20 марта Понедельник

Международный день счастья

21 марта Вторник

Всемирный день поэзии

22 марта Среда

День Балтийского моря

23 марта Четверг

День работников гидро- метеоро- логической службы России

24 марта Пятница

140 лет назад родился Алексей Новиков-Прибой, русский писатель-прозаик

25 марта Суббота

День работника культуры России

26 марта Воскресенье

120 лет назад родился Егише Чаренц (ум. 1937), армянский писатель, классик армянской литературы

Сегодня 26 марта 2017 года: 120 лет назад родился Егише Чаренц (ум. 1937), армянский писатель, классик армянской литературы

Было бы былое — будут и думы

Кто украл у нас рай?

Короткие заметки о разных книгах и книжечках

bd6945a511ae5eeca7dda528d918c117.jpg

Говорят, мыслить мы начали уже клипами — вот до чего довёл Интернет как чудо научно-технической мысли! Пришлось учитывать эту нынешнюю особенность, которая нашла отражение и в моих литературоведческих записях. Они, как сказано, короткие и разные.

Три карты
(О литературной пользе долга)

Долги у Александра Пушкина были в основном карточные. Это та самая страстишка, которую он, я думаю, так и не преодолел до конца своих дней.
Зато Пушкин хорошо узнал предмет, и у Поэта появилась его «Пиковая дама»!

Пушкин и Третье отделение
(О вреде некоторых миграций)

Все, конечно, знают эту строчку Поэта: «Деревья в зимнем серебре» (роман в стихах «Евгений Онегин»). При любви к морозам Пушкину в Сибири наверняка бы понравилось, но он сюда не очень-то просился, чтобы совсем плохо о нём не подумали. А вот для путешествия в Поднебесную, по некоторым сведениям, прошение подавал.
Говорят, сам Александр Христофорович Бенкендорф воспротивился, и бумага до Высочайшего имени так и не дошла. Берегли поэтов в Третьем отделении собственной Его Императорского Величества канцелярии: дома ведь как-то спокойнее, чем за границей…

Смута научила…
(О состоявшейся эволюции литератора)

Пушкин начинал с либералов, а после драматического произведения на тему русской смуты («Борис Годунов»), созданного Поэтом в 1825 году, сформировался как убеждённый монархист. «Его пример — другим наука!»

Всем по метле!
(О наведении в России элементарного порядка)

Очень как помню ценное наставление Николая Гоголя своим современникам: пусть каждый берёт в руки по метле и метёт свою улицу («Выбранные места из переписки с друзьями»). Эх, знать бы ещё, «где эта улица, где этот дом»!..

Коррупционная «птичка»
(Об одном прочтении поэмы «Мёртвые души»)

Хорошо ли мы понимаем Гоголя? Если ответ утвердительный, как в таком случае будем расшифровывать словесный образ второго плана, который при характеристике губернского города NN стремительно вылетает из уст незабвенного Михаила Семёновича Собакевича: «Мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет»?
А ведь это же ещё одна «птица-тройка», параллельная, состоящая из казнокрадов и мздоимцев. Не находите? Она тоже куда-то движется и, наверное, в наше с вами грядущее. Думаете, зря она получила ускорение от самого основательного персонажа поэмы, прижимистого человека-медведя? Да чтобы обозначить своё законное место!
И что с этой маленькой коррупционной «птичкой» делать-то будем, когда она уже претендует на первостепенность?

В круге первом
(О том, как трудно спорить с французом)

Из романа-эпопеи «Отверженные» Виктора Гюго: «Нищета ведёт к революции, революция — к нищете».
На каком же витке Истории мы сможем разорвать этот замкнутый круг? По-моему, Россия всё так же топчется «в круге первом».

Барабанная шкура
(О классическом совете детишкам)

«Не слушался отца и матери — послушайся теперь барабанной шкуры», — прекрасное средство воспитания на жизненном примере Фёдора Михайловича Достоевского.
Правда, придётся ещё и объяснять нынешним отрокам и отроковицам, что есть «барабанная шкура» и как она соотносится с хрестоматийными «Записками из Мёртвого дома». И что такое «Мёртвый дом» вообще…

Яблочко, куда катишься?
(О слогане Владимира Даля)

«Катилося яблочко вкруг огорода, кто его поднял, тот воевода, тот воеводе воеводский сын: шишел-вышел, вон пошёл!» («Толковый словарь живого великорусского языка»).
Эта забавная детская считалочка при достижении гражданином или гражданочкой совершеннолетия может быть использована на избирательных участках в единый день голосования.

