительной степени определяют лицо культуры.

5. О школьной программе

- Абсолютно точно, что пересмотр школьной программы необходим. Следует очень хорошо подумать о том, в каком времени мы живём, что это время диктует, согласны ли мы с тем, что оно диктует, в чём не согласны. Нужно понять, кем являются современные молодые люди, как они выглядят (я имею ввиду духовный облик)… И, принимая во внимание всё это, разработать программу. Но программу, не приспособленную под вкусы и прихоти массового сознания. Не очень модно сейчас цитировать Ленина, но процитирую. Когда его спросили: «Как вы относитесь к Демьяну Бедному?» - он сказал: «Идёт за публикой, а надо бы немного впереди». Мне кажется, это касается и средств массовой информации, образования, культуры – не в поддавки с публикой играть, а идти «немного впереди», формировать её вкусы, потребности, запросы. Это касается и школьной программы. Её нужно пересмотреть и определить, в чём мы должны идти «немного впереди».

Конечно, в школьной программе должны остаться какие-то базовые вещи. В каждой национальной культуре есть непреходящие ценности, без которых эта культура перестаёт существовать. Без Толстого русская культура не будет русской культурой, без Пушкина она не будет русской культурой… Это то, что обязательно должно остаться в программе. Другое дело – в какой мере? С «Войной и миром» современным молодым людям не всегда под силу справиться даже в плане объёма. Они не привыкли читать такие толстые книги. Значит, здесь нужно как-то очень умно подойти к этой проблеме, чтобы всё-таки познакомить школьников с «Войной и миром», учитывая их возможности и расширяя их в процессе изучения произведения. Как это сделать – уже другой вопрос, над этим нужно работать.

Очень важна личность учителя. У хороших, творчески работающих вологодских учителей «Войну и мир» читают, даже в полном объёме.

6. Человек читающий

- Читающий человек – это особое культурное явление. Чтение процесс непростой, это иллюзия, что если человек выучил буквы, – значит, и читать умеет. Это навык, умение, способность, свойство личности, которое формируется годами. Говорят, что самые образованные люди те, которые в детстве много читали. Наверное, это действительно так, потому что вместе с книгой, с чтением приходит колоссальное количество знаний. В частности, школа почему очень важна? – потому что она постепенно, шаг за шагом вырабатывает в человеке способность к чтению, умение не просто опознавать буквы, но понимать, воспринимать и усваивать прочитанное.

Да, наверное, раньше больше читали. Тому много причин. Ну, куда деваться, – существует телевидение, ну, куда деваться, – существует интернет. Без них современный человек немыслим. Это ведь занимает и время, и духовные силы…

В университет зачастую приходят нечитающие студенты. Что их приводит на филологический факультет, трудно понять. Может, они так и не станут настоящими читателями за время учёбы в университете. Но, по крайней мере, мы пытаемся через их сознание пропустить как можно больше текстов. Они – наши студенты, и с ними нужно работать.

Что касается «любимого писателя» – я не могу назвать одного-единственного. Тех, которые мне близки, много. Классика, конечно, в первую очередь. То, что прошло проверку временем.
Классика и есть собственно литература. Она очень современна… Мой брат, живущий в Белоруссии – не филолог, и у него нет высшего образования… Этим летом он мне говорит: «Я недавно взял «Ревизора» в руки и не мог оторваться. Хохотал, удивлялся. Как здорово! И написано будто про сегодняшний день!» Вот это признак классики – она всегда современна.

7. Вологодская школа и не только

- В 1971 году я приехал в Вологду. Приехал из Ленинграда с его филологической школой, культурой. И, не скрою, о Вологде и вологодских писателях мало что знал. Но про «Привычное дело» Белова, слышал. Университетские преподаватели нам об этой повести говорили. И я её читал. Хотя, наверное, большого впечатления она на меня тогда не произвела, это произошло чуть позднее, когда я повзрослел. Так бывает, к восприятию некоторых книг нужно прийти, они не раскрываются в своей сокровенной сути сразу.

О Рубцове до Вологды вообще не слышал. Здесь познакомился с местными художниками, а они Рубцова и знали, и почитали. Вологодским Есениным называли. Я на первых порах скептически к их восторгам относился. Современные авторы меня не очень интересовали.

А потом, когда в Вологде пожил, в школе поработал, конечно, узнал не только Белова и Рубцова. И обнаружил, что литература Вологодчины весьма разнообразна и интересна.

Что касается «вологодской школы», то она очень разная. Я согласен с литературным критиком Всеволодом Сургановым в том, что «вологодская школа» не собственно территориальное понятие, к «вологодской школе» он причисляет и Виктора Астафьева, и Евгения Носова, и Валентина Распутина… Он говорит о том, что в творчестве вологодских писателей в 60-е годы наиболее ярко наметились тенденции, которые проявлялись и у других литераторов. Комплекс этих тенденций Сурганов и назвал «вологодской школой». Никто ему не возражал. Значит, «вологодская школа» - реальное и почитаемое в литературных кругах явление.

Самый сильный представитель этой школы – Василий Белов. Его «Привычное дело» - безусловная классика русской литературы. В самую придирчиво составленную антологию русского рассказа обязательно вошёл бы какой-то из рассказов Белов. В этом жанре им написано несколько очень сильных вещей.

И сегодня есть писатели, продолжающие традиции «вологодской школы», но фигуры, равной Белову, мы пока не видим. Авторы есть интересные, есть интересные находки, художественные решения. Но Белова нет. Впрочем, второго Белова и не надо. Пусть будет кто-то другой, равный Белову по силе дарования, но с другим именем и с другим творческим почерком. Подождем.

В Вологде и Вологодском крае есть писатели, несомненно заслуживающие внимания, но не относящиеся к «вологодской школе». Писатели огромной величины, о которых мы узнали, относительно недавно. В годы моего студенчества имя Клюева могло быть упомянуто разве что в негативном контексте. А ведь он один крупнейших поэтов 20 века. А Шаламов? Впервые я услышал о нём случайно в передаче радиостанции «Голос Америки». У нас, в СССР, такого писателя не знали… Я думаю, что не известные пока широкой публике, но интересные писатели были и есть. Они ждут своего часа.

Плохо, что нет в Вологде специального периодического литературного издания. «Лад вологодский» - это всё-таки не собственно литературно-художественный журнал, об этом говорит и сам его редактор Андрей Сальников. А нужен бы именно литературный журнал, потому что в Вологде, несмотря ни на что, интерес к литературе есть и пишущих много (правда, не всегда хорошо пишущих). Но, к сожалению, пишущие люди не всегда стремятся к единению. Литературная борьба – это хорошо, когда она способствует развитию творчества. Существует ведь такой принцип: я не очень принимаю то, что ты пишешь, но я понимаю, что ты хочешь сказать. Так должно бы быть.

И особенно нужна литературная критика. Создаются интересные произведения, а критики нет. А ведь это обязательное триединство для нормального литературного процесса: писатель-читатель-критик. Только нужна бы настоящая литературная критика, а не обмены «любезностями» в стиле «сам дурак». Хорошая критика – это анализ, стремлением понять…

8. Заветное желание

- У меня есть давнее желание. Очень хочется, чтобы начала наконец издаваться серия – «Вологодская библиотека», чтобы томик за томиком в типовом оформлении выходили произведения Батюшкова, Засодимского, Круглова, Юлия Зубова, Ганина, Полуянова, Белова…

Как знать, может и сбудется это желание Сергея Юрьевича… Должно бы сбыться…

С С. Ю. Барановым беседовал Дмитрий Ермаков.

ЧЕЛОВЕК ПИШУЩИЙ

В литературной мастерской при Центре В. И. Белова в Вологде рассуждали о том, кто такой писатель?.. Ну, вот и мои рассуждения по этому поводу…
Дмитрий Ермаков
ЧЕЛОВЕК ПИШУЩИЙ
«Хочешь быть понятым – стремись быть понятым, ибо от косноязычия уже дышать в этом мире нечем».
М. Сопин.

Кто такой писатель? Кого можно назвать писателем? В чём суть писательского дела?..
Эти и подобные вопросы нет-нет да и задам сам себе. Почему? Ну, потому, что я пишу. Уже давно и, видимо, уже не могу не писать. К тому же и «официально» я писатель – член Союза.
То есть в моём случае вопросы могут звучать и так: кто я? чем я занимаюсь? для чего?..
Писатель, прежде всего – человек пишущий. Но не каждый же пишущий – писатель. (Как не всякий, например, поющий – певец).
Писатель тот, кто не просто что-то пишет, а пишет для того, чтобы кто-то прочёл. Пишет с заданием самому себе. Пишет с целью поделиться знанием, мыслью, интересным происшествием (настоящим или придуманным), взглядом на мир, настроением…

Говоря о писателе, я говорю и о прозаике, и о поэте. Я убеждён, что суть их работы одинакова, формы различны. Более того – я убеждён, что это мы по слабости человеческой делим единое слово на стихи и прозу… Вспоминаю – было нам лет по двадцать с чем-то, были мы молодые, мечтающие, «творческие»… «В раю люди говорят только стихами!» - говорил кто-то (не я ли!?), и все соглашались… Прошло время – смешно стало и вспоминать те наивные разговоры… Прошло ещё время, и я думаю – а как же иначе т а м говорят, ведь стихи, поэзия – это лучшие слова, расставленные в самом лучшем порядке…

Зачастую, поэты утверждают, что они пишут не для кого-то, а от чего-то. От того, что им «диктуется свыше», оттого что, «это само приходит и невозможно не написать» и т. д. и т. п. Но и у прозаиков всё это тоже бывает. Просто, обычно, работа прозаика более упорядочена, более, как бы, «приземлена». Но и прозаику ведомо вдохновение! Я знаю это точно.
Есенин пишет: «Быть поэтом, это значит то же, если правды жизни не нарушить, рубцевать себя по нежной коже, кровью чувств ласкать чужие души…» Уверяю вас, быть прозаиком – это же самое: «не нарушить», «рубцевать», «ласкать»…
А когда Хемингуэй пишет: «Нет на свете дела труднее, чем писать простую, честную прозу о человеке», - он пишет и о поэте. Да-да! Я убеждён в этом.

Чтобы понять, как и почему человек начинает писать (именно уже осознанно как писатель писать), я вспоминаю себя… Никакими вопросами (писатель ли я? для чего я пишу? и т. д.) я тогда не задавался – мне просто было интересно записать придуманную сказку, чтобы потом показать родителям (мне было семь лет). Ещё любил перед сном, лёжа в постели вспоминать увиденный вечером фильм или книжку, прочитанную, представлять себя одним из героев, придумывать продолжения… А по пути в школу и из школы рассказывал приятелям придуманные мною истории. И никаких рефлексий – просто развлекал одноклассников и был этим доволен.
Но сочинять и рассказывать истории – это ещё не быть писателем. Слышал или читал где-то, что Василий Белов говорил: «У нас в деревне были и получше меня писатели. Только они об этом не знали, потому что они мужики». То есть, они хорошими рассказчиками были (сказок, бухтин, бывальщин), но не записывали их.
Слово не облечённое в буквы, в письменную речь – ещё не слово писателя. (Хотя из устных-то рассказов уже один шаг к литературе…)

Или мои первые стихи, тоже – просто записывал, потому что они «приходили ко мне»… Был ли я тогда писателем? Нет, конечно! А когда я им стал?.. С первой публикацией? Но ведь чтение стихов друзьям (а я читал) – это тоже публикация. Тогда, когда стал критически смотреть на свои тексты и править их? Когда мысли о себе, о мире стало необходимо-обязательно оформить в письменном слове?.. Я не нахожу точного ответа. Но в какой-то момент я понял, что я не дворник, не сторож, не спортсмен, не тренер (хотя я был и первым, и вторым, и третьим). Я, прежде всего, писатель (писателем невозможно быть «во-вторых», только во-первых)…

Наверное, писатель начинается с «борьбы со словом», когда вроде бы ты уже всё придумал, даже уже рассказывал (и с успехом) слушателям, а начинаешь переносить на бумагу – и слово не даётся. Всё так ясно и понятно и ярко было в уме и на языке. А на бумаге какие-то вялые , блеклые фразы… Не то, не то… В устной речи тебе помогают мимика, жестикуляция, голос… На письме ты должен и мысль, и чувство, и запах, и цвет, и настроение – всё-всё передать словом. И так, чтобы читатель понял твою мысль, проникся твоим настроением, чтобы вместе с тобой ощутил стопой шершавую теплоту нагретого солнцем песка; или ожог лица хлёстким, с крупинами снега, ветром…
Об этой работе над словом Рубцов написал (вот же опять – лучшие слова в лучшем порядке):
Брал человек
Холодный мертвый камень,
По искре высекал
Из камня пламень.
Твоя судьба
Не менее сурова —
Вот так же высекать
Огонь из слова!

Но труд ума,
Бессонницей больного,—
Всего лишь дань
За радость неземную:
В своей руке
Сверкающее слово
Вдруг ощутить,
Как молнию ручную!


А если я писатель, то какой я писатель? Какие цели и задачи ставлю перед собой, как писатель? (А цель в писании всегда есть – не верьте тем, кто скажет, что её нет). Для чего мне дана (по Рубцову) – «ручная молния»?
«Чувства добрые лирой пробуждать»… Я не знаю, может, есть писатели и с другими целями, моя цель совпадает с Пушкинской…

Уже упоминал Хемингуэя, ещё его вспомню, он много и хорошо о работе писателя написал: «Задача писателя неизменна, она всегда в том, чтобы писать правдиво и, поняв в чём правда, выразить её так, чтобы она вошла в сознание читателя, как часть его собственного опыта». Или ещё: «Правда нужна на таком высоком уровне, чтобы выдумка, почерпнутая из жизненного опыта, была правдивее самих фактов». Ещё: «Самое главное – жить и делать своё дело, и смотреть, и слушать, и учиться, и понимать. И писать, когда у тебя есть о чём писать». И так далее… Почитайте Хемингуэя.

Прочтите и эссе Юрия Казакова «О мужестве писателя», прочтите его полностью (несколько страничек), а здесь лишь последний абзац: «У тебя нет власти перестроить мир, как ты хочешь. Но у тебя есть твоя правда и твоё слово. И ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на свои несчастья, неудачи и срывы, всё-таки нести людям радость и говорить без конца, что жизнь должна быть лучше».

Но и не забыть Сопина (я ведь не случайно с него начал, с того, что хочешь быть понятым – стремись быть понятым). Так вот Михаил Сопин: «Надо писать так, будто держишь в руке гранату с выдернутой чекой».

А Пришвин, как здорово сказал: «Иногда, записывая что-нибудь себе в тетрадку, как будто опомнишься – кажется, я не просто пишу, а что-то делаю, и даже определённо чувствую, что именно делаю: я сверлю.
Друг мой! Не бойся ночной сверлящей мысли, не дающей тебе спать. Не спи! И пусть эта мысль сверлит твою душу до конца. Терпи! Есть конец этому сверлению.
Ты скоро почувствуешь, что из твоей души есть выход в душу другого человека, и то, что делается с твоей душой в эту ночь – это делается ход из тебя к другому, чтобы вы были вместе».
И надо, как Пришвин: не спать, работать, сверлить!

А ещё надо помнить «завещание Александра Яшина»… Но я не буду его здесь приводить – найдите и прочитайте, обязательно, те, кто хочет быть писателем.

Я другие слова приведу и на этом, пожалуй, закончу: «Заниматься искусством можно, как всяким делом, как столярничать или коров пасти… Есть звуки и светы. Художник это человек, могущий воспринимать эти, другими невидимые и неслышимые звуки и светы. Он берёт и кладёт их на холст, на бумагу. Получаются краски, ноты, слова. Звуки и светы как бы убиваются. От света остаётся цвет.
Книга, картина – это гробницы света и звука. Приходит читатель или зритель и, если он сумеет творчески взглянуть, прочесть, то происходит "воскрешение смысла". И тогда круг искусства завершается. Перед душой зрителя и читателя вспыхивает свет, его слуху делается доступен звук. Поэтому художнику или поэту нечем особенно гордиться. Он делает только свою часть работы. Напрасно он мнит себя творцом своих произведений – один есть Творец, а люди только и делают, что убивают слова и образы Творца, а затем, от Него полученною силой духа оживляют их». Это сказал святой Нектарий Оптинский.

Так что – не буду гордиться, а буду стараться честно делать свою часть работы и верить в силу духа, раз уж случилось так, что я человек пишущий.

29-30.11. 2016

"Ангел Хранитель" - предновогодний рассказ Кати Комаровой

Екатерине Комаровой совсем недавно исполнилось 17 лет, она живёт в чудесном посёлке на берегу Белого озера – Липином Боре, а учится в удивительном древнем городе Белозерске на берегу того же озера…
Катя прислала мне новогодний рассказ – чистый и светлый, как те места, в которых она живёт, как душа её…

Екатерина Комарова
Ангел Хранитель

Мужчина шел по заснеженной дороге, едва справляясь с гололедом. Улица была освещена яркими огнями витрин и елок – приближался Новый год. На лицах редких прохожих были улыбки – люди спешили за подарками и угощениями… Мужчина думал о проблемах на работе, о занятой жене и детях, которые разъехались учиться в разные города. «Рутина», - часто повторял он. Редкие снежинки, не торопясь, опускались на город. Он вытянул руку, на его рукавицу опустилась одна из таких пушинок, аккуратная, будто на небе над ней трудился настоящий мастер. Мужчина улыбнулся: раньше, со своими детьми, он точно так же рассматривал снежинки на ладони. В свете уличных фонарей, огоньков и гирлянд они казались еще красивее и изящнее. Он свернул на другую улицу, подошел к сломанному светофору и увидел девочку лет восьми. Она стояла и смотрела на оживленную дорогу, укутанная в большой вязаный шарф, а в руках был плюшевый мишка.
Мужчина удивился – на улице уже поздно, а она стоит здесь совсем одна. Но не успел он подумать об этом, как вдруг послышался безжалостный визг тормозов – машинe несло по льду прямо на девочку. Мужчина мгновенно бросился к ней, оттолкнул и упал рядом. Машина пронеслась мимо, едва не задев их. Мужчина встал, отряхнулся от снега, но не успел ничего сказать, как девочка его опередила:
-Ты мой Ангел Хранитель?
Он удивился. Она не выглядела испуганной, а смотрела на него с интересом своими большими голубыми глазами.
-Нет. Почему ты так подумала? И где твои родители?
-Нет, ты – мой Ангел Хранитель! Мне мама рассказывала, что Они появляются в самый нужный момент и спасают от беды. Я домой шла, у меня было занятие по рисованию, а тут ты. Я знала, что Ангелы существуют. Меня Соня зовут, - оживленно говорила девочка. - А у Ангелов бывают имена?
- Сонечка, ты ошиблась. Я не Ангел. Меня зовут Сережа. Пойдем, я провожу тебя домой, - ответил Сергей.
- Нет, я не ошибаюсь. И мама не ошибается. Ты точно мой Ангел. Почему ты не признаешься? Ну ладно, если не хочешь открывать свою тайну, то не надо, ведь Ангелы себя не раскрывают, так? Пойдем домой, мама угостит вкусным чаем с вареньем. Пойдем же, да? – она доверчиво взглянула в глаза мужчины, а он не мог отказать этой милой девочке.
- Пойдем, Соня. Показывай, где ты живешь.
Они шли по улице, а Сонечка рассказывала ему о семье, друзьях, игрушках. О том, что живет вместе с мамой, и они вместе делают уроки. О том, как вместе наряжали елочку разноцветными игрушками и конфетами, а она сама смастерила яркую красную звезду на ее верхушку… Сергей расстроился от того, что в этом году они с женой решили праздновать Новый год без елки.
Подошли к дому. Сонечка вбежала в открытую дверь и радостно позвала маму:
- Мамочка! К нам гость пришел! Он мой Ангел!
Сергей неловко топтался на месте, но девочка взяла его за руку и завела сначала в коридор, потом в комнату. Мебель, фигурки на полках, цветы в горшках на подоконниках, яркие детские рисунки на стенах – все было обустроено с такой любовью и теплом, что он сразу почувствовал себя как дома. В центре комнаты стояла пушистая нарядная ёлочка, на ней были самодельные игрушки и гирлянда, мерцающая яркими огоньками. Мама Сони ничуть не удивилась появлению незнакомца, а даже обрадовалась и немедленно пригласила всех к столу.
Сергея угостили вкусным чаем с домашним печеньем и малиновым вареньем. Они сидели на кухне, разговаривали… Но время близилось к ночи, ему нужно было уходить.
- Заходите к нам с женой, мы всегда будем рады видеть вас в нашем доме, - сказала мама Сони, ласково улыбаясь. - Возьмите печенье, угостите супругу. И еще раз спасибо вам за Сонечку.
- Да, заходи еще. Я буду ждать тебя, сильно-сильно! – воскликнула девочка и поцеловала Сергея в щеку.
- Спасибо вам за чай. Мы придем к вам еще, обещаю, - он подмигнул Соне и вышел на улицу.
Хоровод снежинок превратился уже в снегопад, тихий и мягкий. В телефоне было сообщение от жены, она беспокоилась о нем. И мужчина улыбался. В душе его поселились тепло и спокойствие. Их подарила ему маленькая девочка с добрыми голубыми глазами. Он отправился на ёлочный базар, чтобы купить хотя бы маленькую ёлочку и твердо знал, что придет сюда снова, приведет жену, познакомит их… Обязательно придет, ведь он – Ангел Хранитель.

БЕЛОВСКИЕ ЧТЕНИЯ - ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕМИНАР-6

Ещё один участник литературного семинара в рамках III Всероссийских Беловских чтений – Наталья Дробинина. Девушка живёт в Вологде ей 17 лет.
Её опыт в прозе показался очень интересным руководителям семинара, хотя и не лишённым недостатков, конечно…
Почитайте – вот и так наша молодёжь пишет…

Дробинина Наталья
Полозова невеста
(по мотивам уральских сказов и песни группы "Мельница" - "Невеста Полоза")
Садись и слушай, коль пришел на нашу землю. У нас много бают, да не все правда. А послушаешь-послушаешь, и поверишь. Я уже много лет на свете живу, стара стала, а все еще верю в это. И ты поверишь, когда мой рассказ услышишь.
То не легенда, то не быль, а сказка. Ну, что смотришь? Садись поудобнее, а я свою сказочную нить поведу.
Жила когда-то на этом свете семья. Небольшая, небогатая, мать да две дочери. Мужа-то у Марфы, Олега-кузнеца, говорят, Леший в лесу закрутил и оставил ее с двумя малолетними ребятенками. Старшая-то, Аглая, красавица да умница была, во всем у нее дело спорилось. Да была одна беда – женихи к ней не сватались. И умом девка ведь вышла, и красотой – а вон одно – не сватаются и все. Она и на гуляния ходила, и сарафаны в церковь покраше надевала, да все без толку. Не ладилось у нее ничего.
Младшая-то, Горислава значит, сказывают, так плясала лихо, так смеялась звонко да песни пела ладно, что отбоя у нее от женихов не было. Да сама она скромная была, все говорила, что пока старшую замуж не отдаст – сама не выйдет. А кто же к Аглае-то свататься явится, коли на сестру ее засмотрится?
Уж как бледная луна горницу посеребрит – Глашка в слезы, а Горислава тут как тут, начнет ее утешать – то по голове погладит, то песню напоет, то байку недавно услышанную расскажет. Погорюет-погорюет старшая, да и спать уляжется. И только тихо-тихо будет голос младшой ее сестры слышен:
-А вот я за этих молодцев замуж не пойду, не любы мне они! Обвенчаюсь, а потом и буду только детей нянчить да мужа обихаживать. Ну да не бывать этому вовеки! Если и пойду я под венец, то только с тем, с кем жизнь сладкой покажется… А не как с ними – обычной да ровной.
Слыхала я, что в такие дни у нее глаза по-особенному горели, таким серебром отливали, что дух захватывало! А? Что, ты мне не веришь? Не бывает такого, говоришь? То ли еще дальше будет! Это все присказка была, а ты сказку слушай…
А было в том году лето жаркое-жаркое, душное, что дышать нельзя. Да и колодцы все вмиг пересохли – не мудрено, дождей месяц не было. Урожай погибал, люди не знали, что будут зимой есть.
-Змеям нынче раздолье! – говорил поздними вечерами, когда холодало, старый пьяница Ермолай. Раньше-то он, люди рассказывают, таким ловким был! Как пойдет по дичь – то тебе и куница, и соболь, и лисица!
А был неподалеку от нашей деревни Змеев ручей. Никто никогда не говорил здесь у нас, почему его нарекли так, а лишь слыхала я, что змей на нем не раз видели. И пошло: Змеев ручей, Змеева тропа…
А про Полоза ты никогда не слышал? Да быть такого не может, в наших краях все про него знают! Ну, коли не слышал, так теперь слушай да не перебивай!
Так был он, значит, этот Змеев ручей. В глухом месте тек – по оба берега трава высокая и густая, а вода в нем хоть и светлая – каждый камушек на дне видно, а все же ледяная да темная. Давно уж никто не ходил туда без надобности, все тропы бурьяном затянулись, а сам ручей старое русло размыл, и оно у него шире стало, только не спуститься вниз – обрывистые да покатые у него берега. Впадал он в Черное озеро, и как только пересохли ручьи, и обмелела река – стали все жители до озера ходить. Сначала и Горислава за ними потянулась, да потом, когда непротоптанной тропой домой шла, ручей заметила. Да и остановилась как вкопанная, воду, что с озера на коромысле расписном несла, расплескала. И потянуло ее, значит, к ручью-то. Как околдованную. Набрала она воды из него да в деревню вернулась.
Тогда почуяла Марфа неладное и спрашивает дочь: откуда, мол, воду брала? А Гориславка-то темнить не стала, так и ответила, что со Змеева ручья, значит, вода. Рассердилась тут Марфа, впервые на дочь прикрикнула, чтобы не смела она больше туда ходить. Испугалась младшая, закивала головой, поняла все, мол, да про себя подумала, что вернется.
А ты чего сидишь, ничего не ешь - не пьешь? Ты меня слушай, да и о себе не забывай. Уважь старуху-то, отведай пирожков моих, ягоды мне внучка принесла, самые свежие! Ты кушай да слушай.
Рассказала все младшая сестра старшей, а та ей слова матери и повторила. Не посмела Горислава больше ни слова о ручье сказать, да только как в следующий раз за водой пошла, то сразу же на ту тропу заветную и свернула.
А день солнечный стоял, в лесу прохладно было, и шла девица босая, ягоды с кустов обрывала да ела, горя не знала. Да случилась беда среди бела дня, беда страшная, неминучая.
Подошла к кустам Горислава-то, значит, да и обомлела. Красна девица в длинной белой льняной рубахе с волосами, цвета воронова крыла, опускавшимися ниже пояса венчалась со статным молодцем, в богатой зеленовато-коричневой одежде.
Засмотрелась на них она, да и беды в том не учуяла. А беда рядом ходила, за руки ее хватала, смеялась, да все без толку девке было.
Обернулась к ней темноволосая, да так и застыла в ужасе Гориславка-то моя. Смотрит все, смотрит – а у девки глаза змеиные! Точь-в-точь такие – золотистые с узким черным зрачком. Злые-презлые. И хотела Горислава убежать, хотела бы шевельнуться – и чует, не может! Все тело окаменело, похолодело. Вмиг стало девице страшно, а та невеста все глядит на нее своими змеиными очами. И как зашипит:
-Не сссумела, ты, Гориссслава, отвесссти глаз от тайной змеиной сссвадьбы, так и уйдешь за нами! Ссслушайссся меня, красссна-девица, ссслушайссся да внимай! Как пройдет ночь змеиная, то на утро сссватов от сссамого Полоза ожидай! Придут они за тобой, и пойдешь ты за нами! И не увидят тебя больше никогда! Время проссститься, Гориссслава! Как сссватов увидишь – приходи! – сказала и исчезла, будто не было ее вовсе.
Смотрит Гориславка, а вокруг – змеи, справа и слева, впереди и позади. И все шипят:
-Полозова невессста будешь!
Опрометью бросилась девка оттуда в деревню, прибежала, запыхавшаяся вся, щеки красные, что заря, а глаза голубые несчастные, как небо перед дождем. Да и рассказала родным все.
Заплакала Марфа, что не послушала ее дочь. Заплакала Аглая, что сестре беда неминучая грозит, а Гориславка храбрится, хоть самой и страшно:
-Посмотрим мы еще, кто кого!
Ничего не ответила Марфа, стала молиться, и дочери рядом с ней присели. Бог ведь своих детей в беде никогда не оставит, всегда путь истинный укажет.
Ты и чай пей, у меня он душистый, на травах заварен! А все ж не отвлекайся, слушай, что дальше будет! Еще вся сказка впереди!
Кончилась к концу липеня страшная засуха. Весь серпень лили дожди, питали землю-мать. Росли колосья в поле да радовались люди – будут они жить этой зимой, будут!
И чем больше была людская радость, тем больше хмурилась Горислава. И плакала по ночам в плечо Аглаи-красы, и говорила, что у нее коса белая, как змея, по спине вьется, что у нее глаза холодные да злые, что у нее стан гибкой да легкой.
Успокаивала сестру Аглая, как могла, да у самой на сердце камень лежал. И знала она, чувствовала, что с сестрой неладное творится, а матери сказать не посмела.
Настала осень – дождливая да золотая. Ходили сестры за грибами, пели песни, пряжу на зиму собирали. Да заметила Горислава, что не идут к ней женихи, словно прокаженная она, чужая. Горько и больно стало ей от этого, словно по щеке ее ударили. Да только виду она не показывала, умница была. Знала, что нельзя.
А потом пришла зима, холодная и вьюжная. Уж как заметали метели дома до самого до конька, уж как бураны засыпали двери – десятеро богатырей открыть бы не смогли, уж как выл ветер, тоскливо, жалостливо…
Пряла Горислава кудель и плакала. Соленой становилась пряжа в ее руках, горькой, злой. И сама девка менялась – потускнели васильковые глазки, поблекла русая коса до пояса, стих звонкий голосок. Увядала она на глазах.
Плакали и Аглая с Марфой: что с Гориславкой-то происходит? Бледнела она, что-то темнила, молчала много. На что и думать – не знали. Решили по весне замуж ее выдать.
А из соседнего села был Василько-гончар. Парень задорный да веселый, не бедный, за него выйти – всю жизнь горя не знать. Вот и надумали Аглаюшка-краса с Марфушей-хозяйкой Гориславу за него-то и выдать.
-А что же Гориславу-то твою не спросили: хочет она замуж али не хочет?
-Да к чему спрашивать: коли родители решили – так тому и быть. Слушались тогда старших, не то, что вы ноне.
А интересную сказку сказываю? Так ты тогда не перебивай, а слушай, что далече будет!