Кража без срока давности
(Об одном афоризме великого полководца)

Думал, что почти всё знаю о Суворове с детства, в том числе о его непростых отношениях с женой Варварой Ивановной, подарившей ему двух деток: дочку и сына. А всё же у писателя Арсения Замостьянова столкнулся с высказыванием полководца о прекрасных половинках рода человеческого и оторопел: «Они украли у нас рай!» (документальная проза «Гений войны Суворов»).
Пожалуй, это единственная кража, которая не имеет срока давности. Если, конечно, её когда-нибудь квалифицируют. А ведь придётся, ибо опять воруют…

Печать «деревенщика»
(О метком замечании Героя Соцтруда)

Приверженцы «эры светлых годов» обычно только Виктора Астафьева в антисоветских выпадах упрекали, а равновеликого Евгения Носова как-то не трогали. Впрочем, «курский соловей» особых поводов не давал, по мелочи не высказывался, себя осаживал…
А при вручении ему Солженицынской литературной премии в ответном слове точно припечатал: «ГУЛАГ останется как татуировка на теле России навсегда».
Спасибо философу Владимиру Бибихину: открыл нам писателя-фронтовика с новой стороны (сборник статей и выступлений «Другое начало»). Но при всём расхождении во взглядах оба «деревенщика» — и Астафьев, и Носов — зрили в корень, как и положено литераторам, которые никогда не делали попытки, чтобы отделить себя от народа.

Блогерам на цитату
(О том, чья у нас теперь диктатура)

Если дело и дальше так пойдёт, в таком же духе, то писателя Юрия Полякова, подобно Ремарку, социальные сети растащат на цитаты и афоризмы: «Советская власть была диктатурой пролетариата, а нынешняя — диктатура секьюрити» (роман «Любовь в эпоху перемен»).
Эх, язык мой — враг мой, но это уже, знамо дело, не писатель Поляков.

Анна и параллели
(О перемещениях в пространстве и времени)

А не замахнуться ли нам на Виктόра нашего, понимаете ли, на Пелевина? Ведь замахнулся же он на графа из Ясной Поляны…
И что ни взмах, то амбиция. Как сказано в кратчайшей аннотации к постмодернистскому роману «Т», Виктор Пелевин — это тот самый писатель, «в эпоху которого служили народу Брежнев, Горбачёв, Путин».
Я уже начал карандашные выписки, какие обычно делаю при чтении: «Если «Анну Каренину» и «Войну и мир» до сих пор читают, это для того, чтобы выяснить, как состоятельные господа жили в России, когда Рублёвки ещё не было» (Из романа «Т»).
Интересно, сами-то рублёвцы до Толстого с Пелевиным добрались?

Метафизический реализм и его отец
(О плохой книге одной фразой)

Имел несчастие взять в руки креативный, так сказать, роман Юрия Мамлеева «Шатуны», и если бы писатель олицетворял собой современную русскую литературу, то первое, что я бы непременно подумал: с его приходом она, бедная, «сдулась», «слиняла» вместе с так называемым «метафизическим реализмом», на гόре читателям созданным им.

Без отказа и муки
(О наших членах)

Читатель! На типичный вопрос о своём здоровье ответствуй: «Все члены работают без отказа и без муки».
Так нас учит без пяти минут классик Захар Прилепин в своей объёмной «Обители».

Ночь и нос
(Об одном намёке на Гоголя)

«Далеко, на востоке, густая ночь уже начинала разбавляться — как медленно прочищается заложенный нос, когда перевернёшься на другой бок», — такая вот экспрессивная строчка из второй главы, и хоть какой-то позитив я почерпнул из Дмитрия Быкова, из его неполиткорректной, так сказать, поэмы «ЖД». (Расшифровка автора как «Живые души» и намёк на Гоголя)
А на бόльшее меня не хватило, ибо «бόльшее» — это сплошная депрессия в стиле постмодерна. Современная отечественная литература, состояние которой, как и самого общества, удручающее, вынуждает даже читателя, подготовленного ко всему, в безнадёге закрывать книгу и более не приближаться к ней.

Секрет Валаама
(О перспективе близкой и дальней)

В путевом очерке Ивана Шмелёва «Старый Валаам» (1935) монастырский послушник открывает автору особый секрет обители: «Все у нас прозорливцы: знаем, что завтра будет».
Если и мы станем чисты душой и помыслами, так, глядишь, близкую и дальнюю перспективу страны разглядим. А то ведь живём, слепцы, в полном неведении, куда рыночные поводыри нас ведут…

Сто лет ожидания
(Об одном гениальном предвидении)

Этой короткой записи, которую Александр Блок сделал в дневнике 22 апреля 1917 года, скоро исполнится ровно сто лет, но она по-прежнему является для нас животрепещущей:
«Всё будет хорошо. Россия будет великой. Но как долго ждать и как трудно дождаться».

Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Вверх тормашками

Из жизни продвинутых попугаев

В семье господина либеральных взглядов, известного в светских кругах как Марк Евстигнеевич Пташкин, все политико-экономические события в жизни страны и за рубежом теперь обсуждают на кухне, ни в коем случае не в гостиной. Вроде бы и ветер на дворе нормальный, ещё пока не штормит, никто «железного занавеса» не опускал и даже напастью этой никак особо-то не грозил.

Но дело в том, что в доме Пташкина случилось событие, которое получило нежелательные последствия, поскольку по прихоти молодой супруги появился говорящий попугай. Его решили назвать Сократом — имя умной птице понравилось сразу же, с первого предъявления.

— Сократ! — кричал попугай, который отличался отменным птичьим баритоном, в точности копируя текстуру голоса видного актёра театра и кино Михаила Е.

В доме господина либеральных взглядов любили Михаила Е. и страшно переживали за каждый его телевизионный перфоманс. Сам глава семьи в подобных случаях тянул палец вверх и философски изрекал, как подлинный Сократ:

— Язык мой — враг мой! Эх, господин хороший, господин хороший, с «едиными» не расставайтесь…

Сократ, между прочим, тоже за неугомонным артистом следил, когда тому давали в телевизоре слово. И всякий раз оно могло оказаться последним.

Но, как бы ни был сообразителен Сократ, этого он не знал. Птица просто косила глазом в говорящее пространство и вдумчиво слушала прелестника семьи, вцепившись в сучковатую жёрдочку. Да и как тут не будешь заниматься ежедневной «прослушкой», когда клетка твоя рядышком с блескучим экраном? Сократ и телевизор — это, можно сказать, близнецы-братья. И оба говорящие!

— Сократ! Спасибо, что бухой!

Антуражная леди плыла в улыбке от того благостного настроения, которое дарила ей суперптица. Ну и Михаил Е., естественно…

Текли дни за днями, Сократ взрослел, всякий раз набирался чего-то нового. С наступлением весенней поры, когда каждая перелётная пташка эпохи первоначального накопления капитала так и рвётся упорхнуть за кордон, попугай сообразил, что если уж началось обновление в природе, нужно срочно менять репертуар. Баритон говорящего создания вошёл в новую роль и, мягко грассируя, произвёл на свет неизвестно где им услышанное (не по секрету ли от Михаила Е.?):

— Вот вам, твари, Страдивари!

А потом, крепко обхватив жёрдочку, ушёл в отрыв, лихо перевернулся вверх тормашками да так и завис. И полностью удовлетворил свою птичью натуру, тоже, разумеется, немало обеспокоенную кризисными явлениями, которые нет-нет да и случаются у людей:

— Он сейчас вам зафигарит!

Господин Пташкин, сильно опечаленный этой злополучной выходкой, поскольку он был глава культурной всё-таки семьи, тяжело вздохнул: во всех бедах виноваты только дамы. Если постоянно потакать их желаниям, приличных людей в дом теперь не позовёшь. Кто знает, что попугаю в голову-то вдарит?

— Дорогая, что с нашей птицей-то будем делать? Голову я готов ей хоть сейчас отвернуть…

— Марк, это садизм! Я предлагаю цивилизованное решение — перед Сократом нужно поставить принципиально новую цель.

— Ты хочешь, чтобы теперь наш говорун выкрикивал во всю Ивановскую: «Пташкину ура!»?

— Марк, откуда у тебя-то эти лапотные представления о тонких материях? Здесь требуется изящный слог: «Ах, Орлуша, Орлуша, большая ты стерва!»

— Просто супер, дорогая! — муж прямо-таки млел перед находчивостью жены.

Теперь, когда открылась большая перспектива в плане достижения изящной словесности, он на крыльях летел к попугаю, который к тому времени пребывал в полном одиночестве. Вот обрадуется птица человеческому голосу! (Всё-таки из соображений взыскующей цензуры Сократ за длинный язык был отлучён от соседства с телеэкраном.)

Не откладывая дела в долгий ящик, Марк Евстигнеевич тут же приступил к реабилитации собственной семьи: если что, всё можно будет свалить на крамольного куплетиста. Заочно Сократ его уже осудил!

Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Казнокрады с Воробьёвых гор

Опыт борьбы с коррупцией при императоре Николае Павловиче

Что такое шестнадцать миллионов рублей времён Александра Благословенного, эпохи освободительных сражений против армады Наполеона, что на протяжении ряда лет вела Россия? Даже с учётом инфляции, неизбежной в период любых войн, это очень большая сумма, соизмеримая, пожалуй, с нынешними сотнями миллиардов рублей.

Именно столько средств было выделено казной Российской империи и собрано в качестве народных пожертвований для строительства храма Христа Спасителя в честь победы нашего народа в Отечественной войне 1812 года. Благородная идея, принадлежавшая дежурному генералу Русской армии Петру Кикину и получившая высочайшее соизволение у императора, уже осенью 1817 года была готова воплотиться в жизнь.