Горько плакала красна девица, умоляла их не делать этого, да не слушали они ее. Прикрикнула Марфа-то даже, дескать, совсем от рук отбилась, родной матери не слушаешь!
Что тут началось! Горислава как встанет со скамьи, как глазами полыхнет, как крикнет! И коса русая по спине змеей развилась, и голос не голос – шипение. И стать ее вдруг плавная стала, осторожная, гибкая.
Смотрит Аглая – а глаза-то у сестры змеиные! Золотые! С узкой щелью черного зрачка. Попятилась она, проскочила за дверью в горницу, да и горько зарыдала. Боялась за сестру, значит. Поняла видно – недолго ей с ними жить.
Слезами горю не поможешь, стали они молиться за Гориславу. В церковь исправно ходили, молили Господа от этой напасти девку неумную оградить, да только здесь уже все бессильны были. Сама же Гориславка-то в церковь давно не ходила, пужаться стала, что накажет ее Господь за непослушание. Люди смотрят на нее – диву даются, не узнают ее, значит. От прежней, веселой да задорной, красной девицы ничего не осталось.
Горько ночами Горислава о своей судьбе горевала, не хотела в змеицу превращаться, не желала за Полоза замуж идти. И Аглая рядом сядет, кудель прядет да песни поет, а сестра младшая и этому не радуется.
-Ироды окаянные, совсем девку замучили! – ругалась Марфа, гремя посудой у печи.
Что ты на шесток-то смотришь? Чугунки рассматриваешь? Ты не их рассматривай, ты мою сказку слушай, тут уж и недалече осталось.
А по весне-то Горислава, говорят, смирнее стала, спокойнее. Не плакала ночами, улыбалась чаще, ласковая да добрая была. Всегда во всем помогала сестре и матери, только вот за водой ходить не могла – побаивалась. Ну да у Аглаи тоже ножки резвые – убежит – ан нет, вот уж и прибежала с ведрами на расписном коромысле.
А утром, как цветы сестры сажать отправились, увидали двух змей. Старшая-то закричала, сарафан подобрала и в избу, а Горислава наклонилась, стала на незваных гостей смотреть. Глядит – а это те самые змей со змеицей, которых она прошлым летом на ручье видела! У змеицы-то тельце черное, а глазенки так и сверкают, так и зыркают, а змей сам медный, да глаза у него голубые-голубые! Обомлела девка тут совсем, а змеица-то и молвит:
-Здравссствуй, Гориссслава! Ссснова мы вссстретилисссь! Поссслал нассс, сссватов, к тебе сссам великий Полоз! Замуж тебя зовет! Будешь Полозовой невессстой, значит. И не вздумай противитьссся – сссама не пойдешь, он тебя сссилой уведет. Пойдешь?
Дрожит от страха девка-то, а говорит:
-Пойду. Только дайте мне хоть немножечко с родными еще побыть! Ведь не отдаст меня Полоз больше никогда! Не спешите, подождите еще немного!
Щурится на нее змей, не обманешь, дескать, да и шипит:
-Поверим тебе на ссслово! Но коли в сссрок до осссени не придешь – сссилой тебя уведут! И не жди тогда ссснисссхождения, Гориссслава! А теперь прощатьссся время! До ссскорой вссстречи!
Проговорили и уползли. Обернулась Горислава к сестре с матерью, а те испуганные – смотрят и взгляда отвести не могут.
Не понимает девица, что творит, не ведает! Не видит, что глаза-то у нее снова змеиные – золотые, как расплавленное золото, что на твоем пальце кольцо венчальное. И молвит вдруг младшая:
-В лес уйду по осени. Уйду и не вернусь к вам боле. И не оплакивайте мня. Теперь у меня своя жизнь.
Сказала и сама заплакала. Сидела на лавке, а слезы ручьем катились, тяжелая коса через плечо на пол упала. Не двигалась девица, горевала о жизни своей будущей. Ой, не так она себя замужней представляла, ой, не за Полозом окаянным!
Долго ли, коротко ли, а шло время, вот и лету конец настал. А вересень теплый-теплый тогда был, ласковый – редкость для наших мест. Бегали все деревенские еще в лес, за грибами да ягодами, под теплыми дождями хороводы водили, лето провожали.
Тут и у Аглаи-то как женихи появились: тот Василько-гончар из соседнего села да Яков-плотник с окраины деревни. Оба веселые, озорные, черноокие. Песни поют – вся деревня слышит, плясать начнут и горы с места сдвинутся, а уж в своем деле равных им не было! Пляшет с ними Аглая – огонь по подолу ее кружит, поет – цветы на опушках распускаются. Все девка хороша стала – и умница, и красавица, да и женихи есть.
А Горислава радовалась. Все чаще обнимала она Аглаю, все ласковее была к матери. Знала, что себя в жертву приносит, свою жизнь за счастье сестры отдает. А для нее знать, что у Аглаюшки все будет в порядке, что мать будет спокойна за них, было лучше всего на свете.
Задумался-то, ишь ты. Тихо так сидит, не движется, каждое слово глотает. Ну, далее слушай, не конец еще, сказку все впереди еще сказывать!
Но чем светлее делалась Аглая, тем темнее становилась ее сестра. Горислава ночами от чужих голосов просыпалась, звала кого-то и снова усыпала. А поутру встанет солнышко ясное – а не радует оно красну девицу, не веселит.
-Ах, солнышко, ах, родимое! Были бы у меня крылья – я бы улетела, были бы у меня плавники – я бы уплыла, были бы у меня ножки быстрые – я бы убежала, да и не нашел бы меня Полоз по первой осенней листве. Да бежать поздно уже – отдана я ему, погибаю я, пропадаю ни за что! – молвила девица и уходила в лес за ягодами.
А в деревне-то, слышь-ко, поговаривали, дескать, отдала Марфа свою младшую дочь темным силам за то, чтобы у старшей женихи были. Как не придет та в церковь с Аглаей – румяная, светлая – так все на нее пальцами-то и тычут. А они ведь не понимают, не знают ничего. А как сказала им склочная баба Варвара-сплетница, что девицу-то свою, дитя кровное, мать погубила, так и обмерла Марфа, так и побелела.
Мальчишки услышали это, так в один голос и подхватили: «Полозова невеста! Полозова невеста! Горислава – Полозова невеста! Гори славно – Полозова невеста!». И повсюду, как не пройдет девица, вслед ей злым шепотом, чтобы не услышала: «Полозова невеста!»
А прознала про все сама Горислава. Услышала от неосторожного Юрки, рыбакова сына, что кличут ее по деревне Полозовой невестой. Недобро сверкнули светлые глаза, сузились зрачки, потемнели губы, и расплелась коса. Темной ночью пришла она к Варваре, запертую дверь без ключа открыла, дыханием лучину зажгла да и молвит:
-Не смей, Варвара-сплетница, неправду на весь свет словно мельница молоть. Чего не знаешь того не говори, о чем не ведаешь о том молчи. А если я узнаю, что ты опять смеешь лгать о моих родных – самое ценное у тебя заберу. Нет у меня кроме них никого, а ты за свои деньги трясешься, что курица. А я ветром обернусь и все вмиг развею. И будет по слову моему!
Сказала – и исчезла, точно ее и не было. Протерла Варвара глаза, почудилось! – думает. Зевнула – да и снова спать, а во сне и видит, как Аглаю с Гориславой рассорить.
Да только поутру проснулась красна девица рано, надела домотканый нарядный сарафан, белую рубаху-вышиванку поддела, умылась студеною водой, посмотрела на дом свой родной, да и босая пошла по росистой траве на Змеев ручей.
И чем дальше шла – тем больше воды становилось, тем выше и зеленее была трава, тем больше слышалось шипение. Змеи, слышь-ко, вели ее к суженому. Услышала девица шум ручья и подняла глаза-то вперед. Глядит – стоит перед ней хлопец – красивый – очей не отвести! С золотыми волосами, с большими зелеными, как два изумруда, глазами в нарядной богатой одеже – тоже зеленой с золотыми вкраплениями. Потянуло к нему Гориславу, силой невиданной потянуло, и мягко стала ступать она по скользким камням навстречу молодцу. А он чуть улыбается и тянет к ней руки – белые и мягкие. А улыбка его – словно солнце.
-Здравствуй, Полозова невеста! Ждала ли суженного? – молвит он.
-Ждала! – твердо отвечает Горислава и смотрит вокруг. Никаких змей и в помине не бывало – лишь добрые улыбающиеся люди. А совсем рядом с ней – те самые жених и невеста, ласково глядящие на нее.
-Тебе будет хорошо с нами. Ничего не бойся, Горислава, ничего не бойся. Как солнце на западе закатится – навсегда нашей станешь, за нами пойдешь.
-Пойду, - отвечает девица, улыбаясь.
А Полоз, он же навроде человека, совсем такой. И не шипит совсем, только если немного. А волосы у него золотые, словно спелые колосья созревшей пшеницы, а глаза зеленые, как сочная июльская трава, а руки теплые, точно солнечные лучи.
И не боится Горислава его, не пужается нисколько. Сама его за руки берет, сама с ним говорит, сама в его глаза смотрит. А все ж таки примечает, что у нее самой теперь такие же очи, что у нее волосы теперь длинные-длинные, а коса распущена, что стан у нее гибок, как у змеицы. Все понимает – и ни о чем уже не жалеет.
А Марфе-то все Любава-ткачиха рассказала. Видела она их, за клюквой в болота ходила, мимо Змеева ручья шла, глядит – а там все от ягод красно. Стала она их собирать, слышь-ко, да и видит – лицо-то ведь знакомое! Гориславка ведь это, Марфы младшая дочь! Стала Любава смотреть, да вдруг как у нее в глазах защиплет, так взгляд и отвела. Не догадалась, что это Горислава сделала, чтобы ее от беды оградить.
Запричитала Марфа, стала Господу молиться, как вбегает в избу Аглая – румяная, запыхавшаяся. Да не одна, а с Василько-гончаром. Бросились на колени и молвят оба:
-Дай нам, матушка Марфа, свое материнское благословление! Венчаться мы будем!
А та смотрит на детей и плачет от радости. И Любава рядом стоит, тоже плачет, да и говорит тихонько:
-А Гориславка-то улыбалась. Светилась. Не переживай за нее, Марфа, не плачь. И ей счастье выпало, и к Аглае счастье пришло. Полоз-то, слышишь, совсем как человек, тоже создание Божье. Судьба такая, знать, у Гориславушки, каждому свое место да всему свое время. А Варвару, нахалку этакую, ты не слушай, врет она все.
Стоят все и плачут от радости. И светло в избе от той великой силы, которую не увидишь, а лишь почувствуешь. Словно вмиг исчезает все накипевшее.
Вот и окончила я сказку сказывать. Не устал ли, милок? Нет? Спрашиваешь, откуда я все это узнала? Так ведь Марфа соседка мне была, мы с ней учились вместе у дьячка в сельской школе, четыре класса кончали, да. Чего головой качаешь, не веришь что ли? Да я правду говорю, сказка не байка, в сказках ложь, да и намек. Ну, все равно не убедила? Что же так смотришь, дескать, я тебя обидела? Так все еще не веришь? Тогда мне в глаза загляни и сам все поймешь…

НОЯБРЬСКИЙ НОМЕР ГАЗЕТЫ "ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК"

Вышел в свет ноябрьский номер газеты "Литературный маяк".

В номере стихи и проза. Заметки с III Всероссийских Беловских чтений.



https://vk.com/doc320010262_439198080?hash=bdea0de39e7ed15cc7&dl=6cddc6b7f197df4830




Здесь - редакторская колонка "Любезный читатель"


Здравствуй, любезный читатель!

Зима пришли, как обычно, - неожиданно. Навалило снега… Как там у Михаила Жаравина (которому 12 ноября исполнилось бы и всего-то 57 лет):

«Дождёмся снега – он прикроет раны,
Земля и души родственны вполне…»

Дождались снега, дождались… А раны, пусть и «прикрытые», болят…

Сколько потерь в этом году!.. Уж и не знаю, влияет ли високосный год или что-то другое… Снова скорбная весть – умер Сергей Леонидович Беляков, председатель АККОР Вологодской области. За неполные 60 лет он многое успел. Но, пожалуй, главное было сделано в последние два года жизни (но кто же знал и думал, что это последние годы!) - благодаря его настойчивости была наконец-то сделана дорога на отрезанный от «большой земли» Красный берег. В прошлом году по инициативе Сергея Леонидовича при его самом непосредственном участии на Красном береге был установлен обелиск воевавшим красносёлам. А весной этого года там, на Красном береге, трудами Сергея Белякова был установлен и освящён памятный крест на месте разрушенного храма...

При чём здесь литература? А при всём! При том, что жизнь и смерть и есть вечная тема литературы. Литература – не что-то отвлечённое. Это сама жизнь. Вот как, например, в рассказе «Любушка», опубликованном в этом номере. Не просто «правда жизни», а «правда жизни» в квадрате, в кубе. Потому что это уже не личная боль, а боль всякого не очерствевшего душой человека…

«Для памяти пишу», - говорил Василий Иванович Белов. Вот и я сейчас пишу для памяти, чтобы вспомнили мы и Михаила Жаравина, и Сергея Белякова, и Василия Белова, и Нину Груздеву, и Владимира Зинина, и Владимира Захарьина… Чтобы, читая рассказ «Любушка», вспомнили, что, как бы нам ни было худо, кому-то сейчас гораздо хуже…

Вот стихотворение одного из лучших современных русских поэтов:

Андрей Попов

* * *
Нет покоя в родном просторе!
Грянет гром, упадёт звезда…
Не из праха выходит горе,
Не из почвы растёт беда –

Веришь в Бога, теряешь близких,
Понимаешь, что человек
На страданье рождён, как искры
Рождены устремляться вверх.

Да, на страдание… Чтобы как искры устремляться вверх… А куда же ещё-то?.. Там они, там, родные наши и близкие…

Дмитрий Ермаков.

"...Меня приветил уютный древний Липин Бор.."


13 ноября сбылась моя давняя мечта - я побывал в селе Липин Бор...

Ехал по знакомой Кирилловской дороге и дальше до самого Белого озера: и все знакомые деревеньки и сёла были присыпаны снегом и оттого казались незнакомыми, сказочными... И Липин Бор встретил меня, как сказка - тишиной, прекрасными соснами в снеговых накидках...
Почему я хотел в Липин Бор? Название красивое, поэтическое... Ещё потому, что там в редакции газеты "Волна" работали Василий Елесин и Сергей Чухин, а к ним в гости неоднократно приезжал Николай Рубцов (я побывал у здания редакции - оно прежнее, только обложено снаружи кирпичём).
Помните:
"В который раз меня приветил
Уютный древний Липин Бор,
Где только ветер, снежный ветер
Заводит с хвоей вечный спор.

Какое русское селенье!
Я долго слушал сосен шум,
И вот явилось просветленье
Моих простых вечерних дум.

Сижу в гостинице районной,
Курю, читаю, печь топлю.
Наверно, будет ночь бессонной,
Я так порой не спать люблю!

Да как же спать, когда из мрака
Мне будто слышен глас веков,
И свет соседнего барака
Еще горит во мгле снегов.

Пусть завтра будет путь морозен,
Пусть буду, может быть, угрюм,
Я не просплю сказанье сосен,
Старинных сосен долгий шум..."
Меня Липин Бор приветил в первый, но надеюсь, что не в последний раз! Большое спасибо замечательным библиотекарям, организовавшим эту встречу: Нине Васильевне, Елене Владимировне, Ирине (прошу прощения у тех, чьи имена не спросил или не запомнил). Огромное спасибо всем, кто пришел на встречу, внимательно слушал, задавал вопросы, дарил мне свои книги... Всего вам самого доброго! Всем!.. Воистину: "Какое русское селенье!"


… Из гостеприимного села я уезжал с приличной стопкой книг (ну, пусть и тонких) местных авторов. Я прочитал эти книжки, а подробно хочу рассказать пока что об одной: Николай Леонтьев, «Антропонимы и ойконемы Белозерья».
Для тех кто не знает (я и сам-то недавно узнал): «антропонимы» - это имена людей, «ойконимы» - названия населённых пунктов.
Интереснейшее чтение! Не просто краеведение, а родинолюбие в ней. И написано хорошо, у Николая Леонтьева явные литературные способности.
… Отвлекусь от книжки с научным названием. И скажу несколько слов о литературных способностях её автора. В коллективном поэтическом сборнике «Откровение» я увидел и стихи Николая Леонтьева – вот одно из них:
* * *
Сброшу одеяло, сны отброшу,
- В лес я, мама, день хороший!
Солнце встало, чисто, мудро.
Мама, я сбегаю в утро.
Речку я в пути взъерошу.
- Речка, правда, день хороший?
День проснулся, солнце встало
И в окошко постучало.

Те, кто пишут хорошие стихи, обычно и в прозу пишут хорошую. Николай Леонтьев не исключение. Возвращаюсь к его книге «Антропонимы и ойконемы Белозерья». Вот лишь один рассказик-главка из неё.

Николай Леонтьев
Ехал грека через реку

Греция – так называли мою родную деревню Малый пепел Кирилловского района. не раз и не два рассказывала моя тётка Нина Паничева, что в детстве всех малопепельских ребятишек греками «кликали». «Греки, греки – люди не эки», - часто слышали в детстве мои земляки.
«А почему греки?» - спросил я свою тётку в очередной раз. «Да люди чёрные, рассказывала мне бабушка Анна, - говорит тётя Нина, - жили в этой деревне».
Стали перебирать всех жителей деревни. Чёрных насчитали всего четырёх человек. «А жён-то, - продолжает тётка, - брали со стороны. Женщины-то по вредности своей всю черноту-то напрочь и вывели».
Так на самом деле или не так, но жили в нашей деревне люди с чёрными, кудрявыми волосами, отличными от наших. Были ли это потомки греков – сказать не могу.
Почему Греция? На этот вопрос я получил ответ… от своего родственника-«грека» с Украины. Собирая материалы о поляках на Белоозере в начале XVII века, я вышел на Смирнова Илью Алексеевича, заместителя директора Кирилло-Белозерского музея-заповедника. Он посоветовал написать Илюшину Ивану Петровичу в город Донецк, что на Украине. «Иван Петрович, - сказал Илья Алексеевич, -родом из Кирилловского района и занимался много лет сбором материалов о поляках. Может, он что-то сможет рассказать».
Послав письмо по указанному адресу, я слабо надеялся на ответ. Но прошло несколько месяцев, и я получил письмо, которое начиналось так: «Руководителю краеведческого кружка, моему родственнику, Леонтьеву Николаю Николаевичу». Здорово! Писал, казалось, чужому человеку, а получилось – родственнику. Оказалось, что жена его, Левашова Лидия Михайловна, была родом из нашей деревни. А Леонтьевы и Левашовы были близкими родственниками. «Отец Лидии Михайловны – грек по прозвищу Леваш, - писал Иван Петрович, - и мы с женой состоим даже в дальнем родстве. Моя прабабка тоже была из семьи греков». Из письма я узнал, что греки обслуживали волок Словенский. А когда остались без работы, переселились на берег реки Сизьмы против устья реки Ягрыш. Что заставило их переселиться на новое место, в мою Грецию, сказать не могу. Только добавлю, что бабушка Анна, утешая свою дочку в детстве, говорила: Не плачь, Нинка, не мы одни греки. В Дресвищах тоже греки живут».
Был я недавно в Дресвищах. Не только греков там нет, но нет даже постоянного населения – одни дачники. Ворчала часто моя вторая тётка, тётка Маня: «Греки, греки! А без Греции никто обойтись не может. За ягодами – к нам, за грибами – к нам».

… Да простят меня авторы других книжек и сборников, подаренных мне в Липином Бору: Нина Стадник, опубликовавшая фронтовые письма отца; Людмила Старикова, Нина Кочуева, Валентин Коновалов, Николай Кириллов… Ваши книжки лежат на моём столе, большинство из них я уже прочитал, может, напишу и про них. А книга Николая Леонтьева мне очень понравилась…

ЛЮБОВЬ ПОБЕЖДАЕТ БОЛЬ (рассказ Светланы Чернышёвой "Любушка")

Литература – это не «так было на самом деле», это «на самом деле» - в квадрате, в кубе. Если только это настоящая литература… Но и без знания жизни – литературы быть не может. Ещё – её не может быть без боли…
В рассказе Светланы Чернышёвой «Любушка» – есть знание жизни, есть боль, есть взгляд художника. От этого рассказа больно. Однако, не безнадёжно больно… Любовь побеждает боль.
Д. Е.

Светлана Чернышёва
Любушка
Сегодня было особенно холодно. С утра лил мелкий противный дождь, а к вечеру белыми пушистыми хлопьями повалил густой снег. Природа готовилась к зиме. Маленькая хрупкая девушка в осенних сапожках бойко перепрыгивала, недавние лужи. Впрочем, идти было некуда...
После смерти мамы, уютную двушку в центре города пришлось разменять на две части... Старший брат купил ипотечную квартиру в северной столице, как раз к рождению первенца, а Любаша внесла деньги за небольшую «долёвку», которая неторопливо строилась на окраине родного города.
Работала девушка мастером-педагогом: лепила из глины разные необычные фигурки. Особенно красивыми и пластичными получались голуби, поднимающие вверх небесно-белые крылышки. По тому, какие краски и оттенки подбирала девушка, можно было узнать, что у неё на сердце.
«Может, это мне сейчас кажется, или, правда грустит Любушка-голубушка?» - шептала, бывало, матушка. Но когда это было!
Два года она жила у соседки Клавдии Андреевны... Год сменялся другим… За драной обезьяной вылез совсем плешивый петух... Дом так и не построился. И понеслось... Митинги, полицейские участки, стройнадзор, больница... Клавдия Андреевна умерла в мае, а к ноябрю нарисовались все её дальние родственники.
Любовь Аносова пыталась договориться хотя бы о том, чтобы снимать комнату, но зарплаты не хватало даже на это. Брат Пашка поменял телефонный номер, а может, застрял в очередной военной командировке. Помощи ждать было не от кого.
… Девушка ускорила шаг, вероятно в голове её родилась важная мысль. Она прыгнула в мятый автобус и, прижавшись щекой к окну, стала считать остановки. Закончив счёт на цифре десять, Любушка пошла к выходу. Это была конечная остановка...
На улице падал снег. Деревья и дома покрывались теплыми пушистыми шубами.
Наконец, девушка подошла к дому и снова принялась считать этажи. Уже больше года дом стоял без крыши и умирал.
Любаша легко проникла внутрь пустой многоэтажки, освещая путь обычным мобильным телефоном. Бросив в угол скромные пожитки, уселась прямо на голый бетон, и, дрожа, провалилась в забытьё.
Очнулась от голоса, пробивающегося в опустевшее сознание:
- Ты кто? Это место занято.
Любушка вскочила и закричала, как ещё год назад голосила на митинге, что она имеет право, она человек.
Седой собеседник опустился рядом и угрюмо произнёс:
- Тоже дольщица! Приходи чай пить, внизу костерок – плеснём водички. Нас здесь таких человек пять! Но как вижу, будет больше...
Любушка посмотрела на телефонные часы – до работы было ещё долго. Она почему-то вспомнила, что её квартира на самом последнем этаже, и побежала вверх… С трудом удалось протиснуться туда, где должна была быть заветная квартира. Крыши не было... Вероятно, теперь она была уже ни к чему. Выбитые стёкла, вырванные батареи… Любушка забралась на подоконник и закричала из последних сил:
- Боже! Помоги найти успокоение, потому что люди перестали любить и жалеть друг друга… - А дальше засвистел ветер… Седой старик, сдёрнул ее вниз. Любовь ударилась о холодный бетон, но уже не почувствовала боли.
- Бомж я, бомж... - прохрипел старик.
Девушка ничего не ответила. Она улыбнулась:
- Значит, мы похожи...Боже, я бомж....
Старик помог ей встать на ноги. Девушка поклонилась и пошла вниз.
Спустя несколько минут, она уже брела по промерзшей насквозь улице. К утру грянули довольно сильные заморозки… Любаша прижалась к берёзе, сцепив крепко, как перед исповедью руки, чтобы не упасть… «А может ещё всё пройдёт, Любушка, - ласково прошептала матушка,- птичка, моя драгоценная. Посмотри, какие удивительные, белоснежные, словно живые голуби, а ведь они всегда возвращаются домой…»

"На земле небеса..." - стихи Ксении Бурлак

Ксении Бурлак 18 лет. Она не стала участницей семинара в рамках Беловских чтений, но я очень рад, что, пусть и заочно, познакомился с ней и прочитал её стихи. Родилась она в г. Соколе Вологодской области, сейчас – первокурсница Высшей школы экономики в Нижнем Новгороде. "Люблю театр, литературу, природу. Читаю, наблюдаю, работаю", - пишет она о себе. Я добавлю - у Ксении есть талант (настоящий талант). Как она им распорядится, как сложится её жизнь - Бог знает... Я же желаю Ксении счастья на трудной дороге жизни.

Ксения Бурлак

"На земле небеса..."

Утро

В никуда из ниоткуда
(Посмотри скорей вперёд!)
Сочной долькою грейпфрута
Солнце красное встаёт.
Разгоняет холод ночи
Утра тёплая рука,
Разбудить быстрее хочет
И лисицу, и сурка.
Раскидав перин обрывки,
Взялся лучик золотой
Разбавлять туманов сливки
Сладкой алою водой.
Ну, проснись же! Всё пропустишь!
Не ворчи-ка и не злись.
Отдохнув, пусть наши души
Устремятся птицей ввысь.
Утро - чистая страница,
Свежих чувств и мыслей рой;
Так хочу я поделиться
Этой радостью с тобой!

Письмо

Вот бывает так: живёшь неспешно,
план вперёд построен на недели.
И одет с иголочки, конечно,
в мыслях носишь не мечты, а цели.
Эти цепи, может, неизбежны...
Общество диктует: "статус важен".
Только знай: тебя я помню прежним,
не владельцем золота и скважин.
Ты был славным - солнышко в штанишках,
говоря, немного шепелявил,
что-то рисовал в любимых книжках,
не любил, чтоб в играх много правил.
А теперь - другие салки, прятки...
И не помешало бы тебе
полетать по жизни без оглядки,
следуя за ветром в голове.
Вспоминай меня, хоть ненадолго,
с нашими улыбками, слезами...
Старая любимая футболка,
маленький кораблик с парусами,
яркий змей воздушный и ракетки;
любопытный и игривый мальчик,
был ты... ну не то, чтоб очень меткий:
что ни день - потерянный воланчик.
Улыбнулся? Здорово! Ты помнишь.
Радо, помогло тебе согреться.
Не забудь: ценнее всех сокровищ -
быть чуть-чуть детьми.
Целую,
Детство.

Там

Там горы, как камни, покрытые мхом,
А люди малы - муравьишки.
Но он не мечтает о чем-то другом,
Возвышенность манит мальчишку.
Он смотрит на птиц, пролетающих там,
Он строит из веток надежный вигвам.
Вершины у гор в этой жизни иной
Подернуты облаком, как сединой.
Там моря простор и загадки глубин,
Там плещется весело синий дельфин,
Там острые скалы, а галька гладка,
Там парус фрегата - лоскут от платка.
Там всё безгранично, всё просто – и мудро,
И сердце там зорко, и мысль широка,
Там – вечная молодость, вечное утро,
А ручка мальчишки, что Бога рука.

* * *

На земле небеса...
Нет, не так: на воде.
Так бывает известно когда.
Здесь за храмом - леса,
а в реке кое-где
вместо льда обнажилась вода.
Наша речка скромна,
не тягаться ей с той,
что омыла священную длань.
Но сегодня она
тоже стала святой...
В небо смотрит квадрат-иордань.
Нимб луны на воде,
точки звёзд чуть видны,
точки вечных начал и концов.
Молчаливо везде;
здесь, под светом луны,
мы не слышим давно голосов.
Но на белом на льду
нам открылись врата,
соверши это таинство, брат.
За тобою пойду
с головою туда -
окунусь в чистый чёрный квадрат.

БЕЛОВСКИЕ ЧТЕНИЯ - ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕМИНАР-5

Ещё один участник литературного семинара в рамках III Всероссийских Беловских чтений – Елена Хлюстова. Ей 17 лет, она из города Сокола, сейчас учится в Вологде… Стихи пишет давно, были и публикации. Но всё главное для Елены ещё впереди… Станет ли она поэтом, станет ли поэзия её жизнью – покажет время и сама жизнь…
Елена Хлюстова
Для тех, кому холодно
В шутке жизни смешного мало,
Не в затяг, говоришь, полегче.
И под градусом, чуть устало
Обнимаешь меня за плечи.
На глазах у меня завеса
Тонкой пленкой соленой горечи.
На уме лишь Есенин-повеса,
Воскрешенный дурманом ночи.
Мне тебя воровать привычно
По крупице песочной кашицы.
Улыбаюсь: да, все отлично!
А внутри разлагаюсь, кажется.
Я любить тебя так устала.
Так устала - хоть сердце в урну.
Мне всю жизнь тебя было мало,
А теперь много так, что дурно.
Пусть вокруг разлилась Вселенная,
Я уйти не искала повода.
Ты нашел его за меня:
"Возвращайся в дом. Тебе холодно".

История одного рыцаря

Жизнь расползается по швам,
Но душу сдерживают латы.
Она в принцессы не пошла.
Она решила стать солдатом.
Ей срочно нужен был герой,
И, не дождавшись добровольца,
Она решила, что самой
Героем, видно, быть придётся.
И пусть тяжёлая то ноша,
Не в этом разве суть игры?
Кому хрустальные подошвы,
Кому тяжёлые щиты.
И не раскрошится надежда,
И мир не сточится к концу,
Покуда будут, как и прежде,
Доспехи женщине к лицу.

Ответа нет

Здесь ропот слёзный.
Ещё не поздно?
Господи, ты со мной?
Глядишь с иконы
С лицом серьёзным…
Ответь, не кривя душой.
Идущих много
Тропой порока,
И спутаны масти карт.
О чём молчали
Пророки Бога,
Когда зачинался ад?
Пусть ладан душит,
Нутро наружу,
На платье от воска след.
Здесь ропщут души.
Ответь мне, Боже!
Ответа нет...

Я сильней

Туманной поволокой полночи,
И винной пробочкой в руке...
Ты замечал, что обесточен,
Пусть сотня слов на языке?
Но недосказанных.
Усохшихся.
Теперь уж - вечное вчера.
Перебираешь грёзы ночью,
Чтоб счесть их глупостью с утра.
Ты не живёшь.
Ты только думаешь,
Глотая нервно воздух ртом.
Чёго-то ждёшь,
Кого-то слушаешь,
Став одомашненным зверьком.
Как в старый шкаф уже утоптаны
И упресованы в нутро
Твоей души
Мечты и думы,
И пилигримское пальто.
И ты идёшь, уныло шаркая,
Забросив шутку юных лет,
Когда в мозаике плиток кафеля,
Ступал всегда на красный цвет.
А там, внутри, шипит, цапается,
Пытаясь кокон разодрать,
Где юным ты успел состариться...
Я в это не хочу играть.

Я жить хочу.
Бежать под ливнями,
Считая блики фонарей.
Я не приручена рутиной.

Я сильней.