При огромном стечении гвардии и городских обывателей (говорят, почти вся Москва высыпала) у подножия Воробьёвых гор Александр Первый заложил в камень нового храма крестообразную золочёную доску. Это сооружение должно было превзойти своими размерами мировые достижения в области создания культовых строений: от подошвы горы до креста ни много ни мало, а 230 метров — на такую высоту не поднимался и храм Соломона в Иерусалиме!

Скромный выпускник отделения истории живописи Российской императорской академии художеств Карл-Магнус Витберг, удостоенный победы в международном конкурсе по строительству московского храма, этой «новой поэзии архитектуры», теперь смело соотносил себя с легендарным зодчим Хирамом Абифом. Молодой талант не очень, правда, смущался тем обстоятельством, что по образованию он вовсе не архитектор, а всего лишь мало кому известный художник. Для члена масонской ложи «Умирающий Сфинкс» это не имело какого-либо значения: главное, что проект получил одобрение у высшего круга «вольных каменщиков» — «не столько с архитектурной его стороны, сколько со стороны внутренней масонской идеи».

Просто удивительно, каким образом дилетант возглавил уникальное строительство, не имея для этого соответствующей подготовки. Да, конечно, в какой-то мере его деятельность подстраховывала Комиссия для сооружения храма во имя Христа Спасителя. Но инженерного обеспечения этой «группе поддержки» явно не хватало. На Воробьёвых горах даже не были исследованы грунты, и грандиозный объект предполагалось возвести на … «зыбучих песках».

А что тут непонятного? Воровство в государственных масштабах всегда зиждется на двух вещах: на мутной воде и зыбкой почве, которой по каким-то причинам не захотели придать нужную устойчивость. Так легче тащить!

О том, что происходило дальше на Воробьёвых горах, можно узнать не только из криминальной хроники первой половины девятнадцатого века, но также и в одиннадцатой главе знаменитой поэмы Николая Гоголя «Мёртвые души». Оказывается, коллежский советник Павел Иванович Чичиков имел честь служить в той самой злополучной конторе:

«Комиссия немедленно приступила к делу. Шесть лет возилась около здания; но климат, что ли, мешал или материал уже был такой, только никак не шло казённое здание выше фундамента. А между тем в других концах города очутилось у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры: видно, грунт земли был там получше».

А если от высокой прозы русского классика перейти к докладу, который был представлен на имя теперь уже государя императора Николая Павловича специальным человеком, расследовавшим все дела этой жуликоватой комиссии, — генерал-адъютантом Степаном Стрекаловым, то растрата казённых средств обнаружилась немалая — около миллиона рублей.

Герой Двенадцатого года, получивший под Бородином сильную контузию, генерал Стрекалов не потерпел такого глумления над памятью русских воинов. Он быстро навёл шороху в делах этого сомнительного предприятия, действовал решительно и вытащил казнокрадов на чистую воду. Всё имущество отданных под суд «предприимчивых» чиновников, читаю я в одной из работ доктора филологических наук, старшего научного сотрудника Института мировой литературы Виктора Гуминского, «было взято в казну и продано с публичных торгов».

Вот так следует бороться с коррупцией, искореняя её имущественной метёлочкой! Это средство даже действеннее ссылки в Сибирь без права подачи на УДО. Учиться нужно у императора Николая Павловича абсолютно всем: и нынешним оппонентам режима, и его рьяным охранителям! Где бы вот только найти нам генерала Степана Стрекалова? В пределах столицы его пока почему-то не обнаруживается…

Понимая, что одним только Стрекаловым прореху на теле государства не заткнёшь, император Николай Павлович сделал свой главный выбор на директоре Особенной канцелярии Министерства внутренних дел Максиме фон Фоке (1777-1831), одном из создателей тайного политического сыска в России. Собственно, в Третьем отделении он был в двух ипостасях: и генератором идей, и рабочей лошадкой, тогда как Александр Бенкендорф, который нам более известен как шеф Отдельного корпуса жандармов, главным образом являлся к царю с докладом. Фон Фок добился того, чтобы в Третьем отделении отказались от прежней агентурной сети, существовавшей при Министерстве внутренних дел. Сексоты хитрили, давали ложную информацию, чтобы только получить положенные премиальные. Ничего не поделаешь: это тоже коррупция и главный внутренний враг империи — чиновная бюрократия, о которой Максим Яковлевич выражался крепко, требуя установить за ней негласный надзор:

«Бюрократия, говорят, это гложущий червь, которого следует уничтожить огнём или железом; в противном случае невозможны ни личная безопасность, ни осуществление самых благих и хорошо обдуманных намерений, которые, конечно, противны интересам этой гидры, более опасной, чем сказочная гидра. Она ненасытна; это пропасть, становящаяся всё шире по мере того, как прибывают бросаемые в неё жертвы...»