БЕЛОВСКИЕ ЧТЕНИЯ - ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕМИНАР-4

Ещё один участник литературного семинара в рамках III Всероссийских Беловских чтений – Марина Коновалова. Ей 18 лет, она пробует писать рассказы для детей. Мне кажется, для этого у неё есть очень важные качества – доброе сердце и талант. Будем надеяться, что и литературное мастерство Марины будет расти…
Д. Е.
Марина Коновалова
ЁЛОЧКА
Рождественские огни, блестящие гирлянды и украшенные яркими игрушками ёлки освещали вечерний город, даря его жителям волшебное настроение и предвкушение чуда. Беззаботные и веселые дети не сидели в этот вечер дома с родителями. Они играли в снежки, весело хохотали и смело скатывались с высокой горки на санках.
– Поберегись, детвора! – крикнул Пашка, скатываясь на ногах по ледяной горке. Ребятишки охали и ахали, смотря на озорника. Мальчик докатился на ногах до самого конца горки и ни разу не упал.
К нему подбежали восторженные дети:
– Я ведь тоже так смогу, Пашка? Ты говорил, что я смогу! – восхищенно воскликнула девочка лет шести.
– Сможешь, Дашка. Но не сейчас: ты еще маленькая. Вот будет тебе лет десять, как мне, тогда все сможешь! – брат улыбнулся маленькой сестре и ободряюще похлопал ее по плечу.
Дети пробовали повторить трюк Пашки, но ничего у них не выходило: они залезали на горку, скатывались с нее на ногах, но не могли держать равновесие и падали, затем снова вставали и бежали на горку и скатывались с нее, пытаясь уверенно держаться на ногах, как это делал Пашка, чтобы не упасть. Они устроили соревнование: кто дальше прокатится с горки и не упадет. Пашка следил за ними и комментировал каждого участника соревнования: он хвалил тех детей, чей прокат показался ему более удачным, и давал советы тем, у кого "еще все впереди".
Пашке нравилась сегодняшняя вечерняя прогулка. Мальчик был доволен тем, что родители разрешили им с Дашкой гулять темным вечером.
Кстати, где она? Пашка посмотрел на детей, выискивая взглядом сестру. Но Дашку мальчик не увидел. Пашка испугался: а где Дашка?
Он осмотрелся: на горке сестры не было и у дома тоже. Мальчик стукнул себя по лбу. Какой же он дурачок! Еще старший брат называется. Где же ему теперь искать Дашку? А вдруг с ней что-то случилось?
Так и не объяснив надоедливой ребятне, почему он должен прервать их соревнование, Пашка помчался искать сестру по всему двору: сначала он добежал до любимого места Дашки – фиолетовых качелей – она часто на них качалась, когда гуляла во дворе, но сейчас ее там не было. Пашка, не останавливаясь, помчался к снежной крепости, где они с сестрой этим днем играли в снежки против ребят, но и там не было Дашки. Он заглядывал за каждую машину, надеясь, что девочка, как всегда, играет с ним в прятки и, возможно, спряталась от него за машиной. Но сестры нигде не было. Дети бегали за Пашкой по пятам и спрашивали у него, что приключилось. Их интересовало, чем он встревожен и что ищет. Они вовсе, казалось, не замечали отсутствия Дашки.
Мальчик не отвечал ребятам на вопросы и никому не сказал, что Дашка потерялась: не может же он сказать им, что не уследил за сестрой. Он все-таки старше их всех, значит, должен подавать им пример.
«Нет», – решил Пашка. Сам кашу заварил – сам и будет расхлебывать. И нечего кого-то впутывать в эту историю.
Растерявшийся брат вновь ринулся на поиски сестры, чуть не сбив с ног идущего домой соседа.
– Извините, Николай Иванович... – смущенно буркнул он и побежал далее, но сосед остановил мальчика за локоть.
– Куда же так спешишь, Павел? Не Дарью ли случайно ищешь? – деловитым тоном спросил он.
– Вы знаете, где Дашка? Скажите мне! – воскликнул Пашка. – Мы просто... в прятки играем, – неуверенно добавил мальчик.
Николай Иванович осмотрел Пашку подозрительным взглядом с ног до головы, после чего ответил:
– Я видел Дарью в парке у Снежного переулка. Это пятый дом по той стороне, – Николай Иванович махнул рукой вдаль и нахмурился:
– Странные у вас игры, дети. Я бы, на месте ваших родителей, не отпускал вас гулять вечером, – он неодобрительно покачал головой.
– Спасибо, Николай Иванович. С Рождеством вас! – воскликнул Пашка, не дав договорить соседу, и побежал в указанное Николаем Ивановичем место.
Снежный переулок был тих и нелюдим. Пашка поежился.
Мальчик осмотрелся: неподалеку от небольшого деревянного дома он увидел двух детей, которые сидели в большом снежном сугробе. Пашка подошел поближе в надежде, что там и окажется его сестра.
Мальчик и девочка тем временем активно вытаскивали из коричневой коробки разные новогодние игрушки и украшали ими маленькую пышную елку, стоящую на большом деревянном ящике. Дети брали из коробки по одной игрушке: это были шарики самых различных оттенков и размеров, игрушки, сделанные из цветной бумаги, и шоколадные фигурки – зайцы, снеговики и снегурочки. Пашка сразу же узнал Дашку и ее лучшего друга из детского сада Петьку. Он хотел уже было накричать на сестру, что она убежала, а он еле-еле ее отыскал, но девочка, увидев Пашку, подбежала к нему и крепко обняла его.
– Вот и Пашка пришел! Я знала, что ты будешь меня искать. Пашка, а, Пашка? Помоги украсить нам елочку, – девочка протянула брату две гирлянды золотистого цвета.
Пашка застыл на месте как вкопанный:
– Какую елочку, Дашка?! Ты с ума сошла? Пошли быстрее домой, нас родители, наверное, ищут! А ты убежала и даже не предупредила меня. Я же обыскался тебя! – он взял сестру за руку, намереваясь увести ее домой.
Девочка рывком высвободила руку и посмотрела на брата таким взглядом, как будто он не может понять элементарного:
– Неужели ты ничего не понимаешь? Елочка одна. Ей грустно и одиноко стоять здесь. Когда мы с Петькой увидели ее, она была совсем ненарядной и лежала, словно выброшенная, за теми кустами, – Дашка неопределенно махнула рукой в сторону.
– Петька вынес из дома игрушки и гирлянды, и мы стали наряжать елочку. Мы хотим, чтобы она была нарядная, как те елки, которые стоят у нас в домах. Сейчас мы должны принести ее домой, ведь Рождество – ее праздник! Нет Рождества без елки. Елочка не должна грустить и мерзнуть здесь одна. И мы с тобой заберем ее к себе, – топнув ножкой, заявила она.
Пашка улыбнулся: ситуация показалась ему довольно странной, но в то же время забавной.
– У нас уже есть елка, Дашка. Эту елку мы не сможем забрать к себе домой. Вы нарядили ее вы – молодцы, а сейчас пойдем домой. Нас родители ждут, – стараясь говорить как можно спокойнее, сказал мальчик.
– Какой же ты злой, Пашка! Неужели ты хочешь, чтобы она здесь замерзла? – девочка негодовала, разведя руки в стороны. Брат посмотрел на взъерошенную сестру, грустного Петьку и на наряженную елку. Мальчик заметил, что елка была не такой, какая стояла у них с Дашкой в комнате. У них была искусственная елка, а эта елка была живой: с настоящими ветвями, еловыми иголками и лесным запахом. Пашке вдруг стало жалко елку. Мальчик вновь посмотрел на нее оценивающим взглядом: елка показалась ему совсем небольшой. Он прикинул, что сможет донести ее до дома.
– Ладно, Дашка. Возьмем мы елку с собой, только пошли уже домой, – махнул рукой Пашка. Девочка весело захлопала в ладоши и хитро улыбнулась другу Петьке.
Нести елку, как оказалось, не пришлось. Дети заранее спланировали, как и на чем доставят ее домой. Петька вынес из дома свои санки и помог Пашке удобно расположить на них елку. Дашка следила за тем, чтобы ни одна игрушка не разбилась и не выпала, пока ее брат катил елку на санках. Петька пожелал ребятам счастливого Рождества и, попрощавшись с ними, убежал домой.
Через пятнадцать минут дети добрались до дома. Пашка тихо постучал в дверь и смирно встал, с биением сердца ожидая неприятностей от мамы. Дашка стояла рядом с братом и разглядывала нарядную, покрытую снежинками елку, которая лежала на санках.
Дверь открыла мама. Не говоря ни слова, она пропустила детей домой.
– Сейчас нам попадет, – шепнул мальчик сестре, затаскивая санки с елкой в прихожую и закрывая дверь.
Мама поставила руки в боки, выражение ее лица приобрело недовольный вид:
– Где вы пропадали, молодые люди? Уже восемь часов вечера. Я, кажется, сказала, чтобы вы пришли домой к семи часам, – с этими словами она серьезно посмотрела на сына.
– Мы заигрались на улице, мам. Извини, – Пашка опустил голову.
– А зачем вы принесли домой эту елку? Откуда вы ее взяли? – удивленно спросила женщина, рассматривая наряженную елку.
– Мы с Петькой нашли эту елочку на улице. Она лежала одна за страшными кустами. Нам стало жалко ее: мы нарядили елочку, и я решила взять ее к нам. Я хочу, чтобы эта елочка встретила Рождество вместе с нами, мама, – смело ответила Дашка.
На лице мамы мелькнула улыбка:
– Мойте руки и садитесь, скорее, за стол. Будем Рождество встречать, – ответила мама.
Комната сияла золотисто-красными огоньками фонариков, украшающих маленькую елку, которая стояла посредине комнаты. Брат и сестра сидели за столом, покрытым красивой праздничной скатертью, и разглядывали яркие фонарики, висящие на елке. На столе находились различные блюда: салаты, горячее, закуски, фрукты и сладости. Напротив детей сидели их родители. Семья готовилась к встрече Рождества.
КОРАБЛИКИ
— Вадька, собирайся скорее и выходи гулять! Копошишься, как девчонка, я уже устал тебя ждать, — с досадой заявил Женька, ожидающий друга под его окном. Вадька высунул лицо в форточку:
— Как погодка? Вижу, ты без шапки. Должно быть, не холодно? — зевнув, спросил он.
— Тепло. Весна пришла! Солнце ярко светит, птички поют, все вокруг уже давно пробудилось, один ты дремлешь! Выходи скорее, будем кораблики по ручьям пускать. И надень лучше резиновые сапоги. А то сегодня такие лужи… больши-и-и-е, глубо-о-о-кие, так и манят. Не пройдем же мы мимо!
Вдохновленный словами друга, Вадя чуть было не свалился с подоконника.
— Уже бегу-у-у! — крикнул он. Ему страстно захотелось пускать по ручьям бумажные кораблики и попрыгать с Женькой по лужам. Быстро надев на ноги резиновые сапоги, достающие ему до колена, и, захватив с собой кепку, мальчик отправился на прогулку.
Вадька выбежал на улицу и с непривычки зажмурил глаза от яркого солнечного света:
— Кажется, совсем недавно мы с тобой в сугробах валялись, а сегодня - на тебе! – почти весь снег растаял, — удивился мальчик.
Женька довольно хмыкнул:
— Вот такая необыкновенная весна! Ждешь ее, ждешь – не приходит, а как начнешь к зиме привыкать – внезапно явится, да еще и не одна, а с верными друзьями: щебечущими птичками, ландышами и мать-и-мачехой, зеленой травой и ярким солнцем. Вместе они прогонят холода. Ну, тем и хорошо. Ты лучше погляди, какие ручейки! Пойдем со мной, я покажу тебе так-о-о-ой ручей!
Женька схватил Вадьку за руку и потащил его по двору. По пути Вадька считал встретившиеся ему ручейки: один, два, три, четыре, пять! Целых пять ручейков увидел он.
— О-о-о… — протянул Вадя, но друг не остановился, а лишь махнул рукой.
— Они обычные. Глянь-ка лучше вот сюда… — Женька отошел в сторону, открывая Вадьке вид на небольшой ручеек, текущий вдоль невысоких деревьев. С первого взгляда мальчику показалось, что ничего особенного в этом ручье нет, и что вовсе он не отличается ничем от других ручейков. Однако, приглядевшись, он заметил, что течение у ручья гораздо быстрее, чем у тех, мимо которых они с Женькой проходили, и даже цвет у него ни какой -то там серый, а прозрачный с лазурным оттенком!
Вадька ахнул.
— Это еще не все. Присядь поближе. Послушай, как журчит… — Женька подтолкнул застывшего на месте друга к ручейку. Вадя послушно присел на корточки и прислушался: хрустальные нотки донеслись до его слуха. Нет, Женька не прав, это не журчание! Подобного звука, несравнимого ни с шумом моря, ни с бряканьем проливного дождя, он не слышал еще никогда. Ручеек будто бы пел… легко, и по-весеннему звонко струилась его песня.
— Вот это да! Да это просто чудо-ручей! — восхищался Вадька.
— Мы будем пускать по нему не простые белые кораблики, как обычно, а цветные, яркие.
Женька снял с плеча рюкзачок и извлек из него набор с цветной бумагой. Мальчик протянул другу листы красного, желтого и синего цвета, чтобы Вадька выбрал тот, какой захочет. Вадя с радостью принял у товарища желтую бумагу.
— Такой же яркий, теплый цвет, как у солнышка, — улыбнулся он.
Друзья быстро и умело складывали из бумаги цветные кораблики разных размеров и пускали их по волшебному, с лазурным оттенком, ручью.
Большой корабль Женьки, словно командир, плыл по быстрому течению первым, а за ним, чуть отставая, неслась его команда, состоящая из маленьких корабликов, сделанных Вадькой.
— Ха! Еще немного и мой «Рыцарь» победит твоего «Голландца»! — торжествующе воскликнул Вадя, наблюдая за тем, как крохотный желтый кораблик стремительно плывет по быстрому течению ручья, опережая соперника.
— Это мы еще посмотрим! — не сдавался Женька.
Пустив последний кораблик на воду, Вадька проводил его пристальным взглядом. Ему стало немного грустно, что все кораблики уплыли.
— А теперь все лужи наши! За мной, Вадя! — воскликнул Женька, с разбегу запрыгивая в первую, попавшуюся ему на пути лужу. От грусти Вадьки не осталось и следа. Мальчик радостно помчался вместе с другом прыгать по теплым, весенним лужам.

БЕЛОВСКИЕ ЧТЕНИЯ - ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕМИНАР-3

Ещё один участник литературного семинара, проводившегося в Центре писателя В. И. Белова в Вологде в рамках Всероссийских Беловских чтений – Александр Сараев. Он из Череповца, ему 19 лет, пишет стихи и прозу. Так как пока трудно сказать, что для него станет главным – проза или стихи (да и станет ли вообще литературное творчество его судьбой) публикую здесь то и другое… Вот такие разные участники Беловского семинара…
Д. Е.

Александр Сараев

Беззвучно
В те самые дни, когда
Так зелено, так свежо,
Внутри после лап кота
Порезы. Следы его
Останутся, загниют —
Не вымыть и не прижечь.
Так вязкий, гнилой абсурд
Собой наполняет речь.

Цветёт теперь. Каждый куст —
Горбатый сухой старик —
Гордиться листвой. Он пуст.
Под кроной — ничто. Смотри
Сквозь листья. Увидишь — пыль,
А пыль — это тлен и прах.
Деревья рождает гниль,
она же — слова в губах.

И пыль есть мои мечты.
Они невесомы, не-
Способны на жизнь почти.
На краткий один момент
От них становлюсь сильней,
Внутри утихает гной;
Тягучесть тлетворных дней
Растаптываю ногой.

Топчу тополиный пух,
Топчусь на одной тропе,
Стихи тараторю вслух
Отсутствующей толпе.
А ты не услышишь… нет,
Ведь уши так далеко,
Что свет от других комет
Пролился дождём в стекло.

И связь не поможет, век
Бессилен ещё для мер
Длины. Напряжённость век
Не может понять вольтметр,
Когда килобайты карт
Мутят катарактой глаз.
И кот ненавидит март,
Тихонько во мне скребясь.

Да, март начинал весну,
Весна приближала срок.
Кот шепчет, не дав заснуть:
«Чем станет потом цветок?
Сгниёт? Будет пыль и прах?
Горбатый сухой старик
Останется в погребах,
Как старая вещь, как стих…»

Цветы умирают; я
Однажды умру. За них
Не стоит переживать
Сейчас. Каждый, кто возник,
Растает, как лёд весной,
Но блеском сразит глаза.
С котом моим в унисон,
На разные голоса

Поём. Он уходит прочь.
Объятьем своих колен
Вполне мне не превозмочь
Досаду, тоску; и плен
Вполне не разрушить. Но
Мечту сохраню… не вслух.
Как в старом немом кино,
Беззвучно произнесу.

8-12 мая 2016

То, что рождает песни

Серый до из скучного кирпича
Каждый день, отражаясь в глазнице-луже
Генерала белого, голову кружит,
Заставляет нахмуриться, но молчать.

Потому что наружность —обман и скука
Тот же двор с припаркованною старухой
И собакой-крысой… пищит опять
Среди ночи так, будто опиат
Гулкихвзвизгов даруетсвободу лапам
И даёт превращение в солнце лампам.

Безотрадный город, страна, планета:
Чтобы жить вдыхай клей из бич-пакета.
Фонари и улицы, и аптеки...
Пациенты живы для ипотеки.
Все пейзажи выглядят скучно внешне,
Но внутри есть то, что рождает песни.

Под холодной кожей с морщиной швов
В гладком чреве комнаты, в двух кроватях
Засыпает медленно, пахнет мятой,
Ступни греютей две пары носков.

Там живёт она, в безотрадном доме.
Я живу в таком же, но это кроме
Соучастия в маленьком гнусном быте
Позволяетвидеть сквозь ткань событий
И писать о том, что внутри, не сверху,
То есть глубже плавать, чем водомерки.

Разгребая тонны пустой породы,
Отыскать, по средством потоков водных,
Хоть чуть-чуть того, что забыть позволит
Всю абсурдность мира земных условий.
Потому что наружность — обман и скука,
А внутри есть причина грудного стука.

…Серый дом из скучного кирпича,
Чрево синей комнаты, две кровати.
Из тоски в тоску лишь тебя ради
И с надеждой на лучшее, чем сейчас.

16-26 июня 2016


Я приеду к тебе

Я приеду к тебе…
Через тернии, звёзды.
Даже если мне гвозди
Прикрепили подошвы,
Точно корни, к земле.

Я приеду к тебе.
На ногах, на моторах
Пронесусь сквозь заборы,
Сквозь поля и угоры,
Через глобус-макет.

Я приеду к тебе
Для последнего всхлипа.
Упаду, буду тихо
Оживать, точно лихо
Мне – спасенье в беде.

Я приеду к тебе,
Чтоб услышать твой голос,
Лицезреть странный образ,
Растопляющий холод
Замерзавших сердец.

08.02.2016


Александр Сараев

Мыши и те, кто выше
В затхлом низком подвале деревянного дома было темно и сыро. Осень. Шли дожди и редкие холодные капли, пробиваясь сквозь зазоры между брёвен, собирались в грязную маленькую лужицу под люком у западной стены. Сверху иногда слышались тяжёлые, но быстрые шаги тучной хозяйки дома да затихающая ругань хозяина — жена просыпала крупу на пол. Рядом с вышеупомянутой лужей лежала горстка рисовых зёрен, которые и привлекли маленькую полевую мышь (не больше двух дюймов в длину не считая хвоста). Серенькая молодая и энергичная, она жадно накинулась на лакомство и через какие-то мгновения уже спешила обратно в нору, огибая набирающую в площади лужу.
Просочившись между трухлявых нижних брёвен северной стены, мышь оказалась на скотном дворе и поспешила убраться из под копыт теснящихся там овец к себе в норку, расположенную под поленницей дров у восточной стены.
Надо сказать, что норка эта была не очень большая, но вполне уютная. В ней помещалась целая мышиная семья, которая в этот поздний час мирно спала, прижавшись друг к другу чтобы сохранить драгоценное тепло.
– Куда ты опять бегала на ночь глядя? — недовольно ворчала разбуженная мама-мышь — не знаешь што ночью кот на дворе шастает? Вот поймает тебя и будишь тогда знать-то! Али чего доброго скотина копытами задавит. — причитала она, переворачиваясь на другой бок.
– Я недалеко, матушка, ничего не случится. — отвечала мышка, укладываясь рядом. И, после недолгого ворчания старой мыши, они, наконец, заснули.
Утро было ничем не отличимо от вечера. Мерзкий дождик не переставал, серое небо за крохотным квадратом окна, освещающего двор, не выражало никаких признаков времени суток. В нём виднелись только мерно и печально покачивающиеся голые ветви берёзы, которая ровным счётом ничего не понимала и белоствольной была только в погожие летние деньки — не сегодня.
Маленькая мышка проснулась от писка своей родни и, ещё сквозь сон о ящике имбирного печенья, услышала слова матери:
– … ничего-то не понимаете, оболтусы. Сколько раз гово'рено было не убегать почём зря! — старая мышь то и дело переходила на неистовый писк и местами понимать её было сложно — Не бегайте по кладовкам искать лучшей жизни — тамо живёт кот. Вы же знаете, что он одною лапою вас вдвоём придавит. Как поймает так ужо всё — тут и конец. Чего вам в поле штоле зерна мало?!
– Дак ведь оно, это… мало его, хочется же побольше да повкуснее чего. Уж так вкусно из ящика пахло! — стыдливо отвечали ей братья-мыши. Тот, что постарше был с порванным ухом — след от ночного визита в кладовую, младший ранен не был, а от брата отличался только коричневым пятном во всю спину.
– Нечего нам в кладовках делать! Слухайте, да на ус мотайте: покуда хозяева котищу своего не смогут выгнать, не видать нам их милости. Ух, прокля'тый зверь! — она даже сплюнула со злости, что приличным мышам в общем-то не свойственно, но, будучи деревенской, старушка не особо стеснялась.
– Вот настанут хорошие деньки.., — продолжала она чуть мечтательно, после того как немного успокоилась — даст Бог и я доживу, — будет нас хозяин с руки кормить. Вот только как с котом разберётся и будит у нас «штабильность». Еды будит — в хоть в два рта ешь, и спать-то мы будем не под поленницей, а на печке!
На том и порешили. Пусть никто особо в это не верил, но спорить со старой, умудрённой жизненным опытом, мышью молодняк не стал.
Весь день провела мышиная семья в поле, собирая уже редкие зёрна, а по возвращению домой их ждал неприятный сюрприз — большой полосатый кот лежал в опавшей траве перед входом в мышиную нору и ждал грызунов. Оторопев от неожиданного появления этого наглого визитёра и посылая ему проклятия, мышиная орава вернулась в поле, где и проблуждала в поисках пищи и ночлега до самого заката.
Спустились тяжёлые осенние сумерки, но кот всё не уходил. Он прохаживался по опустевшему огороду, важно патрулируя периметр. Его не смущала ни мокрая трава, ни темнота, ни холод. Маленьким грызунам ничего не оставалась кроме как ночевать в открытом всем хищникам поле.
И ночь не прошла без потерь в мышином семействе. Видимо, самый младший мышонок, тот, что с коричневым пятном на всю спину, плохо спрятался, когда сова пролетала над приникшей к земле травой. Вся родня слышала его отчаянный писк, заглушавшийся хлопаньем крыльев, удаляющейся в ночную мглу птицы. Потеря сильно подорвала моральный дух отряда, но они не оставили попыток вернуться в свой дом.
На утро им повезло — кота нигде не было. Измученные бессонной ночью, подавленные горем и обессиленные вернулись они в своё уютное семейное гнёздышко под поленницей на скотном дворе.
Прошло несколько дней. Всё улеглось и забылось, ведь мыши животные маленькие и память у них короткая. Мама-мышь всё проповедовала о чистых помыслах и доброте хозяев, от которых иногда в подполе оставались крошки, а оставшиеся отпрыски, не особо слушая стареющую мышь, целыми днями собирали зёрна, крошки, воровали еду у скота, а по ночам украдкой наведывались в кладовые или, если везло, то и на кухню.
Для предупреждения происшествий с кошачьей блокадой грызуны проделали новую дыру в срубе западной стены подвала, из которого можно было попасть на двор и в норку. Это отверстие не более рубля в диаметре теперь служило чёрным ходом и помогало мышам пробираться к себе, пока кот рыскал у основного лаза с другой стороны дома.
Теперь наступил ясный день. Редкие перистые облачка слегка притеняли ласковое солнце и редкая листва на деревьях завораживающе блистала золотом в его лучах. Лужа, образовавшаяся у люка в подвале немало разрослась из-за предыдущих ливней и потому было решено посушить подвал. Люк был открыт, вместе с ним было открыто и слуховое окно с противоположной стороны, что обеспечивало неплохой сквозняк, способствовавший высыханию набухших брёвен.
Серый мышонок с порванным розовым ухом торопился домой из поля, где он сегодня был один, поскольку старой мыши нездоровилось, а дочка-мышь собирала провизию в соседнем огороде. Завидев издали кота, он решил обогнуть дом и зайти через дырку под люком. Прошмыгнув под забором, мышонок осторожно пересёк открытую площадку, разделявшую забор и дом, и нырнул в дырку под люком, дабы не карабкаться вверх по бревну до самого люка. В подвале было довольно светло, и только один угол оставался затемнённым. Именно когда мышонок пробегал этот угол в нём блеснули два зелёных огонька хищных кошачьих глаз — видимо, кот пробрался через слуховое окно. Сердце мышонка застучало сильнее обычного, порванное ухо припомнило прошлую боль, и он, что было мочи, метнулся назад. За улепётывающим со всех ног, то есть лап, грызуном послышались кошачьи прыжки и зловещее «мяу». Мышонок уже готов был выскочить наружу через спасительное отверстие в бревне и дать дёру с огорода, как вдруг на его пути возникла злосчастная лужа. Воды уже не было, но мокрый песок затормозил мышонка, лапки которого второпях спотыкались в рыхлой почве.
Возвращаясь домой заполдень, мышка-дочь увидела вдалеке довольного кота, торчащий из его пасти розовый хвостик и обо всём догадалась.
Напрасно после она убеждала свою маму-мышь, что хозяева не выгонят кота, что хозяйка ненавидит мышей, а хозяин давит их сапогами. Совсем сошедшая с ума от горя старая мышь как молитву повторяла, что нужно идти к хозяевам и просить их о помощи.
– Они то уш нас спасут от прокля'того зверя! — шепелявила она беззубым ртом.
– Мама, мама, — уговаривала её дочь — они нас зашибут, они кота любят, они гладят его и хвалят, я сама видела! Нам надо уходить, скоро поленницу разберут. Найдут нас и погубят! Пойдём в дальний амбар, там сделаем норку, там тепло и хорошо зимовать будет, матушка, пойдём в амбар.
Но старая мышь упорно не хотела слушать, бранила дочь и обижалась на неё.
Ещё пожили. Поленницу почти разобрали. Мышь-дочка то и дело бегала в амбар — устраивала там новое жильё на зимовку. Она всё не оставляла надежды уговорить свою мать перебраться в более безопасное место. В амбаре, под стеной уже была вырыта просторная нора с отделением для еды, куда были сложены не малые запасы на зиму, но старуха-мышь никак не соглашалась переселяться, уповая на милость хозяев.
Так вышло, что младшей мышки как раз не было на дворе, когда у старухи начался сильный жар и она впала в бред. По зову своего больного рассудка седая уже, едва передвигающаяся, беззубая мышь залезла в дом, прямо на кухню, где в то время тучная, но энергичная женщина хозяйничала у печки, готовя ужин. Передвигаясь не равномерно, порой зигзагами, мышь, словно пьяная, выползла на середину кухни и, подняв кверху мордочку, стала близорукими глазами смотреть на низкий дверной проём в котором только что скрылась хозяйка.
Войдя на кухню с охапкой дров, женщина бальзаковского возраста с полным, загорелым лицом и грубыми, обнажёнными по локоть руками вздрогнула и, вскрикнув, чуть не выронила поленья, завидев грызуна. Потом осторожно, положив на пол охапку, взяла одно полено в руку и несколько секунд в упор смотрела на старую мышь, ожидая что та побежит. Мышь начала слабо пищать, силясь что-то сказать хозяйке дома, но не тронулась с места. Рассердившись от этого писка только больше, женщина замахнулась и кинула поленом в наглого паразита.
После всего хозяйка выругалась про себя, выкинула мышиную тушку и, отряхнув свой серенький халат от опилок, подмела пол.
Маленькая мышка, вернувшись в опустевшую норку, обеспокоилась отсутствием её старой хозяйки, обычно сидевшей дома. Она долго бегала по скотному двору, по подвалам, огороду, покрытому темнотой, бегала в поле, рискуя попасться сове, была в кладовых, бане и других постройках. Везде искала она свою старую маму и в конце концов даже рискнула заглянуть в кухню.
Осторожно высунув мордочку из норки, серая мышка увидела как женщина с загорелым лицом, одетая в серый халат, тычет большого полосатого кота мордой в пол и ругает за то, что тот плохо ловит мышей. Она, конечно, всё поняла и даже заметила маленькое бурое пятнышко на половице, куда тыкали мордой кота.
Долго она не горевала, ведь её мать была сумасшедшей, за что и поплатилась жизнью.
Серая полевая мышка всю зиму спокойно прожила в своей новой норе в амбаре, стоящем особняком в дальнем конце огорода. Она всё позабыла и никого уже не винила, может быть, оттого что мыши — животные маленькие и память у них короткая, а может быть, оттого что случившееся было вполне ожидаемо.

БЕЛОВСКИЕ ЧТЕНИЯ - ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕМИНАР - 2

Ещё одно "открытие" литературного семинара Беловских чтений - Софья Гоголева (16 лет).


Софья Гоголева

ДОМ НА КРАЮ ДЕРЕВНИ
Сегодня утром опять старый Прохор проезжал по деревне на своей ломаной телеге. И летом, и зимой, всегда он одет в старый поношенный тулуп, на ногах старые валенки. Его кобыла Маруся совсем уж гривой заросла, глаз не видно: челка длинная. Того и гляди, утечет совсем с морды. И ноги медленно-медленно так переставляет, будто через силу идет. А он сидит камнем, глаза упрет в землю, так и едут.
Каждое утро старик ездит в село Кубенское, что за 5 верст на восток. Поговаривают, на почту. Письма ответного ждет, да нет его никак. Дети взрослые в городе живут припеваючи, радуются, а он внуков своих увидеть никак не может. Ума никак не приложу – отчего ж они отца-то своего сторонятся? Неужто, занятые они такие? Время у нас сейчас непростое, маменька говорит, девятнадцатое столетие, помощь всем нужна. Вот буду я взрослой, и маму с собой возьму в город. Надо же всем быть этими...как его... светскими людьми, вот!