Офицеры Третьего отделения, этой особой структуры в государстве, имели широчайшие полномочия, в том числе они ведали даже тем, «кто и как начинал себе состояние и какой кому и в каком виде он сделал ущерб». Как следствие — эпидемия взяточничества в огромной державе пошла на спад.

Школьные представления о деятельности «великого и ужасного» Третьего отделения, созданного в силу необходимости императором Николаем Первым, напрочь разрушаются при «работе с документами». Тогда отчётливо видны идеологические «уши», большие, как у Чебурашки, что начали расти в советском обществе с 1917 года.

К примеру, узнав о смерти фон Фока в один день с известием о взятии русскими войсками столицы Царства Польского — Варшавы, первый поэт империи Александр Пушкин 4 сентября 1831 года записал в дневнике следующее:

«На днях скончался фон Фок, начальник Третьего отделения государевой канцелярии (тайной полиции), человек добрый, честный и твёрдый. Смерть его есть бедствие общественное.
Государь сказал:
— Я потерял Фока; могу лишь оплакивать его и сетовать, что я не мог его любить.
Вопрос: «Кто будет на его месте?» важнее другого вопроса: «Что сделаем с Польшей?»

Согласитесь, что эти слова литератора никак не укладываются в сложившийся образ поэта, вечно гонимого царской властью.

Любопытно, что именно фон Фок стал фактически «крёстным отцом» нежинского провинциала Николая Гоголя, когда юноша мыкался по гражданским учреждениям Санкт-Петербурга, надеясь получить хоть какую-нибудь должность. Фон Фок, как позже вспоминал Фаддей Булгарин, вошёл в «несчастное положение молодого человека, близкого к отчаянию», и дал ему место в канцелярии Третьего отделения.

Правда, Николай Васильевич являлся туда только за получением жалованья, если опять же верить Булгарину, но это, собственно, не сильно меняет дело. Оказывается это он, главный и бесчувственный «сыскарь» России, боровшийся с подавлением всяческой либеральной мысли и крамолы, наступавший своей чугунной стопой на плодовитую бюрократическую гидру, спас от голодной смерти будущего гения русской литературы.

Что ж, спасибо фон Фоку за это! Да и государь Николай Павлович, я думаю, тоже заслуживает добрых слов: это он находил нужных профессионалов, подбор которых ничего общего не имел с фактом личной преданности и маленького, но частого прихлёбывания из кооперативного корыта.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

По улицам ходила...

Роковой Февраль в оценке патриарха Серебряного века

Горькая эмигрантская жизнь научила его быть острословом. Его, намного пережившего современников, которые, как и он, тоже были свидетелями крушения великой Империи. В своих воспоминаниях писатель Борис Зайцев (1881-1972) ностальгировал по былому и, следуя чеховской манере, изъяснялся кратко и афористично. О традиционном литературоведческом делении двух культурных эпох выразился так: «Наш Золотой век — урожай гениальности, Серебряный — урожай талантов».

Классически точным можно считать и его высказывание относительно рокового Февраля, оно впервые появилось у писателя в эмигрантском сборнике «Москва», увидевшем свет в Париже в 1939 году.

Мемуары классика о том периоде, когда «прежний, грозно-крепкий строй обратился в некий призрак», в значительной степени носят дневниковый характер, имея несколько амбициозное название «Мы, военные…» Но Зайцев тут же поправляется, переходя на сленг в пояснении для читателей: «Записки шляпы». Как продукт Серебряного века, он невольно впитал в себя его ироничный модернизм.

«Шляпа» — это прозвище обозначало «безнадёжно штатского и нерасторопного человека». И такой «шляпой» Борис Константинович стал осенью 1916 года, когда его, уже известного в России литератора, зачислили ратником ополчения 2-го разряда, а писатель всё же решил получить чин пехотного прапорщика на ускоренных четырёхмесячных курсах Александровского военного училища в Москве. Окончание учёбы 35-летнего юнкера совпало с «медовым» месяцем второй русской революции — печальными событиями февраля-марта 1917 года.

Разложение армии, во многом инициированное самим Временным правительством, набирало обороты, и это хорошо показано у Зайцева во второй части его военных мемуаров «Офицеры (1917)». Правда, изобразительные средства здесь используются иные, непривычные для его детализированной, живописной прозы. Зато они предельно рельефны — почти густые мазки. Вот сцена отправления железнодорожного эшелона на фронт. Духовой оркестр играет популярный марш «Дни нашей жизни», который ещё считается официальным гимном одного из пехотных полков, только теперь маршевую музыку сопровождают хулиганские куплеты:

По улицам ходила
Большая крокодила.
Она, она, зелёная была…

Где она только в те «окаянные дни» ни звучала, эта песенка сомнительного содержания! «О знаменитая музыка революции, Блоку мерещившаяся, — Большая крокодила», — именно так, мысленно полемизируя с ушедшим в вечность Поэтом, охарактеризовал Борис Зайцев это состояние полной раскрепощённости общества.

От себя добавлю: когда рушатся устои, человек как биологический организм реагирует мгновенно — он высвобождает порой самые низменные инстинкты. И в этом железная логика любой революции. Кстати, «совместная российско-американская революция» образца 1991 года, растянувшаяся на четверть века с гаком, вовсе не исключение.

Она наглядно демонстрирует: хочешь узнать человека как следует — совсем не обязательно съесть с ним пуд поваренной соли, достаточно однажды вступить в товарно-денежные отношения…

Революция — это всегда разрушение, а где «осколки разбитого вдребезги», там почти не находится места для творческих изысков, ведь чрезвычайные обстоятельства зачастую рождают что-то низкопробное, а то и вовсе плагиат. В песнях тех революционных лет он просто зашкаливал. Скажем, «Марш сибирских стрелков», созданный на стихи «дяди Гиляя» в 1915 году, с уже изменённым текстом стал у белых гимном Дроздовского полка. Свои слова к этой же мелодии были даже у махновцев, а песенники, сражающиеся в отрядах дальневосточных партизан, опять же внесли свою лепту (известный всем шлягер «По долинам и по взгорьям»).

В том злополучном Феврале рушилась не только культура, но и судьбы. Тему грядущей русской Голгофы патриарх Серебряного века обозначал в «Офицерах» пунктирной метафорой:

«Юношеское лицо в пенсне, конечно, в слезах, виднелось из окна вагона. Белый платочек да ветер, да солнце. Скоро и мой черёд».

Но от окопов и германских снарядов прапорщика 192-го запасного пехотного полка Московского гарнизона спасла тяжёлая форма воспаления лёгких — сказались военные лагеря, Бог писателя уберёг. Он не стал ограничивать в свободе выбора, а вмешался лишь в самый ответственный час, определив окончательно, что мастер философско-лирической прозы никоим образом не воин.

«День и ночь, радость и горе, достижения и падения — всегда научают. Бессмысленного нет».

Соглашусь и я с русским классиком: школа жизни, донесённая до современного читателя, хотя бы избавит от многих ошибок, причём не только личного плана.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Наши пальчики устали...

Слово во Всемирный день писателя

Одна юная особа, практикующая время от времени в журналистике, как-то пожаловалась мне на сложившиеся обстоятельства: дома полетел компьютер, ремонт потребовал времени, и она просто не знает, что теперь делать…

Пиши от руки, заметил я. Лучше бы я этого не говорил! Ибо тут-то и выявилась для моей визави ужасающая вещь: оказаться наедине с бумажным листом и что-то на нём выводить — да об этом даже речи не может быть!

Самое интересное, когда я решил проверить заодно и себя, обнаружилась примерно аналогичная зависимость. Бумага и ручка почему-то не помогали, приходилось черкать и перечёркивать, а потом блуждать в этом графологическом лабиринте собственных мыслей, которые выглядели жалкими, откровенно беспомощными.

Я собрался всё списать на силу привычки, если бы не графологи. Они уверяют, что всё дело именно в почерке, в единении нашей руки с пером, пусть и шариковым. Нейрофизиологические исследования учёных свидетельствуют: стоит отказаться от обычного письма, «набивать» текст, а не писать его от руки, и наш мозг тут же перестраивается: по-своему, разумеется, соответствующим образом. И в этом случае он задействован только на самый минимум возможностей. Если учесть, что он и без того работает не в полном объёме (не разобрались пока люди в своём «персональном компьютере»), то ждать милостей от природы и вовсе не приходится. Имеем то, что имеем…

А кто-то ищёт причину того, куда девались гении нашей литературы, пеняет на среду (это она заела), существующую власть — к ней действительно очень много вопросов, да и разве секрет, что хвалят её в основном писатели-корыстолюбцы? Но всё гораздо проще. Виной всему — наш собственный мозг. Это он стал жертвой научно-технического прогресса.

Вот почему графологи (бросьте камень в их оппонентов!) категорически против внедрения «безбумажной» технологии уже для старших классов. В противном случае без упорной наработки каллиграфических и моторных навыков на письме у нас никогда не будет гениев.

Так что пишите ручкой, друзья-коллеги! Но помните при этом об одном земском докторе, сказавшем однажды золотые слова: «Никогда не рано спросить себя: делом я занимаюсь или пустяками?»

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Подпись в Реймсе

Как войти в Историю? Спросите у Суслопарова

Смелость генерал-майора артиллерии Ивана Суслопарова (1897-1974), этого крестьянского парня из самой что ни на есть вятской глубинки, просто на грани невероятного. В условиях всеобщего страха, царившего в стране, когда даже у маршалов дрожали коленки, если Хозяин вдруг выражал своё недовольство, Иван Алексеевич решился на отчаянный шаг.