Мы вчера с Нюркой на озеро бегали, хоть и холодно до жути весной. До озера по дороге идти очень долго, по болотной жиже, если напрямик - еще дольше. Так вот, добежали мы до озера, все грязные, уставшие, а там спуск крутой вниз. Камни – острый булыжник. Все изОхались, пока спускались. А там внизу на лодке, что у воды, Прохор сидит себе тихо с удочкой и смотрит пустым взглядом на кусты, что затопило разлившимся озером. Борода у него густая-густая, спутанная, некогда черная, а теперь с проседью. Он дома редко бывает, все чаще тут сидит, поэтому и кожа у него – коричневая, а не белая, как у нас. Или не поэтому такая, я не знаю. А еще у него глаза странные, ярко-голубого цвета. Никогда таких чуднЫхглаз не видывала. И глядят странно так, как будто насквозь просматривают. Когда Прохор сердится, то глаз почти не видно – брови густые, а потом и борода сразу. Но он редко сердится, очень. Последний раз было, когда он Витьку Паутова увидал, когда тот гнездо совиное сбить пытался, что на сосне недавно те свили. Помнится, тогда он к нему, к Витьке, то есть, подлетел, за ухо хвать, да как начнет трясти! И тихо-тихо так говорит: «Не тобой сделано, не тебе рушить». Ладно бы, закричал еще, заругался, а тут спокойно так сказал. Витька Паутов с тех пор Прохора побаивается.
Да и вообще, его в деревне нашей как бы стараются не замечать. Я когда маму спросила, почему, она непонятно ответила: горе, мол, любого слепит и глушит. Когда я спросила, что, мол, за горе, она отмахнулась и ушла к курам. Их недавно новых купили, молодые, худенькие, кормить и кормить их еще. А я слова ее не забыла, нет. Мне интересно стало, отчего так – человек есть, а людям думать хочется, что нет его вовсе. Ведь это обязательно должно быть, чтобы человека кто-то любил. Ну, хоть бы кто-то один! А то это несправедливо получается.
Я когда Нюрке сказала, что о Прохоре узнать хочу побольше, та очень удивилась.
- Зачем он тебе сдался, этот Прохор? Сейчас апрель, подснежники в лесу – самое то. Ты ведь сама хотела идти их искать, вру разве?
- Говорила-то говорила, а Прохор как же?
- Так и поделом ему! Не говорит никогда ни с кем, к старосте не ходит, в толоке не участвует. Вышел хоть бы ради виду: граблями помахать, картошку покапать. Вон этой осенью хотя бы! Баба Маша уж сильно старенькая, а внуков кормить надо. Староста, помнишь, всех к ней помочь собирал? Славная толока была, за три дня весь урожай сняли, все к зиме ей подготовили. А какой чай был...- Нюрка аж глаза от наслаждения закатила. – А он единственный не пришел. Какой от него прок?
- И что же, не любить, забыть его после этого?
Всю весну я выгадывала день, когда можно было бы к нему сходить. Дом у него на окраине стоит, старый, покосившийся. Не сказать, что сильно далеко от всех остальных, но все равно, будто одинокий такой, печальный.
Наконец смогла я сбежать из дома, сказавшись, что к Нюрке пошла. Решила по главной улице не идти – увидит кто, мамане доложит еще, пошла стороной. Так и вышло, что подошла я к дому Прохора не с переду, а с заду. Глянь на дверь - а он там стоит с бабкой Марьей. Говорили мне, нельзя подслушивать, да уж не вытерпела я:
- Оставил бы ты это, Прохор, - она покачала головой. – Уж и лешему понятно, что не вернется он. Чего ему твои деньги? – В городе ведь жизнь совсем иная, нежели у нас. Там ему простор, там у него теперь все свое, зачем ему ты сдался, старый?
- Так как же это, Марья? Годков как пять всего как выучился тамошним наукам, про семью, про дом забыть? Светлана уже слегла от горя, а ему все мало! На похороны матери не приехать, что за невидаль такая? – голос Прохора сорвался. Я никогда не слышала, чтобы он громко говорил, а тут кричит. - Пишу ему: «Слышали, отец ты теперь. Как ладно будет, навестите хоть деда с бабкой, порадуйте внуками», а в ответ что? – «Занят, отец, некогда. Может, на Рождество соберемся.» Мы ведь не принуждаем: птица вольная, живи, где вздумается. Эх, дети. Такая благодарность ли?
Бабка Марья, все так же покачивая головой, ушла. А у меня внутри будто что-то оборвалось. Будто что-то внезапно открылось мне огромное, страшное. И такого раньше я еще не чувствовала. Зреет во мне это чувство, будто распирает грудь изнутри, вырваться просит. Черное, оно засасывало меня, как трясина, пока я бежала, спотыкаясь об каждый камень, домой. В глазах темнело от жгучих слез, так обидно и тягостно мне было. Представилось мне, что вот ращу я своих детишек, люблю их, что есть сил. Красивые они, ладные все, каждый особенный. Ращу, не жалея сил, оберегаю, будто медведица бурая. За каждого готова вступиться, за каждого жизнь отдать готова. А потом они уходят. Навсегда уходят от меня. И не слышу я их, не вижу. Будто огромная важная часть меня просто исчезла.
И тогда мне стало по-настоящему страшно. Даже не так, не страшно. Мне стало очень жутко. Я сидела в горнице, обняв руками колени, и горько плакала.
А потом Прохор умер. Тихо так умер, сидя на берегу озера и держа в руках удочку. И похоронили его тихо. Я все ждала, что из города примчатся его дети, внуки и поймут, какие они были глупые, что не успели вовремя, что не пожили с отцом, не помогали ему. Но никто не приехал и, как видимо, не понял. И в деревне забыли его быстро, будто и не было его вовсе. В дом поселилась другая семья, из соседней деревни, у них дом сгорел, а староста отказать не мог, все равно дом пустой стоит. Они дом отстроили, покрасили. Красивый стоит – загляденье. И не скажешь, что там раньше кто-то другой жил. Тем более, старый Прохор с потрепанной кобылой Марусей.
Так может, и не было его вовсе?

БЕЛОВСКИЕ ЧТЕНИЯ - ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕМИНАР

В рамках III Всероссийских Беловских чтений состоялся литературный семинар для молодых авторов (от 14 до 22 лет). Работы некоторых (самых интересных по мнению руководителей семинара) авторов выставлю здесь. И начну с Ильи Лебедева (17 лет), которого единогласно назвали "открытием семинара", а секретарь правления Союза писателей России Алексей Шорохов даже посоветовал парню поступать в Литературный институт. Илья пишет и крупную прозу и короткие рассказы. Здесь предлагаю миниатюры. Итак...

ИЛЬЯ ЛЕБЕДЕВ

МАЙСКАЯ ИСТИНА


Весной, особенно в мае, время как будто молодеет. Проносится оно лихим наездником, остается сладостным воспоминанием.
Яблоневый сад, окруженный прудами, смущенно жмется к березовой роще. Юная травка робко показывает нежную зелень небу, деревьям и птицам. Я лежу в тени раскидистой яблони и черчу воображением причудливые фигуры облаков. Душисто пахнут молодые яблоневые цветы. В синеве пасутся бегемоты, слоны и лошади; выглядывают из-за горизонта люди, раздутые, как сочный арбуз. Вешние птицы щебечут в мелколистных кронах, и воздух звенит от веселых рулад. Я люблю птиц. Они как люди, только умеют летать.
Начало мая часто прохладно, а конец – не отличишь от лета. Видно, такая в России погода, что за оттепелью следует жара.
Неуловимый май. Он, как грозный и опасный зверь, что скрывается в лесах. Всякий охотник желает заполучить его шкуру, но удача улыбнется лишь одному.
Лежу. Ньютоново яблоко не спешит упасть мне на голову – просветление затаилось, истина отступает. И, скажите на милость, откуда в средней России яблоки в мае? Откуда великие мысли в обыкновенной человеческой голове, не искушенной науками, житейским опытом? А иной раз хочется и великих мыслей, и чудес, и яблок…
Но глянь в небесную синь! Услышь говор птиц, радующихся весне! Ощути прохладное прикосновение ветра! Разве это не истина?

ИНВАЛИД
Женщина неспешно катит инвалидную коляску по набережной реки. Отдаленный гудок локомотива заглушает всплески волн. В коляске сидит мужчина, держит грубыми руками пыхтящую дымком папиросу. Его с проседью волосы треплет холодный речной ветер. Не по размеру штормовка обвисает на маленьком теле, пряча культи обеих ног.
Мужчину зовут Алексеем. Сидит он теперь у реки, думает о прошлом и не может понять, почему так не везет ему в жизни:
– Вроде обычным парнем рос… Ну, курить начал рано. И что с того? Это ведь по шалости было… Вот и начал. Да что я о куреве-то всё? Разве другого в жизни не было? – он сделал горькую затяжку. Дешевые сигареты все ещё хранили тот едкий вкус, который он помнил с детства. В небе гаркнула чайка, с посвистом пронеслась над водной гладью.
– В обычную школу ходил, – начал он снова, – Учился так себе, да и не старался вовсе – как пойдет. Бегал, гулял с друзьями во дворе. Помню, как яблоки у соседки по даче воровали… Ох, крику-то было! Потом постарше стал – с девчонками начал гулять, красивые были… Когда молодые – все красивые. Сейчас половина из этих девчонок спилась, остальные работают за гроши. Тьфу!
– Поступил в железнодорожное ПТУ, учился там тоже тяп-ляп. Да, благо, не выгоняли. Я диковатым рос, бумажки писать не любил, прилежничать… – не моё, короче. Я больше руками работать, кому, если надо было что починить, – всегда помогал. За спасибо помогал, а иногда – выпить предлагали. Я не отказывался. Заслужил ведь…
– Дальше в армию пошёл. Служил, два года прошло – вернулся. Особо и не помню уже, как-то не до того было… Сослуживцев всех растерял, ни с кем теперь контакту нет. А казалось, когда служили, что товарищество на века будет… Вот тебе и на века!
– После армии на работу устроился. Любил с вагонами возиться, чинить составы, пути железнодорожные. Я и сваривать умел, батя научил. Да только ноги под поезда не совать не научил… Как я так, забыл машиниста-то предупредить… Хорошо, что ход вначале тихий, успел наполовину отползти, только ноги, правда… Ах, жалко, зараза! Мне бы сейчас ноги… я бы на своих двоих пол-России бы обошёл. Христом богом клянусь. Люди все о крыльях мечтают, им бы полететь. А мне – пройтись босиком по этим камешкам! Я бы так счастлив был! Зайти бы в речку да искупаться. А куда мне с моими культями, только людей смешить. А ведь хочется, хочется искупаться-то!
– Я о себе всё думаю... А ведь у меня семья есть. Женился я на Любушке моей после армии. Недолго ухаживал за ней, в кино пару раз сходили да уж и расписались. Тогда проще было с этим. Породнились мы с ней, деток нарожали. Вон, трое сейчас. Взрослые уже, приезжают редко, по большим праздникам. Не до нас им, стариков. Сначала, как ног-то лишился, родственники от меня как-то отступились. Подумали, мол, жить не захочу. Да я нет, охотлив до жизни оказался, очухался. Стал даже на дому разную работу подручную выполнять. Сначала как друзья проведывать приходили – всё глядели на меня, слёз сдержать, бывало, не могли. А потом пообвыклись, легче стало. И дети без страха начали подходить. Поначалу маленькие были, не понимали, что стряслось-то. А потом как повзрослели – всё поняли. Смышленые росли, лишний раз отца не донимали. А я их любил, сильно. И сейчас люблю, да только батьку позабыли они. Ну, дела, понимаю, работа. Надо же нынче деньги зарабатывать…
– А помню, как в молодости в деревню уехать хотел. Дом бы там построил, хозяйство завёл: скотину, огороды. Детей бы на природе воспитывал, а не в городской суете. Ещё, помню, машину хотел купить. Ездить, быть первым парнем на селе, и женатым уже. Теперь, вот, езжу и без машины, черт бы побрал эту езду… Так и не срослось. Ни одной мечты не воплотил. Ну, что поделать… А я вот понял сейчас – сижу тут, живой, и уже хорошо. Когда мы здоровы, нам всё мало. И квартира тесна, и на работе денег недоплачивают. А как дело коснется жизни, то уже в любом виде – лишь бы была. Человек не машиной да квартирой силён. Непобедимым духом своим он силён. Хоть меня взять. Я же когда ноги потерял, думал, что жить не смогу. А теперь вот думаю, что не все так плохо, и живу... Тяжело. Но никто не говорил, что будет легко. Жизнь, она по-всякому прекрасна, пусть, горька моя доля, зато я, может, во стократ другого кого счастливей буду…
Он прекращает думать. Остается покой, тишина, белый шум… Воробьи чирикают на тротуаре, подбирая крошки. Река плывет, спокойна и величава. Солнце остыло, ветер утихомирил его полуденную запальчивость влажным дыханием облаков. Папироска давно потухла в руках Алексея, недотянутая до половины.
– Любушка, подай хлеба, я воробышков покормлю, – умильно обратился он к жене, которая всю прогулку молчала.
– Держи, Алёша.
– Нам уже по пятьдесят, а мы всё Любушка, да Алёша…
– Значит надо. Всё не просто так: ты для меня, я для тебя.
– Это мудро сказано, Люба. Давай ещё немножко помолчим, да поедем.
Он отламывает кусок свежего ржаного хлеба, горбушку откусывает сам, а мякоть – бросает птицам. Долго умиляется тому, как быстро смяли хлеб резвые воробьи. Достает папиросу, сладкую для обветренных губ и слабого обоняния. Думает ещё минут пять, а после закуривает.
– Любушка, а ведь не всё у нас так плохо. Живут люди и хуже, да ничего. Не надо печалиться, не надо. Я раньше горевал, а теперь не буду.
– Мы, Алёша, нынче счастливее многих других. Это не утешение нам, а знак. Впереди неизвестно, что будет. А сейчас мы друг на дружку смотрим и улыбаемся. А значит – счастливы.
Они ещё пару минут глядят на реку, от набережной до дома Любушка катит коляску молча. Она всё понимает без слов…

АЛЁША И МАРФА
Нам нравятся грация и тёплое дыхание лошади, её резвый бег и стройное тело. Облака – те же кони, они пасутся в густой синеве неба, сбиваются в стада и мчатся в далёкое лето. За ними несутся табуны земных скакунов…
Бывает так, что люди связаны с лошадьми так же крепко, как те – с облаками. Алёша живёт в глухой деревне, где старики доживают свой век. Лошади для мальчика – лучшие друзья. Больше всего он любит пегую кобылку Марфу. Алёша носит ей из деревни овёс и чешет гребешком гриву, а она катает его по полю и ластится к нему. Они часто отдыхают вместе.
Особенно любят Алёша с Марфой вечером глядеть на занесённое облаками небо. Прилягут на стог сена и смотрят вдаль, Алёша кормит лошадку яблочком, а та всё мотает хвостом да сопит. И тоже вдаль смотрит. А мальчик мечтает: о небе, о звёздах, о полете. И Марфа мечтает о чём-то. Глядит на небо и радуется.
И следующей ночью Алёша спит на печке и видит сны. Там, в этих снах, он седлает белогривых небесных лошадок и мчится по бесконечному полю, и ему хорошо.
И, наверное, Марфочка тоже видит такие сны, где она скачет вместе с небесными лошадками, легкими и прекрасными, по пастбищам и лугам самого Господа-бога…


"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - ОКТЯБРЬ

Вышел октябрьский номер газеты "Литературный маяк"


https://vk.com/doc320010262_438485950?hash=4f0132386fabf884a2&dl=92315b6e6f9e0582d4


Здесь - колонка редактора


Любезный читатель, здравствуй.

Октябрь оказался необычайно насыщен литературными событиями. 1 октября в Соколе состоялся «второй Цветаевский костёр». 3 октября – день рождения великого русского поэта Сергея Есенина. 7 октября – день рождения Лидии Тепловой. 12 октября – дни рождения Сергея Чухина и Василия Елесина. 14 октября в селе Кубенском, в Вологодской районной библиотеке и в районном краеведческом музее состоялись Первые Чухинские чтения. С докладами на чтениях выступили ученики школ Вологодского района и города Вологды, известный исследователь истории литературы Леонид Вересов из Череповца, люди знавшие поэта. Присутствовали на чтениях в Кубенском дочь поэта – Елена Сергеевна и его внук Сергей, прочитавший наизусть стихотворение деда. С 18 по 21 октября – Беловские чтения, собравшие писателей и читателей со всей России. 23 октября – день рождения великого русского писателя Василия Ивановича Белова. И этот же день, 23 октября – день рождения Василия Михайловича Мишенёва, прекрасного поэта живущего в Никольске…

Если бы опубликовать вместе по несколько произведений названных здесь замечательных поэтов и прозаиков, то получился бы удивительный сборник…

Я же дам здесь сейчас стихотворение Евгения Некрасова (кстати, лично знавшего большинство из названых авторов и публиковавшего их произведения в бытность главным редактором газеты «Красный Север»).

Евгений Некрасов

* * *

Поредела под тополем тень.
Загустела небесная просинь.
Всё короче, прохладнее день…
Приближается новая осень…

Ускоряется времени ход:
с каждым годом – быстрее, быстрее!
Хоть нисколько не рвусь я вперёд
и о дне уходящем жалею.

Много ли мне отпущено дней?
Прежде вовсе об этом не думал.
А теперь всё тревожней, грустней
от спешащего времени шума.

О друзьях, что уже за чертой,
отзвучали прощальные речи.
Ставя им поминальные свечи,
славлю Бога за то, что живой…

Поминальными свечами по ушедшим друзьям догорают в октябре берёзы и осины…

РОССИЯ. ВОЛОГДА. БЕЛОВ - в Вологде состоялись III Беловские чтения

Россия, Вологда, Белов…

В Вологде состоялись III Всероссийские Беловские чтения «Белов. Вологда. Россия», собравшие более тысячи участников из Вологодской области, Москвы, Санкт-Петербурга, Воронежа, Архангелька, Уссурийска… Приветствие участникам чтений прозвучало даже из Японии.

Начались чтения 18 октября творческим вечером в Вологодской областной универсальной научной библиотеке известного русского писателя, ректора Литературного института им. Горького Алексея Варламова. Алексей Николаевич рассказал о своём пути в литературу, о том, что сейчас работает над книгой о В. И. Белове для серии ЖЗЛ (Жизнь замечательный людей), ответил на вопросы. 19 октября состоялась поездка на малую родину В. И. Белова в деревню Тимониху Харовского района Вологодской области. Среди тех, кто поехал в Тимониху были и члены семьи Беловых – вдова писателя Ольга Сергеевна, дочь Анна Васильевна, известные современные писатели – Алексей Шорохов, Вячеслав Лютый и многие другие. Гостей радушно встретила Харовская районная библиотека. По пути от Харовска до Тимонихи была представлена программа «Дорогой Белова», во время которой были показаны и рассказаны фрагменты из произведений Василия Ивановича. Родные, близкие, почитатели творчества великого русского писателя побывали на погосте у Никольской Сохтинской церкви. Прозвучали слова молитвы, были возложены цветы. Василий Иванович похоронен по завещанию рядом с матерью Анфисой Ивановной Беловой. Над его могилой установлен строгий крест и черного мрамора. Годы жизни, барельеф, надпись: «Душа бессмертна». … Когда шли к кладбищу, навстречу нам шли местные жители – мужчины с лопатами, женщины в тёмной одежде. Они только что похоронили ещё одного земляка Белова. Поэт из Москвы Алексей Шорохов обратил внимание на трогательную деталь – на могиле Белова стопка с водкой, накрытая куском хлеба. Люди простились с родным и «пригласили» Белова помянуть его… Есть великая правда в том, что крестьянский заступник Белов нашёл упокоение на родовом кладбище. Лежит он вместе с матерью и земляками, рядом с церковью, которую сам восстановил из руин и воздвиг над ней крест, над родной речкой и Сохтинским озером, вблизи родимой Тимонихи, в которую с Великой Отечественной войны не вернулся ни один мужчина… Побывали гости и в доме Беловых, а в соседней Азле ждал их традиционный праздничный северорусский обед. На следующий день, 20-го октября, состоялось официальное открытие Беловских чтений в областной библиотеке. С приветственными словами выступили заместитель губернатора области Олег Васильев, заместитель главы города Александр Груздев, Ольга Сергеевна Белова, секретарь правления Союза писателей России Алексей Шорохов. На пленарном заседании с докладами выступили Алексей Варламов, Вячеслав Лютый и др. 21-го октября работа чтений продолжалась на множестве «площадок»: различные секции чтений работали в областной библиотеке и в университете, в школах города проводились встречи с писателями и «дискуссионные площадки» по произведениям Белова. В музее-квартире В. И.Белова, в школе № 41 и ВГМХА им. Верещагина проводился «читательский марафон» (чтение произведений Белова), который транслировался на 8 интернет-каналах. А в Центре писателя В. И. Белова (Вологда, ул. Щетинина-5) состоялся первый литературный семинар молодых авторов в рамках Беловских чтений. Около 40 молодых авторов из Вологды и районов области, произведения которых прошли предварительный отбор, собрались в «Центре Белова», чтобы услышать доброжелательный разбор своих стихотворений и рассказов от известных писателей из Вологды и Москвы (А. Шорохов). Семинар показал, что слухи о кризисе русской литературы сильно преувеличены, его руководители – сегодняшний день русской литературы), «семинаристы» – её будущее… Выступления участников чтений, произведения участников семинара будут публиковаться в «Литературном маяке», в других вологодских и российских изданиях.

Сергей Чухин, Василий Белов: "Больничный дневник"

С 18 по 21 октября в Вологде пройдут Третьи Всероссийские Беловские чтения...

12 октября, в Вологодской районной библиотеке и Вологодском районном краеведческом музее в селе Кубенском состоялась Первая конференция, посвящённая жизни и творчеству поэта Сергея Чухина...

"Сближая" эти мероприятия, в память о великом писателе Василии Белове и замечательном поэте Сергее Чухине предлагаю здесь материал из архива Сергея Чухина, который уже публиковался в журнале "Лад Вологодский", но прошёл почти незамеченным. А материал-то интереснейший: дневник, который вёл Сергей Чухин, находясь в 1983 году в больнице в одно время с Василием Беловым...

Сергей Чухин
"Больничный дневник", 1983 год


30 сент.
В. И. одноместный номер подтопили средь ночи: врачи зуб. кабинета забыли закрыть на ночь кран. Рассказывает с юмором. Его все здесь любят, особ. младший персонал. Ему назначили уколы, возмущен, что даже к обеду надо ходить позже. Говорю – в палате лежит Алекс. Ник., причастный к разрушению Спас-Камня.
Грустно: "Неужели и о нас потом скажут, что мы столько разрушили". А о А. Н. – "Спроси, где они взрывчатку брали?"

1 окт.
Пишу ручкой В. И. Говорили о рукописи С. Шв. Он ее прочел и хвалит. О совр. музыке: "Я их называю "стукачами".
Пять лет назад он бросил курить. Говорит о вреде пьянства и хитро смотрит на меня. От игры в шахматы отказался: "очень рациональная игра".
Знай бы он, как писался этот роман ("Победа" Чак.) он никогда бы его в руки не взял.
"Хорошо бы Швецову познакомиться с Шириковым – они оба пишут на одну тему, но у Володи больше источников. Лет 20 назад такие писатели не могли бы и появиться". Тут же позвонил Ширикову, но того не было дома.
После ФЗО направлен на практику. Жили в палатке – волосы примерзали. Написал первую заметку в Лежскую газету. "Что-то вроде "Встреча с Дедом Морозом". Заметку напечатали, не оставив ни одного авторского слова, но подпись В. Белов. После двух лет практики (а надо 4) бежал. Рисковал. Одного перед этим судили и дали 2 года.
Надо было зарабатывать, помогать матери. А рядом лоботрясы, ничего не делая, получали больше его. Оказывается, поили мастера водкой (его потом посадили).
И он однажды купил в столовке стакан водки бухгалтеру. Он сказал что-то вроде – зачем ты это делаешь. В. И. ушел, а водку-то он всё же выпил. “С тех пор всякое понаделано, а иногда проснёшься ночью и покраснеешь”.
Ставили лесопилку на кладбище, копали котлован, выкидывали кости покойников. Руководили, конечно, евреи.
В. И. убежден, что идут настоящие диверсии в педагогике, медицине и т. д. Что стоит хотя бы одна мелиорация.
Пусти эти деньги не в землю, а на строительство дорог, жилья – нас завалили бы зерном. А теперь столько будет затоплено, будет Вологда пить свое же говно.
Госплан с его тысячами человек – система никуда не годная. Сунь какая-то девчонка бумажку на неделю-вторую позже, придержи её – и вся страна год сидит без мыла и т. п.
Анюта сегодня на линейке (пионерск.) рассказывала, что двое ребятишек, слушая бесконечные выступления, упали в обморок.
Ввели "зимнее" время, отвели стрелки на час назад. В. И.: “А почему не на два, не на день, не на год?”

2 окт.
Долго смотрели телевизионную передачу "Сегодня вечером". В. И. возмущен этим духовным развратом. Конечно, это дело еврейства. Он сам видел их сборища в Гагре. А летом вся эта заразная элита Москвы расползается по Союзу. Все они куплены, все на крючке.
"Сейчас настоящий художник должен работать молча, а то и доделать не дадут".
Рассказывал, как его, предварительно напоив, избил один еврей-актер из нашего театра. А на утро, думая, что В. И. ничего не помнит, позвонил ему, как ни в чем ни бывало.
А я про себя решил, что с вином надо совсем кончать. Сколько разных неприятностей (которых врагу не пожелал бы) от него. Думаю найти потом силы и сказать ему о своём решении. Таким образом его сила сольётся с моей. Изменить слову, данному ему, я не смогу.
Играли в шахматы с азартом. Я слишком увлекаюсь атакой и забываю о защите. Сдал В. И. две партии, к его великому удовольствию.
Приходил А. Романов, принес домашних пирогов, уплели за ужином с удовольствием. Ай да Анастасия Александровна!

3 окт. 83 г.
Сегодня переоборудовали палату В. И. Телевизор поставили на холодильник и таким образом освободили письменный стол. Все разговоры вокруг болезни, всё это меня угнетает. Ужинать я не пошёл.
Вечером впервые видел В. И. что называется "в сердцах". Он утверждает, что надо ходить и пробивать свои вещи. Бранил меня, что не разбираюсь в правительственных перемещениях – почему убрали Черненко?! "Я сам писал письма и Тяжельникову и Викулову и в Лит. Россию (в последние – чтоб вывели из состава редколлегии). Ответов нет, но пишу. Вот поставили без моего согласия кино по "Д. Споку", Райкин читает мои бухтины, но нет на сволочей управы. Как-так Райкин – лауреат Ленинской премии и т. д. А дело уголовное".

4 окт.
"Я бросил курить сразу, посвятив этому целый месяц. Надо, чтобы в это время не было ни ссор семейных, ни даже работы. Главное – выдержать два месяца, а потом и производительность труда повысится, знаю по себе. Знаю, что это трудно, но ставить себя в искусственное положение (поехать туда где нет курева – а где его нет?) не стоит".
Попробуем.
Уговорил меня лечить зубы (дергать). Но врача, к которому записались не было. Говорит, что настроение (с новыми зубами) улучшится наполовину, приводил в пример беззубого Бальзака и т. д. У самого В. И. тоже вставные челюсти. Он угадывает – я боюсь стоматологов. Сыграли три партии, две я сдал, одна – ничья. В. И. вначале зевнул королеву.
Приходили Коротаев и Шириков, Коротаев, как везде деловой. "Надо бы и мне провериться", - сказало его августейшее здоровье.

5 окт.
Сегодня приходил А. Рачков. Неприятно, что я потерял свою рукопись. В. И. собирается писать предисловие Фирсову, а сам не хочет, хотя рукопись нравится. Говорили о Дружининском, у него мнение резко отрицательное, как к человеку. По его наущению сходил к зубному. Сыграли две партии – первую вничью, вторую я сдал. Отношения все более дружеские, чему я рад. Написал письмо Саше Швецову с мнением В. И. о его книге.

6 окт.
В. И. рассказывал о зарубежных впечатлениях. "Нигде нет такого плохого телевидения, как у нас. Везде есть много интересных документальных программ. У нас же, если идет комбайн, то сыплет зерно в кузов машины, а то в программе "Время" выступает посол. Программа эта вообще выродилась. Составляется неинтересно, заранее.
Говорил о бесправии автора нашего за рубежом. ВООАП представляет только иудеев, из которых две трети я и не слыхал. Трифонову, например, в Швеции заплатили большие деньги за лекцию в университете и интервью в сельскохоз. газете. В. И. за то же самое не заплатили ни гроша. Международный сионизм в действии.
Деньги: за рассказ "Чок – получок", переведенный в Японии, был договор на 100 долларов. На руки же получил – 26 долларов, и в переводе на нашу валюту – фига. За зарубежную книгу в "Березке" можно купить лишь костюм.
У нас переиздания, новое не печатают: все просят и заворачивают обратно: "Наш современник", "Крестьянка" и т.д. А переиздание – 20 листов "Лада" у нас по 130 руб. лист. Между тем перепечатка (двойная) каждой страницы 80 копеек. Т. е. перепечатать "Кануны" – 400 руб. А все толкуют о повышении гонорара.
Завтра он идет домой, очень любит Аннушку и меня расспрашивает о дочке. Сыграли три партии – две я выиграл (нахрапом), одну сдал – безнадежно. Ели черничное варенье и сладкий пирог (он терпеть не может сладкое, а жена, мол, удивляется).
Написано им предисловие к Фирсову. "Получилось наукообразно, самому не нравится".

8 окт.
Говорили с В. И. о семье. "Один ребенок в семье – это разврат. Это игрушка для взрослых. Мужик может пить, баба ходить на собрания. Таким образом вырождается нация. Японцев уже больше чем нас (120 млн.). Окраины наши кишат людьми, а в центре их нет. Нельзя найти не только секретаря (а он его ищет), но даже няньки. В Вологде один Гура (компрадорская буржуазия) держал домработницу. Москва (как и Вологда) полна пенсионеров, некому работать. В Вологде из 75 тыс. работающих 30 т. живут в общежитиях. Квартир не строят, хотя квадратный метр общаги дороже квадратного метра квартиры. В Череповце около тысячи семей живут так: она в женском, он в мужском общежитии. Откуда же быть приросту населения, зачем говорить о демографическом кризисе, если на это направлена вся политика. Детсад, школа, армия, общага, вербовка – дожил до седых волос – и богадельня".
Предлагал ему в секретари В. Ельтипифорова. "Нет, он сам литератор, мне нужен неизвестный совершенно человек, который бы делал выписки в архивах и т. д."
Очень огорчен, что не мог дозвониться до матери. Сказал, что посмотрит мои стихи при выписке.

10 окт.
Сегодня у В. И. трудный день. Промывали желудок. "Но это все же лучше, чем сидеть на партсобрании". Читает В. Ф. Булгакова "О Толстом". Настаивает, чтоб печатался в Москве. "Я бы принял в Союз сразу человек пять, Драчева и прочих".
Интересовался Кучмидой, Груздевой и прочими. Звонили Багрову вечером. Новый секретарь И. Королёв. Были у него Ольга Сергеевна и Аня.
Хвалит меня, что лечу зубы. Я проиграл две партии в шахматы. Он готовится выписаться в пятницу.

11 окт.
"Никак не пойму, почему люди пишут в газету? Ведь её делают такие же люди, как и они. Неужели они думают, что Петя Непряхин (обзор писем) умнее их? Особенно гнусно выглядит, когда люди пишут под рубрику "о самом личном". Я ведь на такие темы, как взаимоотношения мужа и жены даже с самыми близкими не могу говорить. Газета же специально провоцирует на это. Конечно, можно бы было, обмозговав хорошенько, написать на эту тему такую газетную статью, что придут тысячи откликов. Но зачем?
А всё идет от древнего уважения к печатному слову, от Святого писания, где каждое слово – истина в высшем смысле. Да и плохие книги начали издавать сравнительно недавно. Были Пушкин, Державин, а Щербина же не издавался. Сейчас же загляни в любой газетный киоск – сколько журналов, сколько всякого хлама!"

12 окт.
Сегодня В. И. поздравил меня с днем рождения и подарил "Лад". "Пиши, не щадя сердца".
Приходили В. Оботуров, В. Шириков, Б. Чулков, В. Елесин, А. Грязев, А. Рачков. Говорили об истории литературы, о масонах, убивших Пушкина, о декабристах, о "Памяти" Чивилихин (В. И. не нравится самореклама этой книги). "Аринин пишет худ. произв. о Пушкине. Немыслимая глупость. Надо же в таком случае быть равным Пушкину".
Говорил о значении документа в прозе. "Собирайте их, пока не поздно, пишите". (Рассказ Рачкова о могилах бабки и деда в Устье). Он очень многое знает. По В. И. очень важно "разбудить" человека.

14 окт.
Вчера приходили С. Торопов и О. Кононенко. Снимали нас. В. И. недоволен. Я его не предупредил, а предупреди, так и вовсе снимка бы не было. Сегодня нас возможно выпишут. У него – если не будет температуры, у меня – если хор. кардиограмма. Но как быть с зубами? Слово-то дал!
Играли в шахматы. "Я больше не хочу заниматься литературой, пока снова не захочу. Не хочу даже говорить о ней”. Хвалит повесть Р. Балакшина "Брат отца". Повесть, действительно, хорошая.





Норинская ссылка – в гости к Бродскому


Норинская ссылка – в гости к Бродскому

… В пятом часу хмурого утра я вышел на перрон Вологодского вокзала к поезду «Москва – Архангельск». И первый вагон его был с зарешёченными окнами, на подножке стоял офицер или прапорщик, в сумерках не разглядишь… Видел же и раньше я это не раз, но почему-то именно сейчас задело. Годы, десятилетия везут и везут зарешёченные вагоны людей в северном направлении… Сотни, тысячи, сотни тысяч людей… «Кому озеро Лача, а мне море плача!», - вспомнился аж Даниил Заточник. Да ведь и человека, «в гости» к которому еду, тоже везли из Вологодской пересылки в Архангельскую скорее всего этим же поездом в подобном же вагоне, не просто же это слова: «Я входил вместо дикого зверя в клетку…»

И все три часа до Коноши я дремал и думал сквозь дрёму, и о людях в первом вагоне (да, они преступники, но они – люди), и о поэте…

На вокзале Коноши меня встречает Надежда Ильинична Гневашева, сотрудница Коношской районной библиотеки. И пока мы идём над путями и составами по мосту-путепроводу, самое время объяснить читателю, что я делал в Коноше…

Общественная организация «Открытая библиотека» пригласила меня пожить в «арт-резиденции» «Норинская: добровольная ссылка». («Арт-резиденцию» я бы назвал «творческой дачей»). Честно сказать – не много я знал до этой поездки и о Коноше, и о Норинской… Коноша – станционный посёлок, довольно крупный, «столица» района Архангельской области. Норинская – деревня в 23 километрах от Коноши, в которой с апреля 1964 года по октябрь 1965 года отбывал ссылку поэт-«тунеядец», будущий Нобелевский лауреат Иосиф Бродский…

Мы уже идём по улице посёлка, по сторонам обычные двухэтажные барачного типа дома и новые кирпичные. Обычный железнодорожный посёлок, возникший при строительстве Северной железной дороги в самом конце 19 века. И как у всякого обычного посёлка или человека, у Коноши своя судьба и своя история, делающие его интересным и ни на кого не похожим.

То и дело попадаются дома так или иначе связанные с Бродским: здание суда, в котором его судили и дали 15 суток то ли за отказ от работы, то ли за опоздание из отпуска; милиция, в которой отмечался периодически, как положено ссыльному; здание библиотеки, в которую был записан; редакция газеты, в которой публиковались его стихи… Деревянный дом (напоминающий мне дом, в котором я жил в Вологде в детстве) – бывший комбинат бытового обслуживания, в котором Бродский уже в конце своей ссылки работал фотографом, а сейчас в этом бывшем комбинате из всех услуг предлагают лишь могильные памятники (уж простите за невольный мрачный юмор). Невольно напрашивается символизм – производства когда-то бывшие и процветавшие в Коноше – умерли или умирают, осталась лишь железная дорога-кормилица, да, может, ещё что-то. Молодёжь, конечно же уезжает по окончании школы в Питер, Москву, Архангельск, Вологду… Пусть бы она уезжала – было бы к чему вернуться…

Впрочем, сейчас я пытаюсь коротко рассказать о том, что узнал из семи (!) экскурсий, именно столько их по условиям договора провели для меня… Поэтому я остановлюсь здесь и лишь скажу спасибо сотрудницам районного музея, районной библиотеки, дома-музея Бродского, всем, кто так тепло принимали меня…

О Коноше, можно написать не очерк, а целую книгу, что и делают местные писатели-краеведы; о деревне Норинской (она же Норенская) – тоже, пребывание в ней Бродского лишь эпизод (но яркий) в её многовековой истории. Ну а уж о Бродском в Норинской, о Бродском в Коноше и вообще о Бродском написаны уже десятки книг… За подробностями к книгам и отсылаю, а сам продолжаю рассказ о том, что я успел увидеть, узнать, понять …

Барачного типа двухэтажный дом, у крыльца – Бродский во весь рост и скамейка с надписью: «Северный край, укрой…»

Библиотека имени Иосифа Бродского. Снаружи она неказиста, а внутри особенно в том «пространстве», что касается Бродского – всё современное, стильное… Тут увидел я впервые книжку Владимира Бондаренко из серии ЖЗЛ «Иосиф Бродский – русский поэт» (позже в Норинской я успел прочитать и эту книгу, и ещё несколько)… Книги, портреты, электронные страницы – вся жизнь поэта, и особенно полтора года его жизни в Коноше и Норинской сконцентрирована здесь на 20 квадратных метрах… Здесь побывали все ныне живые друзья Бродского, все исследователи его творчества…

А я не друг, и не исследователь… И зная, что кто-нибудь да скажет: «От Рубцова-то да к Бродскому» (и сказали!), я не раздумывая долго, собрался и поехал… Даже зная, что и многие друзья – не скажут, но подумают… Поехал. Потому что помню, как в армии, в 1987 году впервые увидел статью с названием «Я всегда ощущал себя свободным…» и имя Бродского (в том году ему Нобелевку дали). Не помню, что там было в статье, но те слова про свободу (услышанные в армейской несвободе), они с тех пор всегда со мной, и я могу повторить: «Я всегда ощущаю себя свободным…» Потом уже, позже, попала в руки книга «Бог сохраняет всё…», и я понял, что в целом – нет, не близок. Но… И сейчас когда читаю строчки: «… бросил страну, что меня вскормила, из забывших меня можно составить город…» - мурашки бегут по спине. Не дай Бог никому такого одиночества! А ему Бог дал… И дальше шепчу же: «… что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность». Воистину: «Бог сохраняет всё, особенно слова прощенья и любви…»

Но мы с Надеждой Ильиничной снова идём по улицам мимо тех же домов… Вот сюда, редактору районной газеты «Призыв» он принёс стихотворение «Тракторы на рассвете», и оно было напечатано, а затем и ещё одно - «Осеннее». Взяла на себя такую смелость редактор газеты С. И. Ерёмина – дать слово административно высланному, стихи которого то и дело звучат в передачах западных радиостанций. И это были первые «взрослые» публикации Бродского в СССР, до того были лишь детские стихи в журнале «Костёр».

Ну, пусть здесь и будет это стихотворение Бродского. Вот что писал он, прожив уже год с лишним в деревне…

Тракторы на рассвете

Тракторы просыпаются с петухами,
Петухи просыпаются с тракторами,
Вместе с двигателями и лемехами,
Тишину раскалывая топорами,
И в тумане утреннем по колено,
Рокоча, выстраиваются вдоль фронта.
Тишина разваливается, как полено,
По обе стороны горизонта.
Затопляются печи. Дым вьется прямо.
Птицы склоняются над птенцами.
Лес, как гигантская пилорама,
Облака раскраивает зубцами.
И всходит солнце, и смотрит слепо,
И лучами сонные избы косит.
И тракторы возносятся, как птицы, в небо
И плугами к солнцу поля возносят.
Это рабочее утро, утро Народа!
Трудовое утро с улыбкой древней.
Как в великую реку, глядит на людей Природа
И встает, отражаясь, от сна с деревней.
Август 1965

Это лишь одно из сотни с лишним написанных за полтора года ссылки стихотворений. Может я не прав, но, по-моему, именно ссылка сделала его истинным поэтом. Причём, соглашусь с В. Бондаренко – русским поэтом.

Мы пришли в Коношскую среднюю школу, где я встречался сразу с двумя одиннадцатыми классами… Прекрасные молодые лица… Я не помню, что я говорил (каждый раз на таких встречах я говорю о том, что беспокоит меня именно в этот момент), но внимательные глаза я видел. Что бы мы ни говорили о молодёжи – за ней всегда будущее. И я верю, что, да-да, именно светлое будущее. Светлое, как души и лица этих юношей и девушек… Говорил, конечно, и о Бродском…

…Мы уже в Коношском краеведческом музее. Надо сказать, что Коноша, как и Вельск – были землями Вологодской губернии, они и сегодня тяготеют к Вологде… В романе В. И. Белова приводятся документы крестьян Кадниковского уезда, из нынешнего Коношского района (велик был Кадниковский уезд Вологодской губернии!). И где-то ведь здесь близь Коноши погиб на строительстве Северной железной дороги дед Василия Ивановича Белова… Мир тесен, мы, люди, гораздо ближе друг к другу, чем нам иногда кажется, то и дело, как крючочки, цепляют душу знакомые имена, фамилия, названия… Первый зал музея – железная дорога. Второй зал – Великая Отечественная… Сотни солдатских писем-треугольников, оцифрованных сотрудницами музея – их подвиг… И ещё зал, посвящённый лётчикам погибшим неподалёку от Коноши – во время войны перегоняли самолет «Ил», потерпели крушение… Вспомнил, что и наш мой земляк легендарный ас Александр Клубов погиб не в бою, а при аварии. А на экране, «самолет Победы» - и его конструктор С. В. Ильюшин. Тоже наш. Ещё – зацепка…

И вот мы едем в Норинскую… Машина бодро бежит по асфальтовой дороге по краям которой, как и у нас под Вологдой – болота, да лес… Правда под Вологдой поля в основном обрабатываются (если не заглядывать чуть дальше от большой дороги), под Коношей – зарастают дурнолесьем и борщевиком. Проскакиваем пустынные «дачные» деревеньки…

И всё же «Норинская» или «Норенская»? Повсеместно – на стендах, в буклетах и книжках я вижу то одно, то другое написание. Вот переезжаем речку Норешку (значит – Норенская). Но на щите-указателе чётко написано – Норинская. Надежда Ильинична поясняет, что совсем недавно официально деревня называлась Норенская, но теперь ей вернули первоначальное (первоначальное ли? – уже сомневаюсь я) название. Для себя я развеял сомнения, увидев фотографию в доме-музее: Бродский с одним из своих многочисленных ленинградских гостей у указателя, на котором название деревни написано через «И». Он жил в Норинской, и я буду жить в Норинской. А вот Владимир Бондаренко в своей книге остановился на Норенской…

В деревне, в которой сейчас не более десятка домов, пустующих большую часть года – два дома, в которых жил Бродский. Один из них ныне дом-музей. Его директор Ольга Александровна Терёхина – дочь того смелого редактора районной газеты С. И. Ерёминой. Она и Бродского в детстве видывала.

Сначала экскурсоводы из районного музея показывают мне музей деревни Норинской… А ведь это очень здорово – «музей деревни», не лубочный, а показывающий истинную жизнь настоящей деревни… И опять лишь скажу, что о Норинской и всей Кремлевской волости, к которой она принадлежала, можно написать отдельную книгу… И вот идём к дому-музею Бродского. Дорога Коноша – Вельск проходит прямо через деревню, и надо быть осторожными, водители не слишком-то скидывают скорость в обычно пустой деревне. Идём мимо первого дома, в котором жил Иосиф – это столетний огромный крестьянский домина, сейчас один из гостевых домов (я жил в другом, меньшем по размеру). А вот и дом-музей. Здесь опять всё рассказывает о Бродском, воссоздана его комната: стол с письменной машинкой, стул, диван, кровать, приёмник…

Здесь остановлюсь, и не буду рассказывать (об этом можно прочитать в интернете и в книгах), а порассуждаю о его ссылке, о нём…

Он был осужден по «Указу о тунеядстве» весной 1964 года. Дело было полностью сфабриковано (главный «фабрикатор» этого дела некий Я. Лернер позже был осуждён за мошенничество). Дали максимум по тому указу – пять лет ссылки. В одиночной камере во время предварительного следствия («я впустил в свои сны воронёный зрачок конвоя») случился первый инфаркт (в 24-то года). А всего за его жизнь было четыре инфаркта («дважды тонул, трижды бывал распорот…»). Почти сразу же стенограмма суда над ним оказалась на Западе. За него вступились (письмами в ЦК!): Ахматова, Твардовский, Паустовский, Чуковский и т. д. Решающими для освобождения Бродского стали, видимо, выступления в его защиту иностранных знаменитостей: Сартра, Арагона, Неруды… Но это было через полтора года. А весной 1964-го он ещё ничего не знал о досрочном освобождении и ехал на все пять лет, по этапу, через Вологодскую и Архангельскую пересылки…

В апреле он появляется в Коноше, устраивается (по совету начальника милиции: «Найдите спокойное место на это время…») рабочим в совхоз «Даниловский» и поселяется деревне Норинской – отделении совхоза. Совхоз занимался откормом телят. На телятнике он и работал: корм задавал, выгребал навоз, пас. Поработал и на севе, на уборке с полей камней…

Ну какой из него работник: отправили заготавливать колья – в кровь стёр руки, отправили пасти телят – разбежались, вместо обеда – чёрствые пряники из сельповского магазина в карманах…

Над ним посмеивались, его поругивали, но его и жалели, и даже любили этого рыжего Оську-тунеядца (кажется, гораздо добрее к нему относились, чем к Рубцову в деревне, о которой тот сказал: «Здесь родина моей души»). Ему прощалось даже такое: бригадир отправляет его рубить колья, а он достаёт из кармана трёшник: «Найми кого-нибудь, я этого делать не умею». Рубцов за тот трёшник и пошёл бы колья рубить, наверное, хотя думается мне, что с топором не лучше Бродского умел обращаться. Кстати, летом того же 1964-го Рубцов сидел в своей Николе «без копья», но писал стихи, и страдал от того, что писание стихов там никто не считал за работу… Впрочем, о параллели: «Бродский – Рубцов», чуть позже.

После расконвоирования, всё это: жизнь в деревне, работу в совхозе – можно было бы воспринимать как весёлое приключение. За полтора года он четыре раза ездил в отпуск в Ленинград. Почти постоянно у него в деревне жил кто-то из друзей, приезжал в гости отец, мать, любимая женщина. Каждую неделю он получал посылку или перевод, да ведь ещё и зарплату платили. А в свободное время, которого, как сам он признавался, было много – писал стихи, переводил… Да это же курорт! Отдых на творческой даче!

Да ведь не по своей воле на курорт-то попал…

И время на «курорте» не терял, написал более ста стихотворений и среди них такие, как «Мой народ», «В деревне Бог живёт не по углам…»

Впрочем, сам он очень не любил, когда драматизировали эти события, когда его представляли «диссидентом», страдальцем и т. д.

Вот что сам говорил и писал о том времени, о тех людях: «В целом это было очень плодотворное время, я много писал… Были строки, которые я вспоминаю, как некий поэтический прорыв». В другом интервью: «Если у меня и появилось ощущение природы, то это именно тогда». Ещё: «Деревня дала мне нечто, за что я всегда буду благодарен КГБ… Для меня это был огромный опыт, который в какой-то мере спас меня от судьбы городского парня». И ещё: «Мне гораздо легче было общаться с населением этой деревни, нежели с большинством своих друзей и знакомых в родном городе». Ещё: «Это был один из лучших периодов в моей жизни. Бывали и не хуже, но лучше – пожалуй, не было».

Это лишь некоторые его высказывания. Главное, конечно, в стихах. Тут самое время дать полностью знаменитое стихотворение…

Мой народ

Мой народ, не склонивший своей головы,
Мой народ, сохранивший повадку травы:
В смертный час зажимающий зёрна в горсти,
Сохранивший способность на северном камне расти.

Мой народ, терпеливый и добрый народ,
Пьющий, песни орущий, вперёд
Устремлённый, встающий — огромен и прост —
Выше звёзд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,
Осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,
Хороня́щий в себе свои муки — и твёрдый в бою,
Говорящий бесстрашно великую правду свою.

Мой народ, не просивший даров у небес,
Мой народ, ни минуты не мыслящий без
Созиданья, труда, говорящий со всеми, как друг,
И чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг.

Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!
Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.
Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.
Но услышишь её, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта — не доверчивость. Рот,
Говорящий неправду, ладонью закроет народ,
И такого на свете нигде не найти языка,
Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца — это родиной выбранный путь,
И куда ни взгляни — можно только к народу свернуть,
Раствориться, как капля, в бессчётных людских голосах,
Затеряться листком в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ — а других я не знаю суде́й,
Словно высохший куст, — самомненье отдельных людей.
Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,
Ибо не́ с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припада́ю к народу. Припада́ю к великой реке.
Пью великую речь, растворяюсь в её языке.
Припада́ю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз
Сквозь века́, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.


А вот теперь я скажу о Рубцове. Николай Рубцов и был той самой «рекой», к которой «припадал» Иосиф Бродский, тем самым «народом».

В их судьбах много общего, много пересечений. По окончании седьмого класса Рубцов едет поступать в мореходку, его не принимают. Бродский после седьмого тоже пробует поступить в мореходку (на подводника), и его тоже не принимают. Рубцов поступает в «лесной техникум», вскоре бросает его, едет в Архангельск, начинаются его скитания по северу. Бродский идёт в восьмой класс, бросает его – начинаются его скитания, смена мест работы, поездки в геологические экспедиции, в том числе и в Архангельскую область… Бродский так больше нигде и не учился официально (но преподавал потом в американском университете); Рубцов, закончив вечернюю школу уже после службы на флоте, поступил и с трудом (с постоянной угрозой отчисления, с переводом на «заочку») окончил Литературный институт.

Бродский после школы работал фрезеровщиком, кочегаром, матросом на маяке, прозектором в морге, рабочим в экспедициях. Ну и конечно, главное – он писал стихи. Думается, что в Норинской он несколько «играл роль», бравировал своим тунеядством, не верю я, что он, имея опыт работы в экспедициях, не умел пользоваться топором, например…

Рубцов был помощником кочегара на траулере, работал на заводе под Ленинградом, служил срочную на Северном флоте, затем работал на Кировском заводе в Ленинграде. В это-то время и пересекались их пути. Конечно, они были очень разные – коренной ленинградец, сын морского офицера, эстет и западник Бродский, и работяга с Кировского, детдомовец Рубцов. Но оба заметили друг друга на одном из поэтических вечеров. И хотя Рубцов несколько иронически отзывается в письме другу о выступлении Бродского, но зачем-то же записал его номер телефона в свой блокнот…

Рубцов, уже взрослым, часто бывал в Череповце, где жила его старшая сестра Галина. Бродский был в Череповце с матерью и бабушкой в эвакуации в 1942-1944 годах, т. е. в 2 – 4 года. Именно в Череповце его крестила его няня Груня. Это, между прочим, ответ тем, кто всё твердит о еврействе Бродского. Да, по крови – еврей, по вере – христианин («нет ни эллина ни иудея во Христе Иисусе»), по судьбе – русский поэт. Сам Бродский писал: «Когда я работал на заводе, даже когда сидел в тюрьме, я удивительно мало сталкивался с антисемитизмом. Сильнее всего антисемитизм проявлялся у литераторов, интеллектуалов. Вот где к национальной действительности относятся болезненно…» Это ли не ответ всем, кто говорят, что чуть ли не всякий русский мужик стихийный антисемит и «погромщик».

Много параллелей и в их поэзии (особенно если брать деревенский период Бродского). Но… Невозможно представить Рубцова эмигрантом… Это не в осуждение Бродскому: выбор у него был небольшой – «горячие дни» (это мог быть и арест и помещение в психушку, где он уже бывал), обещанные сотрудниками КГБ или отъезд на Запад… У кого повернётся язык осудить?

«Расстаёмся на веки с тобой, дружок, нарисуй на бумаге простой кружок, это буду я – ничего внутри… Посмотри на меня и потом сотри». Чтобы написать такие строчки, что же надо пережить… В 1972 году, уехать в Америку – это даже страшнее, чем умереть. Жив, а уже никогда не увидишь всё и всех, кого оставляешь. Его родителей так и не выпустили к нему ни разу…

Впрочем, Рубцов к тому времени уже умер… Слышал ли Бродский о его смерти в 1971 году. Наверное. Друзей-приятелей у Рубцова в Ленинграде оставалось много, они же были и знакомыми Бродского…

Вот ещё говорят, мол, Рубцов написал «я умру в крещенские морозы», так и вышло – значит, он истинный поэт. А вот Бродский сказал: «На Васильевский остров я приду умирать», а умер в Нью-Йорке, поэтому – какой же он поэт… А мне, кажется, что это, мягко говоря, не честно упрекать человека, что он умер там, где он умер. Откуда знать нам, куда летит душа, покидая тело?.. Николай Михайлович, между прочим, написал когда-то отчаянные «частушечные» строчки: «Наше дело правое, наши карты козыри, наша смерть, наверное, на Телецком озере!» А погиб в вологодской квартире… Так что ж?.. Велика тайна смерти, и не надо бы лезть в эту тайну с земными нашими мерками, с желанием и тут-то задеть, принизить…

Многие вспоминают, что Рубцов иногда не стеснялся называть сам себя гением… О Бродском вспоминала почтальон в Норинской: «Пришёл на почту да вдруг и говорит: «Я вам не просто так, вы обо мне ещё услышите!» «Кто о тебе, тунеядце, услышит», - думала в ответ почтальонка. Рубцов, не поступи он в литинститут, не имей потом корочки члена Союза, тоже ведь вполне мог попасть под тот «указ о тунеядстве»…

Не разделять нам надо поэтов, а любить, кого любится – Рубцова ли, Бродского ли (да ведь есть и другие у поэты) да радоваться, что есть они у нас…

Но вернусь в свою Норинскую ссылку. После дома-музея я наконец-то попал в руки моих «хозяев» - Анатолия и Елены Мальцевых, которым принадлежат оба гостевых дома в Норинской. Я жил в маленьком и уютом доме (доме бабушки Анатолия), рядом с музеем. И жилось мне в нём хорошо и спокойно. Печка, кровать, стол, простая и вкусная еда – что ещё нужно-то? А для работы: книги, музей в десяти шагах, вечером – одиночество и покой… Мне хорошо работалось там – читалось и писалось. Я благодарен Анатолию и Елене за их ненавязчивую заботу и внимание.

… Вечером уехали в город музейщики, уехали, натопив печь и накормив меня, Мальцевы, и я остался один в домике на краю пустой деревни. Шелестел по крыше бесконечный дождь. С шипением, обдавая комнату мгновенным светом, изредка проносились по дороге машины. И было в этом одиночестве что-то нереальное и давно ожидаемое, и давнее, забытое. Сладкой тоской наполнилось сердце моё… Впрочем, эта тоска совсем не мешала мне читать материалы «дела Бродского» и книгу Владимира Бондаренко… Вдруг представилось ярко, будто наяву – бредёт по обочине в «контору» получать наряд на работу рыжий парень в джинсах и свитере (в 64-ом-то году!)… А это я уже спал… И то стучал колёсами и качался вагон поезда, то раздавался голос Надежды Ильиничны: «А в этом доме он тоже бывал…» То брёл я, двадцатидвухлетний, по какой-то из линий Васильевского острова…

Второй день в Норинской был насыщенный. С утра я, как положено «резиденту», работал в музее (Ольга Александровна приехала утром и открыла его). Потом нахлынули участники поэтического фестиваля «Поэтическая картошка в Норинской».

Я познакомился с учредителем некоммерческого партнёрства «Норинская» Любовью Николаевной Чеплагиной (она же и главный редактор нынешней районной газеты «Коношский курьер») и с управляющим партнёром НП «Норинская» Антоном Чеплагиным. От них и узнал, как не просто создавался музей, как появилась идея арт-резиденции «Норинская – добровольная ссылка».

Как это обычно бывает – энтузиасты своей неугомонностью пробили чиновничий панцирь, сумели заинтересовать губернатора области, и дом, находившийся уже почти в руинированном состоянии восстановили, и появился музей, и получен грант на «арт-резиденцию». Теперь уже можно не сомневаться – дом-музей будет жить и развиваться, в Норинскую уже едут люди со всей России и из-за границы и будут ехать ещё и ещё… А ведь могло всего этого и не случиться…

Была в этот день и копка картошки (Бродский, уезжая, обещал хозяйке вернуться и помочь выкопать картошку, но конечно не вернулся, и вот участники фестиваля выполняют его обещание). Была и печеная картошка. Были и стихи: соревнование в чтении стихов Бродского и собственных между командами из местных школ и литобъединений. Был обед от Мальцевых для всех участников фестиваля с рыжиками, груздями, картошкой и смородиновым чаем и ещё чем-то очень вкусным, деревенским…

А потом был насыщенный мероприятиями вечер в Коноше (моим «сопровождающим» вновь была Надежда Ильинична Гневашева).

В Коноше в детской библиотеке меня ждала выставка рисунков коношских ребят – участников конкурса журнала «Костёр», посвященного 80-летию журнала (напомню – в нём состоялись самые первые официальные публикации Бродского). Потом, в уже знакомой районной библиотеке, состоялось открытие выставки художника Александра Дудорова (первого «резидента» «Норинской сылки»), местного уроженца давно живущего в Санкт-Петербурге, участника выставок аж в Нью-Йорке. Ну и уж, как говорится «на верхосытку» - спектакль Петербургского театра оперетты в доме культуры. Столь тесное культурное сотрудничество Коноши и Санкт-Петербурга стало возможным тоже благодаря имени Бродского, конечно же…

В сумерках, под непрекращающимся дождём привезли меня в Норинскую. Мигнули фары, я остался один. Печка была тёплая, ужин на столе… Тут же книги и блокнот… Быть одному в деревенском доме, слышать абсолютную древнюю тишину, видеть кромешную тьму за окошком – это, согласитесь, хорошо. По дороге пролетела, осветив окно моей избушки, машина, и я снова взялся (скажу «высоким штилем») за перо… И, честное слово, я старался, чтобы путь от сердца до кончика пера был как можно короче…

И утром я был один… Я не торопясь позавтракал, обулся в привезённые для меня заботливыми Мальцевыми резиновые сапоги, накинул фуфайку и пошёл к недалёкому роднику (дорогу мне вчера указали). С большака свернул на тропу. Тут заброшенная силосная яма – свидетельство былой совхозной жизни, тут где-то был и телятник, в котором совершал свои «трудовые подвиги» Иосиф Бродский… Под сосной переспелые маслята, кустовые заросли… Тропка скользит под ногами и выводит меня к роднику, дающему начало ручью, который, наверняка впадает в одну из речек бассейна Северной Двины (где-то неподалёку от Коноши берёт начала и Кубена), и значит я опять на родном берегу – из ручья в речку, из речки в реку я мог бы добраться и до родной Вологды, и, например, до рубцовской Николы…

Я пью чистейшую родниковую воду… Возвращаюсь в деревню и иду по дороге к кладбищу. По краям этой дороги есть старые дома, даже старинные – высокие, тёмные, с закрытыми ставнями окнами, с упавшими дворами… Останки великой Русской цивилизации, к которой успел прикоснуться Иосиф Бродский.

Кладбище на холме, между сосен – могилы, кресты и памятники. Здесь застаёт меня дождик, и я стою под сосной и читаю фамилии, в основном, уже знакомые по рассказам экскурсоводов и подписям к старым фотографиям: Ждановы, Богачёвы, Пестеревы… Хозяева обоих домов, в которых жил Бродский были как раз Пестеревы… По каким краям разметало потомков, этих людей, упокоившихся на родном холме?.. Да, Норинская, благодаря имени Бродского (как, например, Тимониха благодаря имени Белова), будет жить дачно-музейной жизнью… А десятки, сотни, тысячи других русских деревень?..

Я вернулся в дом, и здесь встретили меня Анатолий и Елена… Я вот думаю: легко сказать – «гостевой дом», а сколько труда и забот в этот дом вложить надо (так что, пожелаю-ка я вам, дорогие Мальцевы, терпения и удачи).

И совсем уже сказочное продолжение дня – Анатолий берёт свою двустволку, и мы идём к недалёкому лабазу, туда, где на окрайке леса и луга посеяна полоса овса. И следы кабаньи и медвежьи там есть… Жаль, что я не охотник (а может и хорошо это).

Вечером меня ещё ведут в гости. Оказывается, не один я ночевал в этой деревне, на другом её конце в старом и крепком доме живёт Валентина Васильевна. Одна. Дети и внуки приезжают, конечно. Блины у неё – ох вкусны! «А я днём гляжу – мужчина по деревне ходит…»

Да, было дело – ходил я по деревне Норинской…

…Последняя ночь и утро пролетели быстро. В десять под окном просигналила чёрная «Волга» (былая роскошь) районной администрации, и немногословный серьёзный водитель, между прочим, когда-то работавший в том же самом совхозе, что и Бродский, отвёз меня на вокзал Коноши.

Поезд на этот раз был Мурманский, и он уже подходил к платформе, когда вдруг появились Анатолий и Елена. И подали мне пакетик, а в нём – баночка рыжиков и баночка земляничного варенья. Последний привет мне из Норинской.

Я ехал в поезде, смотрел в окно и думал о том, что «северный край укрыл» многих, не только Бродского… Здесь и сегодня живёт мой народ «в смертный час, зажимающий зёрна в горсти…»

Вологда – Коноша – Норинская – Вологда.

Сентябрь-октябрь 2016 года.

Школьных будней яркий свет (к Дню учителя)

В канун Дня учителя размещаю здесь воспоминания Николая Михайловича Соколова. Он ветеран педагогического труда. Живёт в селе Куркине под Вологдой. С какой же любовью он вспоминает свою первую учительницу, детство… Вместе с ним и читатели вспомнят своё… дорогое и невозвратное…



Николай Соколов

Школьных будней яркий свет



«Во дни торжеств и неприметных буден

Невесть в каком году, в каком краю –

Мы добрым словом вспомнить не забудем

Учительницу первую свою!»