Не дождавшись ответной шифрованной телеграммы из Москвы, он, официальный представитель Ставки Верховного Главнокомандования в штабе союзнических войск в Париже, поставил свою подпись под актом о капитуляции фашистской Германии. Это случилось в Реймсе ещё 7 мая 1945 года, в 2 часа 41 минуту ночи, в присутствии полпредов США и Великобритании, а также посланника гросс-адмирала Дёница — генерал-полковника вермахта Йодля, которому в апреле удалось выбраться из рейхсканцелярии в резиденцию нового калифа на час на севере Германии.


Но что такое в данном случае подпись советского генерала под историческим документом? Это не что иное, как финальный и почётный аккорд самой страшной войны. Брать на себя такую ответственность смог бы далеко не каждый военачальник, будь он трижды увенчан лаврами и обласкан изменчивой славой. Скорее наоборот: баловень судьбы вряд ли бы стал рисковать.

Пытаюсь разобрать на составляющие эту беспрецедентность в поведении русского человека и отмечаю природную сметливость генерала. Понимая, что без вердикта Москвы он действует очень уж самовольно, Суслопаров оставил за собой право на маленькое примечание к исторической бумаге. Оно гласило, что в случае каких-либо возражений со стороны одного из союзных государств акт о капитуляции может рассматриваться как предварительный и должен быть перезаключён.

У генерал-майора в Реймсе не было референтов и консультантов, к такому решению он пришёл сам, внимательно изучив составленный текст договора. Не оказалось рядом и радиста-шифровальщика: его Суслопаров оставил за сотню километров в Париже, и это, может быть, единственный просчёт военного дипломата, что удлинило время на обратную дорогу, отправку и расшифровку закодированной телеграммы в Генштабе, а также принятие решения Сталиным.

О том, что ничего подписывать Суслопарову не нужно, Москва ответила только днём 7 мая, когда ночью дело было уже сделано. Черчилль с Рузвельтом переподписанию в Берлине поначалу воспротивились. Это и понятно: зачем отдавать такой козырь в руки Советского Союза, который на занятой им германской территории становился хозяином положения? Но примечание Суслопарова никуда не денешь: что написано пером — не вырубишь топором, даже если это уже и не топор вовсе, а заносимая над миром ядерная дубина грядущего агрессора…

Слова Верховного главнокомандующего можно включать в список крылатых фраз Истории: «Договор, подписанный в Реймсе, нельзя отменить, но его нельзя и признать».

Говорят, в Карлсхорсте при оформлении 8 мая 1945 года окончательного и бесповоротного документа о капитуляции Германии генерал Суслопаров тоже присутствовал (маршал Жуков такую возможность ему милостиво предоставил), но и лёгкий нагоняй генерал, я полагаю, наверняка получил. Главным образом, как младший по званию, конечно, и не настолько приближённый к верховной власти, каким был доблестный маршал. Следуя логике железного характера, Георгий Константинович самодеятельность не любил, да и не мог он терпеть, когда кто-либо перетягивал тёплое одеяло славы на себя. А благородные мотивы о скорейшем окончании кровопролитной войны и возможность альтернативного заключения Германией сепаратных соглашений на него не очень-то действовали, и он срочно отправил проблемного генерала домой, в распоряжение Генерального штаба РККА. Пусть там разбираются со своим подчинённым, не то артиллеристом, не то разведчиком…

Суслопарова спасло, пожалуй, то, что Сталин не усмотрел в его действиях ничего крамольного. Но перепуганное начальство генерал-майору этой смелости не простило и постаралось задвинуть человека как можно дальше, отправив на преподавательскую работу в Военно-дипломатическую академию. Отцы-командиры даже не захотели принять во внимание, что во время Великой Отечественной Иван Алексеевич Суслопаров, выпускник инженерно-командного факультета Артиллерийской академии имени Ф.Э. Дзержинского, успешно дирижировал всей артиллерией 10-й армии Западного фронта и был удостоен высокой полководческой награды — ордена Суворова II степени.

Считается, что за грамотные действия в Реймсе его даже повысили в звании до генерал-лейтенанта (по крайней мере, так утверждается в некоторых источниках), но в любом случае это была почётная отставка для бывшего резидента ГРУ в Париже в те самые годы, что предшествовали гитлеровской оккупации Франции.