В трёх километрах от дворянской усадьбы Спасское-Куркино расположена деревня Мышкино, где в 50-х–60-х годах прошлого столетия проходили наши детство и юность. В то время это была красивая, чистая, уютная и ухоженная деревня. 23 дома располагались в два ряда с запада на восток, передние окна смотрели друг на друга. Между рядами домов находился огромный луг, который весной и летом благоухал разнотравьем и цветами: ромашками, колокольчиками, одуванчиками. Лёгкий ветерок разносил их аромат по деревне, проникал в открытые окна домов. И траву, и цветы старались не мять и не рвать, так как они во время сенокоса скашивались, сушились и зимой шли на корм скоту.

Летом и зимой вся территория внутри деревни была изрезана извилистыми тропинками от избы к избе и к большой общей тропе, ведущей к ближайшему населённому пункту Меглеево.

В Меглееве находилась конюшня с двумя десятками лошадей и телятник, где содержалось около сотни голов крупного рогатого скота. Был продовольственный магазин, куда из Куркина привозили хлеб, сахар, муку и всё самое необходимое. Именно там и покупали продукты жители окрестных деревень, в том числе и нашей. Каждый день вереницы женщин, чаще всего с детьми, которые ещё не ходили в школу, отправлялись за покупками. Поход занимал много времени, ибо в магазине первыми всегда были жители Меглеева. Они занимали очередь задолго до открытия, благо жили все в одном большом доме некогда барской усадьбы. (Это был большой, добротный, крепкий, двухэтажный особняк, построенный из брёвен очень большого диаметра).

В этой деревне в 1957 году и начались наши школьные годы. Меглеевскую начальную школу посещали дети не только из Меглеева и Мышкина, но и из других близлежащих деревень: Ожегова, Копылова, Илатова. В те далекие годы учителем работала Капитолина Алексеевна Колобова (затем Смирнова). Мышкинские ребята знали её немного лучше, чем другие дети, так как Капитолина Алексеевна жила в нашей деревне у пенсионерки Анюты Вересовой. Мы встречались с ней не только в учебные дни, но и в каникулы, и в выходные. Она приглашала нас даже к себе в гости, и мы с удовольствием принимали эти приглашения. Без конфет Капитолина Алексеевна нас никогда не отпускала. Спустя несколько лет К. А. Смирнова вышла замуж за учителя Куркинской семилетней школы П. А. Смирнова и переехала в деревню Копылово.

Она была очень видная женщина, отличалась тактичностью, умением слушать, говорить, дать совет. Всегда была строго, но красиво одета. Запомнилось её необычного покроя демисезонное пальто, большой меховой воротник зимнего пальто, необычной формы шляпы, кожаная зимняя обувь. Валенки и тёплый пуховый платок Капитолина Алексеевна надевала только в сильные морозы. В школе она обычно была в однотонных, неярких цветов, но очень красивых костюмах.

Школа представляла собой обычную деревенскую избу, в одной из комнат которой размещались два класса, первый и второй. В других комнатах жили работники фермы с семьями. В школе обучалось 19 человек: шесть первоклассников, сидевших в правом ряду, и тринадцать второклассников, их ряд располагался слева, рядом с окнами. Впереди на ножках стояла доска, которая делила класс на две части. За доской на стене висел портрет Ленина со словами «Учиться, учиться и учиться!» В этой же части класса у стены стоял шкаф, где хранились аккуратно разложенные книжки, ручки, чернильницы, простые и цветные карандаши, краски и кисточки. Здесь же были разнообразные учебные таблицы, разрезная азбука, принадлежности для труда, мячи разных размеров. В правом углу находился умывальник с полотенцем, и на табуретке стоял бачок с питьевой водой. Вешалка для верхней одежды находилась там же. А рядом была входная дверь. У задней стены класса на скамейках стояло много комнатных цветов. Из технических средств обучения был патефон, которому отвели самое видное и почетное место в шкафу. В фонотеке имелось несколько записей с патриотическими и гражданскими песнями, одна из которых до сих пор вспоминается.


«С одним желаньем, с думою одною,

Со всех концов родной своей земли

Мы собралися дружною семьею,

Мы все учиться мастерству пришли.

Пройдут года, настанут дни такие,

Когда советский трудовой народ

Вот эти руки, руки молодые

Руками золотыми назовёт».


Именно эта песня звучала после уроков чаще других. Ещё об одном средстве обучения хочется сказать особо. Это большая физическая карта СССР, висевшая сбоку от учеников на стене. Нас удивляли огромные размеры нашей страны – Союза Советских Социалистических Республик, удивляли названия незнакомых городов, длина рек и высота гор.

Каждый день в любую погоду пятеро учеников: Саша, Володя, Коля Соколовы, Витя Сорокин и Стасик Жуков выходили из своих домов, ожидали друг друга на краю деревни и вереницей с портфелями за спиной шагали в школу. Широкая, чистая тропинка тянулась по лугу через Малый и Большой ручьи, оставляя позади слева лесок под названиями Ренда и вела к Меглееву. Это в полутора километрах от Мышкина. Иногда нам приходилось идти вместе с нашей учительницей. Обычно она замыкала цепочку, присматривая за нами. Но зимой, после сильного ночного снегопада, Капитолина Алексеевна выходила из дома раньше и торила дорогу. По её следам нам было легче идти до школы.

По пути учительница обращала наше внимание на изменения в погоде, в природе, в занятиях людей, в поведении птиц и животных. В утренние часы поздней осенью и зимой, мы смотрели в тёмное небо со множеством ещё не погасших звёзд. Тогда и удалось нам впервые увидеть Большую медведицу. Было интересно слушать нашу наставницу на таких «уроках», зная, что опросов и оценок не будет. А зимой на том пути мы учились распознавать следы диких зверей: белок, зайцев, куниц, лис.

Добравшись до школы и зайдя в класс, мы оказывались в уюте и тепле: это техничка Тамара Николаевна Корелина уже истопила печку-столбянку и проветрила класс. Она встречала нас у дверей, помогала нам раздеваться, звала к печке погреться, следила за тем, чтобы мы не обожгли руки. После второго урока, на большой перемене, она приносила ароматный чай, который заваривала, добавляя местные душистые травы, и разливала его по стаканам. Ученики относились к ней так же уважительно, как и к Капитолине Алексеевне.

Так как я был шестым учеником в семье, то многое брал от своих старших братьев и сестёр во время подготовки ими домашних заданий. Поэтому на уроках, когда учитель работал с другим классом (а мы, напомню, сидели в одной классной комнате), мне трудно было сдержаться, если задание, данное учителем, ставило старших учеников в тупик.

Вот один небольшой пример.

Учительница попросила назвать нечётные числа от 11 до 20. Один из второклассников, дойдя до числа 15, задумался. И, конечно, я, первоклассник, громко пришёл на помощь. Видимо, не поверив мне, второклассник продолжал молчать. Я же выкрикивал это число, пока учительница не прервала меня. Наказание последовало незамедлительно: несколько минут я должен был стоять у парты…

После уроков мы оставались в классе, читали вслух рассказы из детских книжек и обсуждали их. Часто, обступая учительский стол, наблюдали, как Капитолина Алексеевна проверяла наши тетради, исправляла ошибки красными чернилами и выставляла отметки. Однажды, делая запись в тетради одного ученика, что-то вроде «пиши аккуратнее», Капитолина Алексеевна ошиблась. Я тогда впервые подумал о том, что и учитель, оказывается, тоже может ошибаться.

В весеннее и осеннее время мы ходили на экскурсии в сад бывшей помещичьей усадьбы, где знакомились с видами деревьев, кустарников, трав. Там же делали первые попытки распознать птиц по их пению: жаворонков, соловьев, скворцов, чибисов, дроздов. Зимой в этом же парке под стук дятлов развешивали кормушки, любуясь лучами восходящего солнца, освещавшего покрытые густым инеем ветви деревьев. Попутно наша учительница объясняла, как образуется иней и почему на солнце он так блестит и светится, «словно лампочки из дорого стекла». Именно такое сравнение она использовала.

К «красным дням» календаря готовили утренники с песнями, стихами и сценками. Стихотворение, которое я рассказывал на новогодней ёлке, помнится до сих пор:


«Снежок порхает, кружится, на улице бело.

И превратились лужицы в прозрачное стекло.

В саду, где пели зяблики, сегодня посмотри,

Как розовые яблоки, на ветках снегири».


После уроков гостями бывали медицинские работники с беседами о правилах личной гигиены, необходимости мыть фрукты перед едой, даже если они росли на своём участке. Работниками медицинского пункта в Куркине в то время были Н. П. Калинина и Л. И. Голова.

Капитолина Алексеевна привила мне любовь к рисованию. Рисовали, в основном, пейзажи: осенние, зимние, весенние. Именно тогда я получил самые первые уроки по изобразительному искусству: точка схода, линия горизонта, свет, тень. Учительница всегда демонстрировала мои творения, пронося работы по рядам, и это мне очень нравилось. А когда в конце учебного года она попросила мой альбом с рисунками оставить в школе на память, радости моей не было предела. Спустя годы, когда закрывалась Меглеевская школа, мне удалось, вернуть альбом. Жаль, что при нескольких переездах альбом был утерян.

Всю жизнь К. А. Смирнова отдала детям. После закрытия Меглеевской начальной школы она продолжала работать в Куркинской средней школе.

Прошло почти 60 лет, но отчетливо помнится очень многое из наших школьных будней, настолько яркий след в них оставила первая учительница Капитолина Алексеевна Смирнова.

Часть её учеников 1957/58 учебного года, с которыми я в то время постигал азы науки, посвятили свою жизнь родному селу и хозяйству: Василий Николаев и Александр Соколов работали в автопарке ОПХ «Куркино»; Макарова (Бутенина) Татьяна и Соколов Владимир – медицинские работники, всю жизнь отдали этой благородной профессии; Гуляев Алексей, выпускник мехфака ВМИ, долгое время также работал в родном селе. Все они и сейчас проживают в Куркине, находятся на заслуженном отдыхе, ведут свои домашние хозяйства, воспитывают внуков. Встречаясь на улицах села, мы непременно вспоминаем нашу маленькую деревянную школу, свои родные деревни Меглеево, Мышкино, Ожегово, Копылово. Там кипела жизнь, гуляли дети, из полей доносился шум работавшей техники, паслись стада домашних животных. Ныне от некоторых из них остались лишь названия. Другие чуть-чуть оживают только в дачный сезон.

Сохранить дом Цветаевой в Соколе – долг памяти

Сохранить дом Цветаевой в Соколе – долг памяти
Второй год подряд в городе Соколе, в сорока километрах на север от Вологды, на высоком берегу реки Сухоны, рядом с цехами знаменитого Сухонского целлюлозно-бумажного комбината загорается Цветаевский костёр… Не случайно. Семья, оставившая глубокий след в культуре России, напрямую связана с этим городком.
Сокольскими журналистами-краеведами установлен адрес, а по этому адресу найден дом, в котором с сентября 1947 года в течение 18 месяцев (до нового ареста) жила Анастасия Ивановна Цветаева.
Большой очерк кандидата филологических наук Елены Титовой «Судьба Цветаевых. Вологодские штрихи» можно прочить в № 2 за 2015 год журнала «Вологодский лад». Здесь же лишь скажу, что в 1947 году, по окончании десятилетнего лагерного срока, Анастасия Ивановна Цветаева едет в Вологду и далее в Сокол, а если точнее – в посёлок Печаткино под Соколом. Дело в том, что её сын Андрей Борисович Трухачёв в 1943 году (до этого также отбывший пятилетний срок) был направлен на строительство цехов завода им. Свердлова (ныне Сухонский ЦБК), в Печаткино под Соколом. С женой и её сыном от первого брака он жил в квартире двухэтажного деревянного дома на улице Фрунзе, рядом с заводом.
Официально их брак был зарегистрирован 14 октября 1947 года, когда Анастасия Ивановна уже приехала к ним. И там же вскоре, в конце октября, появилась на свет её внучка Маргарита (имя дала Анастасия Ивановна).
Квартира была хорошая, просторная: с гостиной, с двумя раздельными комнатами, кухней; в семье сына – мир и любовь, лагерный ужас – позади (и ещё ничто не предвещало нового ареста)… Наверное, эти месяцы в посёлке под Вологдой были одними из самых счастливых в жизни Анастасии Цветаевой.
И вот в 2015 году дом найден. Он был ещё жилой, но уже в аварийном состоянии. Тогда в нём побывала и приезжавшая из Москвы младшая внучка А. И. Цветаевой – Ольга Андреевна Трухачёва. Тогда же состоялся и первый Цветаевский костёр…
Приведу слова из упоминавшегося очерка Елены Титовой: «Сегодня, бывая в Печаткино, видя, как разрушаются деревянные строения, и слушая рассказы жильцов о прошлом, невольно вспоминаю строки Марины Цветаевой:
Будет скоро мир тот погублен,
Погляди на него тайком,
Пока тополь ещё не срублен
И не продан ещё наш дом.
Старые тополя на улице Фрунзе уже спилены. Дом не продадут – он определён под снос… Дом, в котором Анастасия Ивановна Цветаева и семья его сына, открывавшего историю Сухонского ЦБК, пережили столь многое: и трудности, и счастье, и радость встреч, и горе разлуки, и страх неизвестности, и надежду… Дом, в котором хранилась рукопись лагерного романа, потрясающего сегодня не меньше, чем «Колымские рассказы» В. Шаламова. Дом, в котором велись разговоры об архиве Марины Цветаевой, о будущих публикациях её произведений, о её поездке в Елабугу…
Нельзя выкорчевать память. Вместе с ней мы выкорчёвываем самих себя из жизни настоящей – из той жизни, которая единственно настоящая. Если нет памяти о прошлом, нет того, что помогает ей, оживляет её, нет и никакого великого будущего, а есть лишь движение вспять, к худшему из того, что было».
Так было. Так писала Елена Титова год назад. И вот мы, вологжане и сокольчане, и даже руководители Цветаевских музеев из Павлодара и Александрова под руководством всё той же неутомимой Елены Титовой едем в район города Сокола – Печаткино, к тому самому дому. Он жив, его не снесли, и уже не снесут – дом признан «выявленным объектом культурного наследия областного значения». Сейчас дом пуст, как и соседние, готовые к сносу, дома. Жильцов выселили. Это и хорошо, потому что нельзя уже людям жить в таких условиях. Это и плохо, потому что исторический дом начинает подвергаться разграблению – выбиты стёкла на верхнем этаже, кто-то уже проникал в заколоченный дом – выносится всё, что имеет хоть какую-то ценность, выламываются полы. Т. е. происходит, то, что обычно и бывает с пустующими домами. Скромная табличка о том, что в доме жила А. И. Цветаева и плакаты, предупреждающие об ответственности за разрушение памятника культуры – слабая защита от вандалов. Так что дом, уже признанный объектом культурного наследия по-прежнему нуждается в защите…
Что ждёт этот дом? Уничтожение (нам ли, вологжанам не знать, как легко горят деревянные памятники)? Или спасение? - организация в квартире музея Цветаевых (а в других помещениях мог бы разместиться музей советского быта и истории Сухонского ЦБК).
Мы надеемся на лучшее. И как знак надежды загорается над Сухоной второй Цветаевский костёр, звучат бессмертные стихи. Звучит письмо Ольги Андреевны Трухачёвой, которая не смогла в этом году приехать в Сокол: «Дорогие друзья, вы во второй раз зажигаете огонь памяти! Вот теперь это по-настоящему становится традицией. Спасибо вам большое! Спасибо за помощь в сохранении дома в Печаткино. Это очень трудное и великое дело. Всего вам доброго! Удачи во всём! Ольга Трухачёва».
Сохранить «дом Цветаевой» в Соколе – наш долг… Не случайно же нам дана память…

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - сентябрьский выпуск

Вышел сентябрьский выпуск газеты "Литературный маяк"

Литературный маяк_сентябрь 2016.pdf


https://vk.com/id320010262

Здесь - передовая статья номера.


Рубцовские дни в сентябре


Николай Рубцов

Стихи

Стихи из дома гонят нас,
Как будто вьюга воет, воет
На отопленье паровое,
На электричество и газ!

Скажите, знаете ли вы
О вьюгах что-нибудь такое:
Кто может их заставить выть?
Кто может их остановить,
Когда захочется покоя?

А утром солнышко взойдёт, -
Кто может средство отыскать,
Чтоб задержать его восход?
Остановить его закат?

Вот так поэзия, она
Звенит – её не остановишь!
А замолчит – напрасно стонешь!
Она незрима и вольна.

Прославит нас или унизит,
Но всё равно возьмет своё!
И не она от нас зависит,
А мы зависим от неё...



С 15 по 18 сентября на Вологодчине вновь, в девятнадцатый раз, проходил фестиваль «Рубцовская осень». И вновь, как и каждый год, Вологда, Тотьма, Никола наполнились гостями-любителями поэзии со всех уголков страны – от Мурманска до Комсомольска-на- Амуре… Множество событий, мероприятий, встреч произошло за эти дни. Я расскажу лишь о некоторых.

В этом году впервые по инициативе областной организации писателей краеведов ряду писателей, исследователей и пропагандистов творчества Николая Рубцова была вручена памятная медаль «Н. Рубцов. «Россия, Русь, храни себя, храни!»

Первыми обладателями этой медали стали вологодская журналистка, создательница и бессменная ведущая фестиваля «Рубцовская осень» - Ирина Цветкова и известный писатель, друг Николая Рубцова, автор нескольких книг о поэте – Сергей Багров.

15 сентября известный рубцововед Леонид Вересов и автор-исполнитель песен на стихи Рубцова Сергей Дмитриев выступили перед студентами-филологами Вологодского государственного университета.

Леонид Вересов представил своею книгу «Из души живые звуки. Поэт Н. Рубцов: жизнь и творчество» (мы уже рассказывали о ней в «Литературном маяке») и рассказал о своём увлечении рубцовской поэзией, о работе в архивах. На вопрос: «А вас не пугает, что исследуя жизнь Рубцова, вы столкнётесь с тем, что вас разочурует в нём?» Леонид Вересов ответил: «Нет, не боюсь. В жизни всякого человека бывает разное, но не всем дано писать гениальные стихи, а Рубцову дано. И писать можно обо всех сторонах его жизни, главное – писать с любовью. Я так и стараюсь…»

Сергей Дмитриев, замечательный музыкант, исполнил несколько песен, автором музыки которых он и является… Много пишут песен на стихи Рубцова, но далеко не всем удаётся попасть в его «поэтическую тональность» - Сергею Дмитриеву это дано.

16 сентября состоялась традиционная встреча у памятника Николаю Рубцову на набережной. Звучали песни, стихи, выступали представители «Рубцовских центров» (которых уже десятки по всей России)… Среди десятков людей, поющих (и даже втихаря пьющих), разговаривающих, слушающих и слышащих только себя, разных, скромно ходил с фотоаппаратом на груди классик русской литературы Виктор Иванович Лихоносов (он приехал на праздник из Краснодара, а с Рубцовым был знаком ещё в 60-е годы).

В этот же вечер в «Шаламовском доме» состоялась творческая встреча с Андреем Сальниковым, редактором журнала «Вологодский лад», посвященном десятилетию издания. «Вологодский лад» - заметное явление в культуре России, замечательная возможность для публикации многих и многих писателей, и просто – интересное чтение. Что важно – у журнала своё лицо, стиль… При это, как говорит сам Андрей Сальников: «Подход к выбору текстов для публикации прост: печатаем всё хорошее. У журнала есть намерение отражать – по возможности – весь спектр тем, жанров и стилей современной литературы в её «региональном воплощении». Ограничение одно (разумеется, кроме тех, что определены законом): не принимаются к публикации в «Вологодском ладе» хамские, непристойные тексты, унижающие достоинство человека».

Замечательный принцип и отличный журнал…

И в тот же вечер в областной библиотеке состоялся большой творческий вечер, посвящённый 80-летию Николая Рубцова и 55-летию Вологодской писательской организации.

В последующие дни участники фестиваля побывали в Тотьме и в селе Никольском…

Да, чуть не забыл – в Вологде и многих городах России состоялась акция «Читаем Рубцова».

Впрочем, читают и поют Николая Рубцова не только в дни акций, фестивалей и юбилеев… Когда-то он написал о «есенинской музе», а теперь уже можно и к его музе отнести эти слова:

«Это муза не прошлого дня.
С ней люблю, негодую и плачу.
Много значит она для меня,
Если сам я хоть что-нибудь значу».

Дмитрий Ермаков.

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Написал, колонку к сентябрьскому номеру "Литературного маяка"...


Любезный читатель, здравствуй.

Всё дожди и дожди, как зарядили в августе – и весь-то сентябрь…

Вспоминается тут Рубцов: «Грустные мысли наводит порывистый ветер». И он же: «Улетели листья с тополей, повторилась в мире неизбежность…»

Фестиваль, посвящённый Рубцову, отшумел в Вологде. И тут пришла весть, что не стало Юрия Малозёмова. Вот только-только видел его на площадке перед памятником поэту… Его знали и ценили сотни, а может и тысячи людей: как издателя, коллекционера, литератора (он публиковался и в «Литературном маяке»); как хорошего человека и верного друга… Он готовил к изданию и мою самую первую книжку в далёком уже 1997 году.

Спасибо тебе, Юрий Полиэктович! «За всё добро – расплатимся добром, За всю любовь – расплатимся любовью!»

А осень бредёт и бредёт по земле, волочит мокрым подолом по траве и опавшим листьям… И жизнь идёт и идёт. И всё в одну сторону…

Близится октябрь, когда в Вологде пройдут Беловские чтения, уже готовятся к ним будущие участники из Вологды, Москвы, Архангельска… А я пока что съездил в соседнюю Архангельскую область, в Коношский район, который когда-то был частью Кадниковской уезда Вологодской губернии. Чего там делал-то? А пригласили пожить в деревне Норинской, в которой в 60-х годах прошлого века жил один поэт – будущий Нобелевский лауреат.

Мне уж сказали – эко тебя занесло от Рубцова-то!

Нет – никуда уже меня от Рубцова не занесёт… Но ведь столько интересного вокруг! Интересных мест, людей, поэтов… Я ещё напишу об этой поездке, поделюсь.

А пока лишь скажу вот что: как же мне может быть не интересен поэт, написавший вот такие строчки:

««…Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!
Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.
Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.
Но услышишь её, если искренней будет она…

… Припадаю к народу. Припадаю к великой реке.
Пью великую речь, растворяюсь в её языке.
Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз
Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас».

Вот к этой реке припадаю и я в селе Никольском, в деревне Норинской, в родной Вологде… И никуда мне без этой реки, которая будет течь и течь через меня и дальше меня…

ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ НА ЛАДОНИ (рассказ археолога)

Много красивых, интересных мест на Руси... Одно из них - Кубенноозерье. Местность вокруг древнего Кубенского озера по дороге из Вологды в Кириллов...



По старой Кирилловской

Минино – время и вечность на ладони
Рассказ археолога

В разговоре о Кубеноозерье, нельзя не поговорить об археологических древностях этого края (потому что их много и они интересны), а когда подъезжаешь к деревеньке Минино, появляется и повод об этом поговорить.

Здесь, вблизи нынешней в основном дачной деревеньки, стоящей неподалеку от устья речки Дмитровки, в середине 90-х и начале 2000-х годов велись археологические раскопки, давшие поразительные результаты.

Впрочем, те, кто хотят знать подробности работы на поселении Минино, могут найти в библиотеках трехтомник «Археология северной деревни X – XIII веков. Средневековые поселения и могильники на Кубенском озере. Научный руководитель и ответственный редактор член-корреспондент РАН Н. А. Макаров», Москва, Наука, 2007.

Я эти книги нашел, частично прочитал (рекомендую!), но для своего путешествия по старой Кирилловской дороге выбрал все-таки не обзор этих хоть и интересных, но очень специальных книг, а живой разговор с участником этих раскопок известным вологодским археологом и историком, заместителем директора научно-издательского центра «Древности Севера» Александром Валерьевичем Суворовым.

- На Кубенском озере археологические работы велись достаточно давно, - рассказывает Александр Валерьевич. - Но это были эпизодические обследования: в конце 20-х годов, в 60-е годы, случайные сборы подъемного материала в 80-е годы прошлого века. Кубенское озеро как объект обстоятельных исследований выбрал для себя Сергей Юрьевич Васильев – археолог-вологжанин, которого, к сожалению, уже нет на свете, он умер в 1996 году. Он был и основателем нашего центра «Древности Севера».

Он начал свои исследования в конце 80-х – начале 90-х годов, и в ходе 7 сезонов озеро было обследовано целиком, насколько это позволяли технические и материальные возможности того времени (социально-экономическая ситуация в стране была очень сложная, нестабильная). Было выявлено около 180 памятников археологии, но обследование их было едва начато, раскопками были частично изучено только несколько памятников разных эпох.

Мне посчастливилось быть участником тех экспедиций. Я в то время был студентом Вологодского пединститута, а Сергей Юрьевич моим руководителем курсовых и дипломной работы.

Идеальные условия для работы археологов на Кубенском озере – поздняя осень, когда вода опускается особенно низко, и на моторной лодке (которой у нас и не было) во все эти протоки не пройти. Поэтому мы обходили заранее намеченные для обследования участки берега на байдарке. Из памятников найденных тогда С. Ю. Васильевым особенно интересным оказался памятник Минино-1, относящийся и к эпохе первобытности (до 9-го тысячелетия до н. э.), и к древнерусской эпохе, отделенной от нас тысячелетием. Это то самое время, когда формировалась наша русская народность, когда шел процесс, который называется «древнерусская колонизация», и потоки переселенцев, в которых преобладали славянские черты, но присутствовали элементы балтских народностей, финноугров, осваивали огромные территории нынешнего русского севера.

Впрочем, всё это стало ясно гораздо позже, а тогда было вот как: был конец лета 1991 года, наш небольшой отряд из четырех человек под руководством Сергея Юрьевича Васильева стоял на восточном берегу Кубенского озера, в устье реки Чёрной. Поздним вечером, когда улеглась волна, мы переправились на другой берег (пришлось дважды пересекать озеро) и встали лагерем в устье реки Дмитровки. На следующее утро мы стали закладывать шурфы в местах, которые указал Сергей Юрьевич, а он пошел в сельсовет, отметить командировочное удостоверение. Вернувшись, он рассказал нам о попытке государственного переворота в Москве, это было 19 августа 1991 года. Мы, конечно, были очень обеспокоены, собрали всё наше имущество, дошли на байдарке до Песков, и рейсовым автобусом вернулись в Вологду. Так и случилось, что памятник «Минино-1» был документирован как следует только в 1993 году, когда заложили шурф 4 х 4 метра. И, вот же совпадение! – опять это происходило во время трагических событий в Москве 3 - 4 октября.

Тогда в Минино были найдены первые погребения. Они были очень странного вида, без инвентаря. Мы сначала их не смогли датировать. Потом, в процессе раскопок уже 1996 года они были датированы каменным веком. Вот еще одна удивительная страница истории Кубеноозерья – погребения каменного века (до 9, 5 тысяч лет назад) с прекрасной сохранностью кости. Это большая редкость для всей европейской части.

Но главные находки и открытия, сделанные в Минино относятся к древнерусскому времени – c X по XIII века.

Настоящий размах работы на Минино получили в 1996 году, когда, там начала работать Онежско-Сухонская экспедиция Института археологии Российской Академии наук и центра «Древности Севера». Сергей Юрьевич Васильев умер за два месяца до начала работ экспедиции, когда уже была достигнута договоренность о совместных работах.

Руководил экспедицией в то время перспективный кандидат наук Николай Андреевич Макаров, вскоре защитивший докторскую диссертацию (вскоре он был избран и членом-корреспондентом РАН и директором института археологии РАН).

Макарова я имел в виду, конечно! Он был избран тогда же и директором института археологии РАН.. Опыт исследования средневековых памятников у Макарова был колоссальный (до этого многие годы он работал в Белозерье). Памятник Минино привлек его внимание прекрасной сохранностью культурного слоя: развалы печей-каменок, кости, чешуя рыб, обожженные зерна злаков – прекрасный археологический источник. Работы велись с 1996 по 2003 год. В 2004 – 2005 годах я продолжал обследование захоронений каменного века (это моя специализация) и древнерусских захоронений.

Выделяют два направления колонизации на территории нынешней Вологодской области. Один – «верховой» - из Новгородской земли, и «низовой» - со стороны Ростовской земли. Расселялись они на свободных территориях вдоль водных путей. Вот такие группы поселенцев осели и на Кубенском озере. Это происходило в конце Х века. На протяжении XI -XIII веков на Кубенском озере расцвела одна из таких групп древнерусского населения. Что это были за люди, на каком языке они говорили? Мы можем судить об этом только по косвенным данным. Недавно в Вологде была найдена берестяная грамота, она относится к XIV веку – написана на русском языке. В Минино мы надписей не обнаружили. Но если взять древнерусские летописи, в которых пишется о Белоозере, одном из крупнейших городов того времени, который расположен рядом с Кубеноозерьем, то видно, что уже в XI веке его жителей называют не чудью, не весью, а именно белозерцами, как рязанцев, тверичей и т. д. Речь уже идет о древнерусском населении, которое, наверняка, говорило на русском языке и являлось представителем смешанного населения, которое объединяло и местных финно-угорских поселенцев и славян, пришедших из Новгородской земли и из Поволжья.

Есть и такое мнение, мол, славяне жили на русском севере с каменного века, они там еще на мамонтов охотились… Это всё фантастические конструкции, которые мы здесь обсуждать не будем. Ведь реалии – они тоже очень интересны: оказывается, что уже в древнерусское время здесь было развито ремесло (например, найдены кузница и литейные печи); население было плотно включено в международную торговлю. Что вологжане того времени могли предложить миру? Как сейчас для экономики России важнейшее значение имеет экспорт нефти и газа, так в то время главным экспортным продуктом была пушнина: мех куницы, белки, бобра… Костями этих животных буквально усеяны все поселения древнерусского времени. Основное направление экспорта – страны Центральной Азии и Переднего Востока, Северная Африка, Европа (разумеется, сами мининцы туда не плавали, это был многоступенчатый обмен). А оттуда поступало на территорию Руси, в том числе и вологодчины, и поселения Минино – восточное серебро, кавказский горный хрусталь, египетские стеклянные бусы, восточные и европейские монеты, прибалтийский янтарь… Кубенское озеро – это и начало пути в Приуралье. Нами найдена бронзовая подвеска в виде медведя в «пермском зверином стиле», такие же предметы находят в Приуралье, у нас есть керамика оттуда – это свидетельства и торговых обменов и движения населения.

Торговля шла по крупным водным путям, которыми так богата Русская равнина. Вся наша русская цивилизация возникла на этих путях. В Вытегорском районе расположена точка «Атлека», это слово состоит из названий Атлантического и Ледовитого океанов и Каспийского моря. Это удивительная точка, из которой вода, выпавшая с дождем, с равной вероятностью может утечь в один из этих трех бассейнов. Она имеет высоту над уровнем моря всего около 300 метров. Интересно, что подобные точки, разделяющие три водных бассейна, есть еще в горах Турции и в Скалистых горах в США, но там высота этих точек над уровнем моря около 2000 метров, а расстояние до моря несколько десятков, максимум – сотен километров. А у нас – тысячи километров. Это означает, что наша равнина очень полога, и реки, которые текут по ней – спокойны, а значит судоходны. Вот этот масштаб водных путей и задал масштаб всей нашей русской цивилизации. Значение этих водных путей мы сейчас, может быть, недооцениваем, а они создали костяк русской цивилизации, которая в те века и формировалась. На этих огромных пространствах всегда было что-то, что объединяло мелкие племенные группы – общность политических интересов, общность экономики, язык, вера.

Минино – одно из многих сотен поселений, но ему была уготована очень интересная судьба: через сотни лет его нашли и исследовали. В Минино собрана крупнейшая в мире коллекция вещей из сельских поселений древнерусского времени. Во всем огромном древнерусском мире нет более обследованного сельского поселения, чем Минино. Работы там велись специалистами-археологами высокой квалификации: это и специалисты по древнерусскому времени, специалисты по тем или иным категориям находок – кость, дерево, металл, керамика; это антропологи, роль которых была незаменима при исследовании могильников; это специалисты по исследования костей животных. Отбирались пробы грунта в поисках зерна и в итоге получены данные о земледелии: в древнерусское время, тысячу лет назад, здесь уже возделывались злаковые культуры…


Жители Минино были членами огромного древнерусского сообщества, занимали в нем свое место. Не надо думать, что они «жили в лесу, молились колесу» - в XI веке это были добрые христиане (в течение XI века на территории Вологодской области произошел переход от обряда сожжения умерших к обряду трупоположения, это безусловно свидетельство о распространении христианства). Найдены и на поселении и в захоронениях предметы личного благочестия – иконки, крестики…

Дома древних мининцев были скромных размеров: 3 х 3 – 3 х 4 метра, обычно состояли из одной отапливаемой части и иногда какой-нибудь пристройки. Но люди того времени уже занимались земледелием и возделывали те же культуры, что и нынешние крестьяне – ячмень, пшеницу, рожь, овес, просо… Они пекли хлеб, они делали блины (мы это знаем, потому что нашли сковороды). Они ловили рыбу, били зверя – и пушного, и лося, и бобра. Активно торговали. Хозяйство мининца XII века было более товарным, чем у крестьянина XIX века.

Но в XIII веке все это пошло на спад, и в XIV веке активная жизнь на Минино прервалась, хотя и не угасла полностью – деревенька Минино и сегодня стоит примерно на том же месте.

На смену колонизации промысловой пришла колонизация сельскохозяйственная, люди стали селиться там, где удобнее заниматься сельским хозяйством, а не охотой. Сельскохозяйственное освоение края привело к тому, что мы получили ландшафт, который видим сегодня – поля, перелески, пойма озера, заросшая кустами. В древнерусское время эти места выглядели иначе: бескрайние леса с небольшими участкоми полей и сенокосов вдоль рек и вдоль озера.

На протяжении более 10 тысяч лет (от 9 тысячелетия до нашей эры) люди жили и хоронили своих мертвецов на одном и том же месте. Конечно, нельзя сказать, что это были сменявшиеся поколения одного и того же населения. За тысячелетия разные племена бывали на этом берегу. Но безусловный факт, что природа нашего Кубеноозерья была привлекательна для людей всегда. И сегодня мы точно так же, как они, те люди, радуемся хорошему улову, солнышку, урожаю, рады зачерпнуть воды из ручейка или озера…

… Конечно, есть особое чувство, магия, когда в твоих руках оказывается предмет, который века и тысячелетия назад принадлежал нашим далеким предкам. Эта магия и манит в археологи многих людей с романтическим настроем. Сама атмосфера поиска, атмосфера лагеря – все это, конечно, романтично. Но надо знать и помнить, что раскопки – это, прежде всего, тяжелая, кропотливая, иногда нудная, работа. Приходится перебирать, срезая тонкими слоями, многие кубометры земли, просеивать через сито, промывать. Это тяжелый труд, от которого устают колени, спина… И, все-таки, это очень интересное и нужное дело – археология. Ни чуть не жалею, что посвятил ему свою жизнь…

Александр Валерьевич подает мне обломок керамического горшка с каким-то орнаментом: «Вот это второе тысячелетие до нашей эры», - поясняет он… Тысячи лет назад человек касался этой глины, лепил горшок, в котором варил пищу… Время сжимается в моей ладони, разжимается и становится вечностью…

Война на всех одна

Представляю ещё одну главу из неопубликованной пока книги "Земной поклон"...


Война – на всех одна
Сергей Васильевич и Александра Константиновна Лукичевы уже давно живут в Вологде, но родом оба из деревни Чахлово бывшего Гаврильцевского сельского совета.
В канун Дня Победы беседуем с Сергеем Васильевичем, участником войны. Он 1926 года рождения, на войну был призван в 1943-м, но обо всем по порядку…
- Родился в деревне Чахлово… Когда стали объединять колхозы, пришлось переехать в Погорелово, что близ Огарково. Дом разобрали, перевезли. Это до войны еще было…
- Где-то в тридцать девятом, - подсказывает Александра Константиновна. Она тоже в разговоре участвует, подсказывает мужу, если забудет что-то. Это и неудивительно. Ведь еще в деревенском детстве они соседями были, а в 1953 году и поженились. 7 февраля отмечала большая семья Лукичевых бриллиантовую свадьбу…
- Родители крестьяне, колхозники. Колхоз организовался где-то в 1930 году, - вспоминает Сергей Васильевич. - В школе семь классов учился, до четвертого класса в Погорелово, а потом в Мосейковской школе. После школы мне сразу дали две лошади и косилку. Колхоз назывался «Красная Армия». До 1943 года работал в колхозе. Косил траву, сено возил в Паприху, там метались большие скирды, их отправляли потом в воинские части для лошадей. Зимой на заготовке леса работал. А потом вместо ушедшего на фронт бригадира поставили меня бригадирить. Мужчин-то почти не было в колхозе, одни женщины. Вот председатель Дормидонт Никифорович и говорит: «Давай…»
Не обошла война стороной и других членов семьи: старший брат Сергея Васильевича, Анатолий, правда, не служил, как железнодорожник был «на брони», а вот Александр Васильевич пропал без вести поздней осенью 1941 года в боях под Москвой (как и отец Александры Степановны, пропавший без вести в том же 41-м под Ленинградом). Николай Васильевич так же был призван в 41-м, после учебы в школе младших командиров в Великом Устюге, был отправлен на фронт, там тяжело ранен, за боевые заслуги награжден орденом «Красной Звезды».
О том, как воевал Николай Васильевич, лучше расскажет документ представление на присвоение ему ордена Красной Звезды (нашел недавно в глубинах интернета сын Сергея Васильевича и племянник Николая Васильевича)…
Итак: наградной лист на Лукичева Николая Васильевича: «Тов. Лукичев участвует в боях с немецкими захватчиками с мая 1942 г. Горя священной ненавистью к врагу, т. Лукичев показал при защите Родины образцы особой храбрости, самоотверженности и мужества.
Полк занимал оборону в Смоленской области, т. Лукичев с группой бойцов в 8 чел., пробравшись в тыл противника, определил численность врага и местонахождение его огневых точек. Возвращаясь с разведки, наткнулись на немецкий блиндаж, охраняемый часовым. Т. Лукичев принял решение его захватить и под покровом темной ночи бесшумно снял часового.
Ворвавшись в блиндаж, ножами зарезали 3 гитлеровцев, а 1 захватили в плен.
13.08. 1942 г. т. Лукичев, участвуя в общем наступлении полка, был легко ранен в бок, но с поля боя не ушел и продолжал сражаться с врагом. В этом бою т. Лукичев лично поджег из ПТР с расстояния 100 м вражеский средний танк, а затем подорвал его противотанковой гранатой. Следовавшие за танком 2 бронемашины были уничтожены т. Лукичевым бутылками с горючей смесью.
15. 08. 1942 г. т. Лукичев с 4 бойцами при занятии деревни Болтомировой гранатами уничтожил 2 вражеских дзота, мешавших продвижению нашей пехоты. Ворвавшись одним из первых в траншею врага на окраине деревни, т. Лукичев в рукопашной схватке заколол штыком немецкого офицера.
В бою за д. Мариково т. Лукичев лично из ПТР уничтожил 2 немецких дзота и орудие, выкаченное немцами на открытую огневую позицию. Заменяя выбывших из строя офицеров, т. Лукичев командовал в этом бою сначала ротой, затем батальоном. Взяв д. Мариково, т. Лукичев с 2 бойцами уничтожил наблюдательный пункт немцев на колокольне д. Орлово, сбросив одного наблюдателя вниз, а 2 захватив в плен. Утром д. Орлово была взята нашими войсками.
18. 08. 1942 г. т. Лукичев в бою за д. Назарьево, командовал группой бойцов в 26 человек. Ворвавшись в деревню, они штыками и гранатами выбили гитлеровцев примерно из 10 домов. Немецкая артиллерия открыла огонь прямой наводкой. Дома пришлось оставить и залечь в канаве. Отбив немецкую контратаку, т. Лукичев с бойцами вновь ворвался вглубь деревни. Через несколько минут т. Лукичев был тяжело ранен в правую ногу. В самозабвении т. Лукичев приказал бойцу подкатить станковый пулемет, огнем которого бил по остаткам отступавших гитлеровцев. По окончании боя, обессилевший от потери крови т. Лукичев был подобран товарищами у пулемета».
Вот как воевал брат Сергея Васильевича. Впрочем – хлебнул военной доли и сам Сергей Лукичев… А война – на всех одна, но и своя у каждого…
- Брат был тяжело ранен, голень вся была разбита, в госпиталь попал, грозила ампутация. Но сделали операцию, спасли ногу и отправили его домой, - продолжает рассказ Сергей Васильевич. - Я еще служить не ушел, а его уже встретил. Накануне приезда думаю – надо брата встретить как положено. А где водки-то взять? Я собрал все самовары и стаскал в Огарково, там был приемный пункт металла (за лом – керосин, вино давали) и мне две бутылки водки дали… Собрали стол и отметили. Вся округа собралась у нас – вот, пришел человек с войны! Потом он устроился на работу военруком в Вологде.
Их сестра Елизавета Васильевна побывала на оборонных работах, она оставила воспоминания о военном времени, которые также публикуем в сегодняшнем номере.
- Сестра Лиза была на укрепработах в Ленинградской области, - рассказывает Сергей Васильевич. - Помню, я возил молоко на переработку в Вологду, на Советском проспекте был пункт, и вдруг Лиза приходит, отпустили ее с работ, приехала. Пришла она в Вологде к старшей нашей сестре, Вере Васильевне (у той мужа забрали, был он лейтенантом), она ей и подсказала – иди к пункту сдачи молока, там Сережка, он тебя увезет домой. Лиза и прибежала – босоножки на ногах, штаны, одежка плохонькая. Я ее накормил, в тулуп завернул и привез домой…
В октябре 1943 года пришла повестка и Сергею Васильевичу. Целый месяц шел эшелон через всю страну, на Дальний Восток – холодали и голодали в пути…
- Привезли нас на станцию Бакланка (неподалеку от Благовещенска), - вспоминает ветеран. - Сразу баня, старую одежду сдали, новую выдали… Белье чистое, американские ботинки желтые с обмотками. Шинели – с убитых, стиранные, а все равно – где-то дырка, где-то пола оторвана. Оделись и друг друга не узнали… Нас пересадили в мотовозы и по узкоколейке к месту дислокации в село Ключи привезли, уже неподалеку от границы с Маньчжурией. Пришли на место, понять не можем – где казармы и прочее. А там, оказалось, всё в земле. На целые роты землянки вырыты, и столовые в земле, и все остальное. Целый гарнизон подземный… Я сначала рядовой был, потом школу сержантского состава закончил, и стал служить в минометной роте, командиром минометного расчета. Служба была такова: подъем в 6 утра, на улицу – вместо физзарядки набирали охапки сухой травы, стягивали ремнем и тащили в землянку на топливо. Дров там не было, местность степная. …После умывания – в столовую, перед завтраком обязательно выпивали стакан хвойного настоя от цинги. Невкусно, а что делать… Потом – учебные занятия…
Тем временем и война с Германией закончилась. Выполняя данные союзникам обязательства, 9 августа 1945 года советское правительство объявило войну Японии. Начинался последний этап Второй Мировой войны…
- Выстраивают нас и зачитывают сообщение о начале войны с Японией и приказ о выступлении, - рассказывает Сергей Васильевич. - Вооружение получили: у каждого винтовка, противогаз, сумка, вещмешок, кому еще что по штату положено – станины от миномета, мины – все на себе. Пешим строем идем в Константиновку-на-Амуре, к переправе. И такой дождь хлынул. Идти трудно. У меня в мешке восемь мин. Я поскользнулся, в колею упал и встать не могу, хорошо техники сзади не было… Границу перешли (хотя точно мы не знали, где и находились, но дома уже другие – фанзы, запах даже другой) – горная речка, а за ней прямо в горе шестиярусные дзоты, а в них, как потом оказалось, смертники у пулеметов цепями прикованы. Вот там и шли бои. Только перейдут наши речку – японцы начинают поливать из пулеметов. От одной из рот восемь человек осталось… Раненых очень много… Из пушек по дзотам били – только искры летят… Много сил было брошено, а взять не могли.
В тех боях был контужен и сам Сергей Васильевич… Тем временем, на других участках фронта миллионная Квантунская армия терпела поражения, и уже к концу августа 1945 года сопротивление японцев было сломлено, хотя отдельные гарнизоны сопротивлялись еще и в сентябре…
- Начали мы уже строить в ледяной воде переправу через речку, чтобы штурмовать укрепрайон, видим – проезжают машины с белыми флагами. Капитуляция… Многие там погибли. Всех собрали в братскую могилу, памятник поставили. Вошли в китайский город Сун-У. Я в комендантский батальон попал. Охраняли город. В то время стали появляться в тех местах хунхузы, местные разбойники. Прискачут откуда-то на лошадях, с оружием, налетают, грабят. Нам сообщали, и мы на «студебеккерах» с пулеметами выезжали, отбивали эти налеты…Там были сосредоточены огромные запасы древесины – все это вывозилось в СССР. Пока древесину не вывезли, мы там и находились. Потом вернули нас в Союз.
До 1950 года продолжалась служба Сергея Васильевича на Дальнем Востоке. Демобилизовался старшим сержантом, вернулся домой. Работал на ВРЗ, на железной дороге, на льнокомбинате инженером по пожарной безопасности. В 1953 году женился. Жена Александра Константиновна долгое время работала в колхозе «Родина» - дояркой, бригадиром…
У них трое детей, шесть внуков, семь правнуков.
Сергей Васильевич имеет медали: «За победу над Японией», «20 лет РККА», орден Отечественной войны, юбилейные награды.

В семье Лукичевых мне передали и интереснейшие воспоминания Елизаветы Васильевны Лукичевой…
Елизавета Лукичева
Что я сделала для победы
Никогда не забуду я 21 июня 1941года, когда прозвучало по радио это страшное, холодное слово – «война»!
Утро 21 июня было таким светлым, солнечным. Но уже к вечеру все будто бы перевернулось, пошел холодный дождь. И уже разносили повестки, оповещавшие о необходимости прибытия на сборные пункты.
К началу войны мне исполнился 21 год. Я работала в планово-финансовом секторе Вологодского областного отдела народного образования. По распоряжению облисполкома началась отправка вологжан на оборону Ленинграда. От Облоно для участия в защите Ленинграда на оборонные роботы была направлена группа сотрудников, в том числе и я от комсомольской организации. Это были страшные, незабываемые дни. Откуда только брались у нас силы! Но мы были молоды, нам придавало силы великое чувство любви к Родине, ненависть к врагу.
Однако, постараюсь все рассказать по порядку.
24 августа из Вологды пошла первая баржа по направлению к Ленинграду. Наша цель – участие в строительстве сооружений по защите города. Всего баржа вместила 2500 человек.
3 сентября наша баржа прибыла в Лодейное поле. Сразу же женщинам была дана команда расквартироваться. Мужчины в это время принялись загружать баржу продуктами питания, освобождая продовольственные склады.
Оказалось, что большинство населения города уже эвакуировано. В покинутых спешно квартирах была оставлена мебель, продукты питания. Нередко можно было увидеть в кухне покинутой квартиры на плите недожаренную, уже потемневшую картошку. Во многих дворах гуляли куры.
Пристанище мы нашли быстро. Разложили взятые с собой вещи и затем пошли в город, чтобы найти столовую и пообедать. Только вышли, как увидели бежавшего навстречу нашего парня, которого направили, чтобы нас разыскал и передал распоряжение собраться на барже. Надо было срочно уходить из города, так как неподалеку, в шести километрах от станции Олонец, уже были немцы.
И вот пешком мы пошли на Вытегру, а это был путь в 120 километров. Шли день и ночь – лесными тропами, через болота, питались ягодами. На наше счастье иногда в пути встречались леспромхозы – там нас немного подкрепляли, давали хлеба грамм по 200 на человека. Ночевали мы у местного населения на сеновалах, а иногда даже в курятниках. А в Вытегре ночевали в бараках, после того, как из них вывели заключенных.
Дня через два после прихода в Вытегру, было принято решение вести наш отряд в Петрозаводск. Ехали на барже Онежским озером. Пришлось очень уплотниться, так как на нашу баржу посадили бывших заключенных из Медвежьегорска.
Вот и Петрозаводск. Но город пуст, население уже эвакуировано. Повезли нас обратно. Остановились в селе Вознесенье Ленинградской области.
Здесь мы включились в тяжелые земляные работы: рыли окопы, траншеи.
В тот год осень была очень дождливая и холодная. Вечно сырые, мы согревались немного только около костров. А главное – одеты-то все были по-летнему. Особенно страдали ноги.
Работали из последних сил. Приближалась зима, а она в этот страшный год тоже была ранняя и холодная. На ноябрьские праздники выпал снег. И в это время нам немножко повезло: нам выдали фуфайки и американские ботинки с деревянной подошвой 40 – 43 размера. А вот головных уборов не было. Изворачивались как могли: накручивали на голову полотенца и прочее. Можно представить, как мы выглядели, не лучше пленных «фрицев».
Вернулись с оборонных работ только под Новый год.
Продолжалась Великая Отечественная война. Тяжелые потери несла наша Родина. С болью в сердце воспринимали мы вести с фронтов о гибели дорогих и близких людей, о разрушенных городах и селах, о зверствах, чинимых фашистами. Труженики тыла стремились всем, чем можно, помочь фронту, приблизить победу.
В феврале 1942 года как сандружинница я работала на станции Вологда-2. Мы встречали эвакуированных ленинградцев. Работали сутками, по 8 человек в смену.
Вологда являлась как бы продовольственным пунктом на пути эвакуированных. Всем оказывалась посильная медицинская помощь.
Жуткую картину видели мы каждый раз, входя в вагоны: по середине чуть курилась печка-буржуйка, вокруг сидели, тесно прижавшись друг к другу, люди – истощенные, грязные, закутавшиеся в одеяла и во что попало.
В большинстве вагонов мы находили мертвых. Их были сотни. Мы складывали мертвецов на санки и увозили в специальный сарай. Особенно было жаль, когда подбирали мертвых молоденьких парнишек. Среди них были и воспитанники Суворовских и Нахимовских училищ. С фотографий их комсомольских билетов на нас смотрели жизнерадостные, красивые ребята. Теперь, мертвые – они выглядели как маленькие старички.
Запал в душу юноша, который умер у меня на глазах, а я ничем не могла ему помочь. Он положил в рот кусочек хлеба, а челюсти уже не могли жевать, и проглотить хлеб уже не было сил. Закрыв глаза, он стал оседать на пол…
Немного позднее в Вологду стали поступать раненые солдаты. В здании педагогического училища был открыт госпиталь № 1185. И мы опять дежурили в госпитале по сменам.
Что только мы ни делали, чтобы облегчить страдания и скрасить жизнь раненых. Слабых кормили с ложечки, мыли в ванне.. Особенно часто приходилось по их просьбе писать письма родным, а иногда и любимым подругам. Работали и на кухне. Чистили картошку, овощи, помогали мыть посуду, мыли полы.
За весь период войны некогда было подумать о себе, об отпусках, о выходных днях. Помимо дежурств в госпитале, пилили дрова для бань, ходили расчищать железнодорожные пути от снега. Для облисполкома сами заготавливали дрова на зиму (бревна доставали из реки). Старались этот тяжелый труд усовершенствовать таким образом: мы, молодые, стояли по колени в осенней ледяной воде, а с берега нам спускали веревки с двумя петлями. Через эти петли мы пропускали сырые тяжелые бревна, а затем бревно тянули наверх, складывали в штабель. Сами потом эти бревна и разделывали.
Весной я ездила на сплав в Усть-Вологодскую запань. Здесь уж мы работали совсем как мужчины.
И не только физически работали. Несколько раз, как донор, сдавала кровь для раненых. Одной из первых подписалась на заем из расчета двухмесячной заработной платы.
Вот так я и все, кому дорога Родина, ковали и приближали Победу.





РУКАВИЧКИ ДЛЯ ОЛЬГИ ФОКИНОЙ

Сегодня день рождения Ольги Александровны Фокиной.

Несколько лет назад состоялась эта короткая беседа, думаю, что будет интересна она и сегодня…

Рукавички для Ольги Фокиной

- Ольга Александровна, Вы вступали в литературу в те годы, когда поэтическое слово в обществе значило очень много. На выступления поэтов собирались полные залы слушателей, сборники поэзии зачитывались до дыр… Затем были годы «обвала», в том числе и в литературе. А сможет ли, на Ваш взгляд, литература вернуть себе былое влияние на общество? И нужно ли это?

- Недавно слышала в одной из передач по радио, что среди сегодняшнего нашего населения число читающих либо интересующихся стихами равняется одному проценту. Я не склонна доверять подобным сообщениям, ибо читающие, пишущие или наизусть помнящие поэтическое слово отнюдь не афишируют свои литературные пристрастия. Чтение – дело интимное. "Человеку холодно без песни", "Песня – душа народа", - эти и подобные им, ставшие уже привычными выражения, свидетельствуют, что стихотворное слово, песенное и чувственное, необходимо, как солнечное тепло, для всего одушевлённого. Там, куда это тепло не проникает, начинается "вечная мерзлота", чреватая безлюбьем, чёрствостью, преступностью, кризисами, войнами. В наши дни, когда вседозволенное, безалаберное обращение со словом, в том числе поэтическим, приобретает характер катастрофический, очень важен трезвый, критический взгляд на происходящее, нужен сегодняшний Белинский, способный отделить зерно от плевел и дать ориентиры сбитым с толку сегодняшним читателям. Без литературы, без подлинно народного искусства общество рискует скатиться до положения жующего и размножающегося стада, не способного на сочувствие, самопожертвование, самоограничение в пользу страдающего собрата.

"Столько грусти в той песне унылой,
Столько чувства в напеве родном,
Что в душе моей хладной, остылой
Разгорелося сердце огнём…"

Разжигать сердца, растоплять холод человеческих отношений – священная суть истинного поэтического слова, влияние его на человеческую душу – безусловно, России, чтобы остаться Россией, без него не обойтись.

- Следите ли Вы за текущей литературой? Появились ли за последние годы, на Ваш взгляд, имена достойные всероссийского звучания?

- Слежу – по мере возможности. Непременно прочитываю тех, кто на слуху, - и не всегда разочаровываюсь; не приемлю невнятицу и формализм, наступательную агрессивность эгоцентризма в творчестве юных стихотворцев, кроме собственного "я", далеко не идеального, ничего и никого вокруг знать не хотящих. Регулярно читаю журнал "Наш современник", "Литературную" газету, газеты: "Завтра", "День литературы", "Российский писатель". Из авторов – не пропускаю Михаила Веллера, Николая Зиновьева, Александра Щербакова. Безусловно, от корки до корки читаю журналы местные: "Лад вологодский" и архангельский – "Двина".

- Вы имеете возможность сравнивать "золотые годы" (60-е – 80-е) Вологодской писательской организации и нынешнее её состояние. Что изменилось? Существует ли (существовала ли), действительно, "вологодская школа" в русской литературе?

- Изменилось самое главное: ушли из жизни вологодские поэты и писатели: Александр Яшин, Сергей Орлов, Владимир Тендряков, Николай Рубцов, Сергей Викулов, Александр Романов, Виктор Коротаев, Сергей Чухин, Валерий Дементьев, Василий Оботуров, Иван Полуянов, Юрий Леднев… Ориентиры "вологодской школы" они оставили, но это ориентиры, присущие всей русской литературе в лучших её образцах, так что – выделять "вологодскую школу" на фоне "русской", вроде бы, как-то неловко.

- Нужна ли сегодня писателям государственная поддержка? В какой форме?

- Нужна, безусловно. Только благодаря содержанию государством Литературного института им. Горького прекрасную школу литературного мастерства прошли в его стенах сотни прозаиков, поэтов, драматургов, переводчиков из всех республик Советского Союза, в том числе, большинство из перечисленных выше писателей-вологжан. Земной поклон за это Государству и Литературному институту! Благодаря мощной организаторской структуре Союза писателей СССР, члены его были приравнены к прочим работающим гражданам и имели возможность жить на гонорары, пользоваться путёвками Литфонда для работы и отдыха в Домах творчества, выступать по всей стране по командировкам Бюро пропаганды… "Хочу, чтоб к штыку приравняли перо" – писал Маяковский. И "перо", действительно, сражалось за наши идеалы наравне со "штыком". И государство это понимало. Сегодняшняя идеализация наживы идёт вразрез с идеями равенства, братства и справедливости, поэтому настоящие писатели оказались в роли пасынков. Увеличение роли "силовиков" на фоне сокращения сельских библиотек и якобы "лишних" детских библиотек в городах – аукнется ростом преступности. Думай, думай, государство!

- Когда и где издана последняя Ваша книга (книги)? Получила ли отзыв критики, читателей?

- Последние мои книги изданы в Вологде в 2007 году: "Стихотворения. Поэмы. Венок сонетов"; "Апрельская ночь", ранние стихотворения.
Отзывов критики – не заметила. Читательских – много.

- В нынешнее прагматичное время – находятся темы для поэзии? Что помогает лично Вам в наше время выстоять, как поэту?

- Тем – предостаточно! Неосуществлённых еще с давних времён, не потерявших актуальность и в наши дни. Помогает устоять – востребованность. Мои читатели, ищущие то одно, то другое моё стихотворение или сборник стихов, посылающие мне письма то из Якутии, то с Украины, то с Урала… Спасибо им!

В завершение нашего разговора, Ольга Александровна показала мне одно из таких писем – от читательницы из Архангельска. Там были и такие слова: "Ваше слово мне близко и затрагивает все струны моей души. Очень часто я плачу, читая Ваши стихи. Они чистят мою душу… Ольга Александровна! Посылаю Вам рукавички. Сама пряла этот пух, сама вязала варежки… Пусть Ваши руки не мёрзнут и напишут ещё много-много-много замечательных стихов".


Ольга Фокина

«И копились в душе слова…»

* * *
Простые звуки родины моей:
Реки неугомонной бормотанье
Да гулкое лесное кукованье
Под шорох созревающих полей.
Простые краски северных широт:
Румяный клевер, лён голубоватый,
Да солнца блеск, немного виноватый,
Да облака, плывущие вразброд.
Плывут неторопливо, словно ждут,
Что я рванусь за ними, как когда-то...
Но мне, теперь не меньше их крылатой,
Мне всё равно, куда они плывут.
Мне всё равно, какую из земель
Они с высот лазурных облюбуют,
Какие океаны околдуют
И соберут их звонкую капель.
Сижу одна на тихом берегу,
Варю картошку на родном огнище,
И радость ходит по душе и брызжет,
Как этот кипяток по чугунку.
Другим без сожаленья отдаю
Иных земель занятные картинки.
...И падают весёлые дождинки
На голову счастливую мою.

* * *
… И была у меня Москва.
И была у меня Россия.
И была моя мать жива,
И красиво траву косила.
И рубила стволы берез
Запасая дрова по насту,
И стоял на ногах колхоз –
Овдовевших солдаток братство.
И умели они запрячь,
Осадить жеребца крутого,
И не виданный сроду врач
Был для них отвлеченным словом.
И умели они вспахать
И посеять… а что ж такого?!
И – холстов изо льна наткать,
И нашить из холстов обновы!
Соли, сахара, хлеба – нет.
И – ни свеч. И – ни керосину.
… Возжигали мы в доме свет,
Нащепав из берез лучины.
И читали страницы книг,
Протирая глаза от дыма,
Постигая, как мир велик
За пределом избы родимой.
Но начало его – в избе,
В этой – дымной, печной, лучинной,
Где в ночи петушок запел
Без малейшей на то причины.
Мы хранили избы тепло,
В срок задвижку толкнув печную…
Неторопкое время шло,
Припасая нам жизнь иную.
И распахивались пути,
Те, которым мы были рады,
И, отважась по ним идти,
Мы стучали под своды радуг.
Сердце пело. Играла кровь.
Справедливость торжествовала.
И возвышенная любовь,
Словно ангел, меж нас витала.
И копились в душе слова,
И копилась в народе сила:
Ведь была у людей – Москва!
Ведь была у людей – Россия!

* * *
Сибирь – в осеннем золоте,
В Москве – шум шин…
В Москве, в Сибири, в Вологде
Дрожит и рвётся в проводе:
«Шукшин… Шукшин…»
Под всхлипы трубки брошенной
Теряю твердь.
Да как она, да что ж она
Ослепла, смерть?
Что долго вкруг да около
Кружила – врёт!
Взяла такого сокола,
Сразила влёт!
(Достала тайным ножиком,
Как те – в кино,
Где жил и умер тоже он
Не так давно…)
Ему – ничто, припавшему
К теплу земли,
Но что же мы, но как же мы
Не сберегли?
Свидетели и зрители,
Нас сотни сот! –
Не думали, не видели,
На что идёт,
Взваливший наши тяжести
На свой хребет…
Поклажистый?
Поклажистей
Другого
Нет.

* * *
Я – человек.
«С волками жить –
По-волчьи выть?..»
Увольте!
Я – человек!
И мне закрыть
От волка дверь
Позвольте.
Я – человек.
С волками жить
По-волчьи – не желаю.
Для них я – мясо.
«Волчья сыть»
Они мне –
Вражья стая.
Не заливайтесь соловьём
О равенстве в молельне.
Что волчье,
То уж не моё.
Я, как-нибудь,
Отдельно.

* * *
Как давно такого не бывало:
Ночь без тьмы, река без берегов,
Небо спит под лёгким покрывалом
Перистых прохладных облаков.
Небо спит, но сон его не долог:
Час-другой, и в золоте зари
Без следа растает лёгкий полог...
Не засни, зари не просмотри!
Дома я. Знакомо незнакома
Белой ночи тихая печаль.
По никем не писанным законам
Лес безмолвен, воды не журчат.
По никем не признанной науке
Не отражены – поглощены –
Хоть кричи! – бесследно тонут звуки
В глубине огромной тишины.
Я не сплю. Гляжу. Не отражаю –
Поглощаю... Иль поглощена?
Не мечусь, не рвусь, не возражаю.
Всем прощаю – всеми прощена.

* * *
И до глубинной деревеньки
Дошли раскол и передел:
У вас всю ночь считают деньги
Мы без гроша и не у дел.
Вы натянули шапки лисьи
И шубы волчьи вам — к лицу,
Мы — воспитали,
вы — загрызли,
Мы — на погост,
а вы — к венцу.
Такое звезд расположенье,
Таких "Указов" звездопад:
Вы — в господа,
мы — в услуженье,
Да на работу без зарплат.
На вашей улице — веселье:
Еда — горой! Вино — рекой!
Святые звезды окосели,
Смущаясь вашею гульбой.
У вас всю ночь огонь не гаснет,
У нас — ни зги во всем ряду:
На нашей улице — не праздник,
Но я на вашу — не пойду.

КОЛЯ-МИКОЛАЙ

«Коля, Коля, Миколай,
Сиди дома, не гуляй:
Кашу маленькой сестренке,
Коля, вовремя давай!» –
Коле ясный день не мил!
Богом если б Коля был,
Ясный день на день дождливый
Он бы с радостью сменил:
Если небо задожжит,
Мама с пожни прибежит,
Сменит Колю возле зыбки,
Пустит с ровней подружить.
Но какой Микола – «бог»?
Зря лишь дразнит Ванька-жох:
Не созвать дождя Миколе,
Только слезы, как горох...
Не поймет, за чью вину
Он все дни сидит в плену?
Ведь ему охота с ровней –
В бабки, в прятки да в войну...
«Для чего в войну играть? –
Осердясь, сказала мать, –
На войну – пришла повестка –
Надо батьку собирать!» –
...Проводили.
Жизни – край.
В прежнюю б теперь – как в рай!
«Сбегай, Коленька, кусочков
Попроси, пособирай!» –
Коля сборщик – никакой:
На крыльцо – с пустой сумой.
«Не могу. Умру – не буду
Жить с протянутой рукой!» –
«Ладно, Коля-Миколай.
Значит, лошадь запрягай:
В школе ручкой напахался.
К ручкам плуга привыкай.
На тринадцатом году
В сенокосном стой ряду,
С коренными мужиками
Наравне страдай страду.
Коля, дровец наколи!
Коля, кольев наруби!
Коля, около колодца
Снег да лед поразгреби!
Коля, крыша протекла!
Коля, дует из угла!
Коля, катанки у младших
Измолочены дотла!
Коля, выкидай навоз!
Коля, дров-то не привез!
Коля, сена – ни сенины!» –
Несменяем Колин пост.
Кто-то шпарит в домино.
Кто-то сел смотреть кино.
Кто-то девку обнимает, –
Коле это не дано.
«Коля-Коля, Миколай!
Наших девок не пугай,
Наши девки бойки,
Убежат от Кольки!
На погодков не глазей,
Нам ли, парень, до людей?
Нам ли – в галстуках-костюмах?
Есть фуфайка – той радей!»
...На приступку Коля – шмяк!
Лишь под голову кулак
Али валенок побольше,
Остальному ладно так.
Сыт не сыт – упал и спит!
Завтра снова предстоит:
«Коля, сбегай! Коля, сделай!
Это – мерзнет! То – горит!»

Оглянуться не успел,
Белым сделался – поспел!
«Та-ак... А доброго костюма
Вроде разу не надел?
Разве все еще нужда?» –
«Это – верно! Это – да!
Деньги есть, костюмов нету...
Дак в костюмах-то – куда?
Сенокосить по дождям?
Аль в конюшню к лошадям?
Покажись-ко при костюме –
Отопнут, не пощадят!» –
«Ну, а в праздник?» –
«Водку пить?
Вовсе зря себя рядить:
Урнешь где-нибудь в канаву –
Без костюма легче плыть!
Ладно, некогда сидеть:
Недоделана поветь!
Братья-сестры – при костюмах,
Значит, не о чем жалеть!»

...К вёдру скошена трава,
В трех поленницах дрова.
Может, правда, – все в порядке?
Может, незачем слова?
Любим – зубы на-голе,
Кто не робит на земле...
А у Коли-Миколая
Нынче праздник на столе.
«Юбиляришь? Ну, давай!
Только сердце не замай –
Глохнет!
Полного стакана
Сам себе – не наливай...
Медицина – далеко,
Мать – в могиле глубоко,
Рухнешь – кто тебя подымет?»
«Кто подымет? А на кой?
Под берёзкой благодать,
Коль не время умирать,
Буду землю-сиротину
Сам собою согревать».

* * *
Люблю рубашку Колину, -
Ношу. Стираю. Глажу.
И поперек и вдоль она
Близка мне клеткой каждой.
Из штапеля, не броская –
Не для банкетных залов –
«Не маркая и ноская»,
Как мама бы сказала.
В ней брат «в магАзин» хаживал,
Пахал и сенокосил,
Дрова рубил и важивал
В жару и на морозе.
Она пережила его
Изробленное тело…
Но по его ль желанию
Брат – в гроб – уложен – в белом?
Её, осиротелую,
Я прибрала, жалея,
И на себя надела, и –
Всех кофт она милее:
Прохладная, просторная,
Не мнется, не линяет,
В любой работе годная,
Воистину – родная!

* * *
Лютики. Ромашки. Колокольчики.
Роскошь нетревоженной травы.
Босиком ходи – озноб игольчатый
Вдоль по телу, с ног до головы!
Босиком ходи! Не подпоясывай
Сарафан – весёлый размахай.
На приплёсе солнечном приплясывай,
На косьбе румянцем полыхай!
В поле в белый ополдень из полного
Из ведра, попив, ополоснись,
В знойную, струящуюся волнами
Ширь, и даль, и высь – распространись.
И подхватят тело невесомое
Два могучих, трепетных крыла,
И поднимут в небо бирюзовое,
Где когда-то ты уже была:
Может быть, ещё и до рождения,
Может, во младенчестве ещё
Допускал тебя в свои владения
Кто-то всемогущий и большой.
И блаженств земных моря и россыпи
Ты увидишь сверху...
Мир – не пуст!
И в восторге ты воскликнешь: Господи!
И – спасибо! – выдохнешь из уст.

* * *
Угораздит родиться,
А потом тебе – смерть!
Ни к чему не стремиться,
Ничего не иметь.
Сколь ни будешь прекрасным,
То – беря, то – даря, -
Всё, выходит, - напрасно!
Всё напрасно и зря!
Вот ведь горе какое…
Если не осознать,
Что свое дорогое
Можно детям отдать:
И далеким потомкам,
И ближайшей родне
На подстилку-подкормку
Всё сгодится вполне.
Стоит, братцы, родиться,
Создавать и хранить,
И к вершинам стремиться,
И других возводить!

НЕ ДОЖИВАЮТ, А ЖИВУТ

Не доживают, а живут

Галина Александровна Лепщикова из деревни Харитоново позвонила мне после публикации в «Маяке» статьи «Счастливые Староверовы» - про семью, бросившую город и переехавшую в деревню. http://lgz.ru/blog/Literaturnij_mayak/schastlivye-staroverovy-o-krestyanskom-khozyaystve-staroverovykh/


- Вы написали, что пенсионеры едут в деревню доживать. Мы вот как раз после выхода на пенсию из города уехали. Но мы не доживаем, а живем…

Верно, что не дано нам «предугадать, как слово наше отзовется». А все же отвечать за свои слова надо.

И вот едем по Кирилловской трассе. Свернули на дорогу к Северной ферме. Отворотку на Харитоново промахнули (указателя нет), поняв, что уже далеко уехали, вернулись, нашли съезд к деревне. Вон уже виднеются деревья, крыши…

Не сразу, но вспомнил, что бывал здесь лет пять назад, только не летом, а зимой. Встречался с ветераном войны Ильей Алексеевичем Черняевым. Нет уже в живых разведчика Черняева, браво рапортовавшего: «Пятьдесят первая гвардейская дивизия, отдельная двенадцатая разведрота…» http://lgz.ru/blog/Literaturnij_mayak/zemnoy-poklon-razvedchik-chernyaev/


У крепкого дома, первого в сторону дороги и встречает меня Галина Александровна.

- Проходите, не ударьтесь, - входная дверь, как во всех старых домах низкая – поневоле поклонишься.

Вадим Всеволодович Лепщиков ждет нас в доме. Несколько лет назад он «обезножил», но не унывает, сидя на кровати здоровается, приглашает к разговору.

Тут же и их дочь Светлана… И опять убеждаюсь, что мир тесен. Сын Светланы Вадимовны Павел когда-то тренировался у меня. (Кажется, это в какой-то другой жизни было, а ведь это я, а не кто-то другой лет пятнадцать работал тренером по самбо и дзюдо).

Так что, Лепщиковы знают меня давно и не только, как работника газеты «Маяк»…


Вадим Всеволодович родом отсюда, из Харитонова (родился в 1937 году).

- Начальная школа тут была у Никольской церкви, потом в Кубенское ходил. Церковь рядом, на горе, вся разрушена, там и кладбище. Закрыли её в 1937 году. Дед мой там похоронен, но я не помню его, - рассказывает Вадим Всеволодович. - Местный колхоз сначала назывался «Ячейка» в него входили три ближних деревни, потом объединили с колхозом «Красная нива», потом уже с «Передовым»… Если услышите фамилию Лепщиков где-то – это всё наши родственники, большая семья была. Здесь в деревне было шесть домов Лепщиковых. А теперь остался я один…

- Уже три зимы – вдвоем тут зимуем, - добавляет Галина Александровна.

Его отец Всеволод Васильевич Лепщиков до войны работал в Кубено-Озерском райкоме партии.

- После войны он опять работал в райкоме, - говорит Вадим Всеволодович, - а потом, было время, посылали в колхозы партийцев на усиление, и его сюда послали. Был председателем колхоза, бригадиром. Мать, Анастасия Ревокатовна, работала дояркой.

После окончания в Кубенской школе седьмого класса Вадим Всеволодович учился в Вологде в ремесленном училище № 3 по специальности рулевого-моториста. А затем много лет работал в Сухонском речном пароходстве, был помощником капитана. Проплыл по всем рекам и озерам не только Северо-Запада, но не раз и по Волге до Астрахани и обратно. Потом еще на заводе «Техмаш» поработал … В 1988 году он вернулся в родную деревню,

- Умер младший брат, а родители были больные, вот и вернулся. В наследство от отца мне досталась пасека, 21 улей. Потом я уже до 50 ульев довел. У меня была самая большая пасека в районе, даже больше чем у Яркина, - с гордостью вспоминает он.

К сожалению, уже третий год Вадим Всеволодович передвигается лишь в кресле-каталке. Ульи пришлось продать, остались три домика.

- Учиться приходилось пчеловодству или всё уже знали от отца? – спросил я его.

- Учиться надо всю жизнь! Выйдете на пенсию – обязательно заводите пчёл! Только сначала выучитесь.

Ну, что ж: будет пенсия – буду думать…

Меня привлекают картины на стене комнаты: натюрморт, пейзаж… Вполне профессиональные работы.

- Это картина Бориса Петрова, - поясняет Светлана Вадимовна. – А это его брата Юрия. Он член Союза художников. Они местные, отсюда родом.

Позже я нашел данные об одном из братьев-художников: Петров Юрий Николаевич, родился в 1937 году в деревне Харитоново Вологодского района, художник-живописец, член Союза художников СССР с 1970года. Живет и работает в Вологде с 1960.

- Вон дом, в котором Петровы жили, - показывает в окно Светлана.

И вновь, убеждаюсь, что в каждой деревеньке был и есть свой герой, художник, поэт… В каждой!

Рассказала о себе и Галина Александровна. Она родом из Грязовецкого района, из деревни Панская Слободка. Отец: Большаков Александр Михайлович, мать: Большакова Александра Дмитриевна.

- Папу у нас очень часто переводили – из Панской Слободки в Семенцево, потом ближе к Вологде – в Полтинино. Там мама почтой заведовала, а папа был председателем сельсовета. В 1941 году папу взяли на войну. Помню, как провожали: папа нёс на руках двоих детей, я за штанину держалась, а четвертый ребенок еще в животике был… Не вернулся папа, в 1943 году погиб под Ленинградом при прорыве блокады. В 1947 году был страшный голод, маму с полным истощением положили в больницу, лежала там два месяца. Спасла нас всех бабушка – забрала в город. Мы жили в бараке, там, где сейчас стадион «Локомотив». Жили на 14 метрах (2 маленькие комнатки) одиннадцать человек («удобства» во дворе») – и до чего были рады! Мама после больницы работала на льнокомбинате… Я не сетую на жизнь. Были и тяжелые времена, конечно… У нас мама очень любила петь – любимая песня была «Дан приказ ему на запад…». И мы, сестры, всегда пели, не унывали. Лепщиковы тоже все поют. Потому и живём!


Там, в том «счастливом» бараке и познакомились Галина Александровна и Вадим Всеволодович (в этом доме жили его родственники). С тех пор – уже 51 год – они вместе. У них дочь, внук, внучка…

- Сюда, в деревню я переехала после мужа, в 1990 году… Вот так и получилось, что в 1947 – голод нас выгнал из деревни, а в девяностом – пустые прилавки магазинов снова выгнали в деревню… Но в Кубенском я бывала еще в 1957 году. Я работала в детском саду, а раньше на лето вывозили детей из города на «дачи». Вот наш «водниковский» детский сад и ездил в Кубенское, жили в старом здании школы (это теперь за зданием музея). И не думала, что в этих местах снова окажусь…

Велик мир да тесен, всё взаимосвязано: думаешь – случайно встретил человека, а он становится твоей судьбой, кажется – никогда больше не вернешься в какое-то место, а возвращаешься, и вспоминаешь, и понимаешь, что всё, всё было и есть неслучайно…

- Стали здесь жить, - продолжает рассказ Галина Александровна, - завели коровушку, потом и бычок появился, овцы остались от родителей.. Ну, конечно, огород, участок под картошку… Пасека. Когда тяжело стало держать корову – держали козу… Сейчас из «скотины» только куры да кошка…

Что поделаешь, если хозяин заболел. Но, как я уже говорил – не унывают Лепщиковы. Огород есть, и в огороде всё есть. Дочь помогает.

- В город не хотим. Дорогу к нам зимой чистят, продукты социальный работник два раза в неделю привозит из Кубенского…Яйца от своих куриц, овощи с огорода. Вот попробуйте клубнику…

Я попрощался с хозяином, и с хозяйкой и ее дочерью мы вышли во двор, прошлись по огороду, мимо яблонь, под которыми стоят последние три улья (а, может, внук Павел, продолжит пчеловодческую династию?). Вот липы, они посажены еще в 1947 году Всеволодом Васильевичем специально для пчел…

- Я люблю цветы. Вот ирисы, розы, ромашки, георгины, пионы, анютины глазки… Только снег растает – крокусы цветут, потом нарциссы… - говорит Галина Александровна. И вдруг продолжает: «Но даже здесь чего-то не хватает, не достает того. что не найти… Меж белых листьев и на белых стеблях мне не найти зеленые цветы…» Я читать люблю. Очень Рубцова люблю, - поясняет она. - Василия Белова всего прочитала, Шукшина. Александра Романова люблю, Яшина. Но самый любимый Рубцов.

Мы идем по деревне, мимо дома, в котором жил ветеран войны разведчик Черняев, мимо пустых домов… За деревней видны высокие деревья – там кладбище и разрушенная Никольская церковь…

- А мое любимое стихотворение Рубцова «Гололедица», говорит Галина Александровна и читает (дай Бог каждому такую память в таком возрасте):

В черной бездне
Большая Медведица
Так сверкает! Отрадно взглянуть.
В звездном свете блестя, гололедица
На земле обозначила путь...

Так странно и отрадно прозвучало среди лета, среди деревьев, цветов и травы это «зимнее» стихотворение Рубцова (впрочем, бывал ведь я здесь и зимой – всё закольцовывается в жизни!)…

Мы расстались, и вскоре наша «Нива» пылила по дороге от деревеньки Харитоново, в которой живут хорошие люди. Живут, живут…



О ТРАДИЦИИ, О СЧАСТЬЕ, О РОССИИ...

Недавно познакомился я с интересным, оригинально мыслящим человеком – Евгением Шулеповым. Работает он главой города Вологды. Знать-то я его, конечно, знал, а вот разговорились впервые…
Мы разговаривали и, как это обычно бывает, разговор перескакивал «с пятого-на десятое», но когда я перенёс разговор на бумагу – логика беседы прояснилась, мне показалось, что это может быть интересно не только нам…
* * *
- Вологодская земля дала России и миру целый ряд ярких литературных талантов и гениев. В Вологде, как мало где ещё, сильны литературные традиции. Одной из таких традиций становятся Всероссийские Беловские чтения. В этом году, в октябре, они пройдут в Вологде уже третий раз, - рассказывал Евгений Борисович. - На несколько дней к нам снова приедут писатели, учёные-филологи со всей страны, и будут говорить о традиции, о пути России через образы и произведения Василия Ивановича Белова и близких ему писателей, о тех нравственных началах, на которых держится наша культура и вообще наша жизнь…

Ожидается, что в Вологду на Беловские чтения приедут Станислав Куняев, Виктор Лихоносов, Алексей Варламов, Алексей Шорохов, Вячеслав Лютый, Михаил Попов и многие другие…И, конечно же, будут доклады, выступления, встречи с читателями. Впервые пройдет семинар для молодых авторов… Действительно, очень хорошая традиция – Беловские чтения. Важно, чтобы она продолжалась и развивалась…

- Нравственные начала, о которых писал Белов, являются, на мой взгляд, основополагающими в становлении и развитии Российского государства. Понимание этих начал, моральных ценностей, помогает понять, почему именно мы создали громадину в одну шестую часть земной суши – Россию. Она ведь непросто так появилась на свет, а потому что здесь живут особые люди, с особенным отношением к жизни, с православием и заповедями, которые не позволяли каких-то излишеств, перегибов… Потому что по-другому в этих суровых природных условиях было сложно выжить. Так было и тогда, когда лишь создавалось наше великое государство, так, по большому счёту, остаётся и сейчас, должно оставаться…

Да, должно оставаться. А иначе – мы перестанем быть русскими, а без русских не будет и России, а без России и весь-то этот мир не устоит. Я убеждён в этом…

* * *
Зашёл разговор о счастье…

- Всё чаще я задумываюсь – от чего человек становится счастливым?.. И уже немалый жизненный опыт показывает, что чем люди богаче, тем они менее счастливы. Я вспоминаю советские времена (наше поколение невозможно обмануть, потому что мы и тогда жили и сейчас живём – можем сравнивать) – хотя мы исповедовали тогда диалектический материализм, в жизни мы видели, что духовные ценности первичны. Материальные блага стояли на втором месте. И сейчас, как бы ни важна была экономика, всё-таки материальные ценности вторичны. По крайней мере, для нас, россиян. Материальный и денежный фетишизм делают человека несчастным. Конечно же, необходимо удовлетворять материальные потребности человека, но потребности надо «правильно раскладывать по полкам». Человек может и должен быть счастливым без миллионов и миллиардов. Я всё больше прихожу к выводу, что основополагающей для нашей жизни является культура. И, несмотря на то, что я всю жизнь занимался управлением экономическими процессами, я сегодня больше времени отдаю решению вопросов, связанных с культурой. Начиная с физической культуры, до всех остальных направлений культурной жизни города. И я точно знаю, что культура влияет и на экономику. Вот пример: два года назад был «год культуры», мы, разумеется, особенно активно занимались тогда вопросами культуры. И в том же году мы имели самые высокие экономические показатели. Возможно, кто-то подумает, что это случайность, но я уверен, что нет, таких случайностей не бывает… Культура первична, и уже она тянет за собой экономику, материальные ценности.

* * *
- Россия – Богом любимая страна, - убежденно говорил Евгений Шулепов. – Здесь изначально созданы гармоничные условия для творческого развития каждого человека. Это высшая цель России – создание гармоничных условий для каждого…И сегодня наша цель – создание гармоничных условий для творческой реализации каждого россиянина. Именно в самореализации каждого, кроется огромный потенциал нашего народа, и нашей страны. Творчество – это ведь не только работа писателя, художника или музыканта, это - всё. Творчество присутствует (должно присутствовать) в любой деятельности…

Цитирую «Лад» В. И. Белова, который читаю в эти дни: «Труд обычного пахаря или плотника сам по себе является творческим, ведь чисто механические, однообразные, заученные раз и навсегда движения делали одни дураки…» И дальше: «Где, почему, каким образом труд печника или дровосека становился трудом скульптора или зодчего? На этот вопрос не может быть короткого однозначного ответа. Великая тайна творчества, созидания, вдохновения не даётся рациональному мышлению. Художник возможен в любом человеке, но где и когда он пробудится – никому не известно».

- Мы наконец-то начали понимать, что главное богатство страны не нефть, не газ или что-то ещё, а люди… Творческий потенциал нашего народа – это и есть основной потенциал развития России. Но вот как раскрепостить людей, как их вовлечь в процессы необходимые для совершенствования нашей общей жизни? Вот эти вопросы и пытаемся решить в Вологде, организуя всевозможные фестивали, конкурсы, в том числе и Беловские чтения. В прошлом году более 200 подобных мероприятий прошло в городе. Всё больше и больше людей в них участвуют, особенно радует, что и молодёжь вовлекается во все эти процессы. Фестиваль «Голос ремёсел» собрал в этом году уже несколько тысяч участников из различных регионов России и из-за рубежа. Разве это не стимул для творческого человека – подготовиться и принять участие в таком фестивале?

* * *
Разговор опять к литературе вернулся…

- И всё же почему именно здесь, на вологодской земле возникают такие замечательные писатели?..

- Есть, видимо, какой-то фактор бытия, который влияет на душу. Наша северная природа, спокойная размеренная жизнь, которая позволяет наблюдать рассветы и закаты, услышать пение птицы, успокоить мысли, сосредоточиться, подумать… Это и даёт нам духовную да и физическую силу. Не зря же, помимо писателей – столько святых просияло на нашей земле и столько героев наших земляков, было явлено России и миру… Сказалось, видимо и то, что наша территория никогда не была под вражеской оккупацией, не было здесь крепостного права в полном объёме. Русская, вологодская деревня стала в советские годы хранительницей традиций, не случайно, многие наши писатели – выходцы из деревни… Но, между прочим, и то, что Вологда долгое время была местом ссылки (причём не самых глупых людей), тоже пополнило нашу культурную копилку… А дворяне! Они ведь не «угнетали» несчастных крестьян, а, прежде всего, несли культуру, образование…

* * *
Из деревни вышли не только многие вологодские писатели, и все-то мы, в основном, горожане во втором, максимум – третьем поколении… И это тоже важно – Россия, по своему менталитету остаётся деревенской страной…
В деревне прошло и детство Е. Б. Шулепова.

- Детство прошло в деревне рядом с посёлком Огарково, под Вологдой. Учился я в Огарковской школе, - вспоминает Евгений Борисович. - Отец, Борис Васильевич, работал в знаменитом колхозе «Родина» под руководством дважды Героя Социалистического труда Михаила Григорьевича Лобытова, был начальником мастерской, но мог в горячую пору за любую технику сесть, на все руки мастер был. Об отце рассказ может быть особый – например, он запускал после войны кремлевские куранты. Я помню, что он сам делал деревянные часы в человеческий рост… В людях села того времени, особенно явственно чувствовались, жили те самые нравственные ценности, без которых общество нежизнеспособно. Кстати, мы узнаем этих людей в героях Василия Ивановича Белова и других вологодских писателей. А к тому же, именно в деревне сохранялась живая русская речь, язык, владение словом, которые тоже стали основой для «вологодской литературной школы»…

* * *
- В начале 2000-х наш город вымирал, - вспоминал Евгений Шулепов. - Мы теряли в год пол полторы-две тысячи человек, общая численность населения опустилась до 293 тысяч жителей, и мне говорили, что это, мол, объективная реальность, что с этим ничего нельзя сделать. Но я, как профессионал-управленец, понимал, что всё подчиняется единым законам – и технологически процессы и общественные. Стали анализировать, почему народ умирает – от каких болезней, по каким причинам, как можно регулировать эти процессы… Например, гипертония – одна из самых частых причин смерти. Почему давление большое? - потому что водку пьют; почему водку пьют? – потому что тоскуют; почему тоскуют? и т. д. Когда начинаешь процесс раскладывать по полочкам, возникает возможность выявить причины и определиться с действиями. Когда видим причины – появляются и ответы на вопросы… Каждое утро я начинаю с этого. А результатом нашей работы по улучшению демографической ситуации в городе стало то, что за восемь лет численность населения выросла с 293 тысяч до 321 тысячи… Люди рожают детей, когда они уверены в завтрашнем дне, - продолжал рассуждать Евгений Борисович. - И здесь важны и экономика, и культура, и социальные процессы, и материальные…

* * *

Е. Б. Шулепов известен как поборник трезвости…
- Говорят, мол, питие тоже часть русской культуры…
- Тут много вранья. Факт, что на Руси очень долго не пили крепких напитков: в пиве или браге, в медах – содержание алкоголя было на уровне 1,5 %. О водке и не слышали. Вот ещё почему мы создали такую державу: потому что мы пили меньше, чем другие народы. До середины 19 века мы были одной из самых «малоалкогольных» стан в мире. В 1914 году с началом Первой мировой войны в России был введен «сухой закон», а затем уже и Ленин в 1919 году продолжил «сухой закон» в России. В то время употребление алкоголя было 0, 5 л на человека в год. При Сталине оно выросло до 1, 5 литров. В Европе в это же время 8 – 10 л на человека в год. Мы пили меньше, чем они, и, может быть и поэтому, построили великую державу Советский Союз и победили в войне. При Хрущёве и Брежневе началось спаивание народа, в отдельных регионах потребление алкоголя доходило до 30 л на человека в год. Сегодня средний показатель по России 13-15 л на человека в год. А вот в Вологде пьют меньше – 8-9 л (как в Европе), но и это – очень много.

Вспоминаются городские праздники 90-х годов: пиво, водка, повсеместная пьянка…В 2009 году в День города было запрещено продавать и употреблять алкоголь в центре… Сейчас во время праздников при входе на площадь стоят проверяющие – не более того, и все праздники, а это десятки тысяч людей, проходят без пьянства. Люди научились веселиться без алкоголя.
Кстати, тоже самое можно сказать о табаке – в городе стали меньше курить, на праздниках уже не задыхаешься от табачного дыма…

- Лет пять назад мы ввели в городе зоны, в которых курить и пить было запрещено – начали с набережной. Это был сигнал городскому сообществу, что пить и курить в городе не модно. Пусть это было поначалу наивно, пусть нам говорили, что эти запреты незаконны, но постепенно порядок навели – уже редко встретишь в центре города человека с бутылкой пива или сигаретой. Тут совпало и с государственной политикой по ограничению курения.

***

- Не увлекаемся ли мы излишне внешней стороной культуры, праздничной?..
- Не думаю. «Душа праздника просит» - это не просто слова, а факт. Мы живём в условиях постоянного стресса. Это очень опасно и с точки зрения физиологии – в организме в состоянии стресса возникают различные патологии. А для того, чтобы вывести человека из стресса, нужен «антистресс», эмоциональная перезагрузка, которая и происходит с помощью праздника. Человек скатившись, например, с горки, прокатившись на карусели и т. д. – получает положительную эмоцию, на какое-то время забывает о своих проблемах. (Казалось бы, можно забыть о проблемах и через выпивку, но с выпивкой – проблемы не уйдут, а только добавятся новые…) Между прочим, обнаружился удивительный факт – во время праздников, когда на площадях собираются тысячи людей, преступность в городе резко падает… Этому оказалось уже есть экспериментальное подтверждение – люди, соединяясь в хороших добрых мыслях ,буквально творят чудеса, исправляют вокруг себя пространство – делают его добрее, чище… Поэтому и нужны праздники. Но они, прежде всего, должны быть на основе наших традиций, тогда они и будут вызывать положительные эмоции…

- Главная наша традиция Православная вера, церковь…



- Вера – дело глубоко личное. Поэтому о себе я скажу так: я очень хорошо чувствую себя, когда слышу колокольный звон и церковное пение… Ведь и для наших предков в течение тысячи лет обязательным было хотя бы раз в неделю быть в храме… Те моральные принципы, по которым жили наши предки, никуда не ушли и в советское время (моральный кодекс строителя коммунизма практически повторял заповеди Христовы), они основополагающие для нас и сегодня.

* * *
- Нам пытаются навязать западные ценности, в пример приводят их уровень жизни. И утверждают, что если мы будем жить по их правилам, то и мы будем жить так же хорошо. Но это абсолютно неверно. Потому что у нас разное понимание того, что «хорошо», разное отношение к жизни. Не зря же сказано: «Что русскому хорошо, немцу – смерть»… У них – стяжательство. А у нас – нестяжательство. Там индивидуализм, а у нас община… «Там» царит денежный и материальный фетишизм, а у нас и сегодня прежде всего работают другие стимулы: чувство товарищества, желание помочь… Вот почему за 30 лет мы так и не «перестроились». Потому что пытались надеть чужой кафтан, который нам не по размеру, не по душе… Нам нужно возвращаться к себе: в начале 20-го века, темпы экономического роста в России были 20 % в год, мы были четвертой экономикой в мире. Русский рубль был самой надежной валютой. Мы кормили всю страну и Европу: иван-чай, зерно, масло… Вот к чему надо возвращаться. И мы вернёмся к этому.

К месту здесь будет стихотворение прекрасного русского поэта-вологжанина Сергея Чухина:

У каждого свой путь и берег,
Но зря иных манит опять
Открытие вторых Америк.
Россию надо открывать!



>

Новости
20.02.2017

Eurasian Open 2017

14-й открытый евразийский конкурс на лучший художественный перевод проходит С 18 февраля 2017 г. по 26 марта 2017 г.
17.02.2017

"Взмах крыла" в Барвихе

В  Концертном зале Барвиха Luxury Village стартовала финальная неделя III Всероссийского Театрального форума молодежных коллективов "ВЗМАХ КРЫЛА"

17.02.2017

Прощание C Владимиром Огневым

состоится в воскресенье 19 февраля в 12:30 на Пятницком кладбище г. Москвы
16.02.2017

Фестиваль науки

С 16 по 27 февраля на базе Московского государственного областного университета пройдёт Международный фестиваль науки.

Все новости

Книга недели
Не последняя книга

Не последняя книга

Михаил Задорнов. Большой концерт. М.: Центрполиграф, 2017. 447 с. 4000 экз.

В следующих номерах

Ты один поддержка и опора

Открываем в редакции «ЛГ», как и обещали («Иностранный как русский», «ЛГ», № 39), Опорный пункт охра­ны русского языка (ОПОРЯ).
Колумнисты ЛГ
Сатин Сергей

Шутки шутками – а ведь полтинник

Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…

Воеводина Татьяна

Революционный шаг

Готов ли каждый из нас участвовать в созидании нового?