Каким образом освоил французский язык и опасную профессию разведчика-полулегала выходец из глухой деревни Крутихинцы Вятской губернии, экс-подмастерье у портного и бывший батрак у местного богача, это одному Богу известно. Нынче поэта Николая Некрасова не очень-то жалуют, но вспоминается в данном случае именно его «Школьник»:

Не бездарна та природа,
Не погиб ещё тот край,
Что выводит из народа
Столько славных, то и знай…


А вот за дальнейшее цитирование, с намёком на сегодняшние нестроения в мире, пожалуй, могут «присобачить» ещё и пресловутую, но больно уж «модную» 282-ю.

Нельзя вносить в общество, которое дружно строит «социальный капитализм», раздор и раздрай! В таком случае я ограничусь анекдотом времен Первой мировой войны: все-таки Иван Алексеевич Суслопаров был её непосредственным участником, дослужившись до младшего унтер-офицера.

Пытаясь переждать артиллерийский обстрел, солдат прыгает в воронку от снаряда и удивлённо спрашивает другого служивого, который незадолго до него уже оказался там, на сыром земляном дне:

—Ты откуда?
— Я вятский.
— И я вятский. Надо же: война мировая, а воюют одни вятские!

Я бы даже сказал, что более того. Вятские люди не только сражались на всех фронтах другой уже мировой, но и капитуляцию самого могущественного противника они, оказывается, самыми первыми, за день до маршала Жукова, принимали. Такими героями грех не гордиться!

Генерал Суслопаров похоронен на Введенском кладбище в Москве, хотя, как мне думается, он предпочёл бы покоиться у себя на малой родине. После всех взлётов и падений, интриг и подковёрной борьбы на высших эшелонах власти одна была, наверное, отрада для фронтовика двух великих войн — чтобы тихо шелестели берёзки над его могилой на милой сердцу земле, земле его отцов и дедов. В своих последних желаниях Иван Алексеевич был далеко не одинок…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Вдали от Лазурного берега

Новейшие изречения нашей жизни

Служи! Желательно, конечно, федеральным чиновником. И сальдо всегда будет в твою пользу (перифраз одного из обожествлённых персонажей романа «Двенадцать стульев»).

Западники и славянофилы, либералы и державники — наш орёл по-прежнему двуглавый, да к тому же и смотрит в разные стороны!

Импортозамещение — это, конечно, для нас хорошо, но ещё лучше, если начнётся головозамещение.

Вслед за Михаилом Булгаковым хочется жить в «царстве истины», но пока что мешают дураки и отсутствие дорог.

В гостиницу мы приехали поздно. Нас быстро поужинали (народное, странническое).

Есть выражение «взяться за ум», и кто-то этому правилу следует. Но как же быть, когда совершенно невозможно браться за то, чего нет?

Говорят, у нынешней России нет национальной идеи. Помилуйте, да целых две! Одна для богатых (обогащения), а вторая для бедных (выживания). Всем сёстрам по серьгам!

Корпоративная этика есть не что иное, как «молчание ягнят».

Фокусник-иллюзионист — человек, который вынужден жить иллюзиями.

Долго не является Муза — нужно срочно делать ставку на Пегаса.

Вся наша жизнь — сплошная перевязь Портоса: только спереди позолота, а сзади — так, воловья кожа.

От трудов праведных не наживёшь палат каменных. Разве что какую-нибудь хижину на Лазурном берегу.

Народная мудрость гласит: «Дают — бери, а бьют — беги!» Когда бить по-настоящему будут?

Спорим с самим Соломоном: всё проходит, да не всё забывается.

Власть — это тяжкое бремя. Но почему-то чаще всего беременными ею становятся всё-таки мужчины.

Феминизм — отголосок из утробных глубин человечества.

Скоро мужчин начнут штрафовать за невыполнение супружеского долга. А слабый пол у нас хуже, что ли?

Всё в России складывается по Гоголю: и птица-тройка летит что есть мочи, и Чичиков уже «засветился», теперь вот ждём капитана Копейкина.

Человек из прошлого, оказавшись в нашем времени, пожалуй, и впрямь подумает, что крутой байкер — это тот, кто умеет рассказывать байки.

Скверное, крайне недружественное прозвище, хуже хрестоматийного гусака: вредоносный скрипт (кибернетическое).

Как услышишь модное словечко «фристайлистка», правильно расшифруй его. Даже не знакомься, а беги от неё, беги, ибо это — «кувыркальщица».

Когда создавали синема, уже тогда витала лукавая мыслишка, что грядущие потомки процессу ЧТЕНИЯ предпочтут СМОТРЕНИЕ.

«Россия сегодня» — какой-то сиюминутный характер в названии. Как будто «России завтра» уже никогда не будет или же она (при ныне озвученной стабильности!) станет совсем другой, чем мы думаем…

Если ты не занимаешься инопланетянами, то инопланетяне займутся тобой (перифраз досточтимого сэра Уинстона Черчилля).

Звёзды сходятся и расходятся, а в итоге? Sic transit gloria mundi.

Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Майор Ковалёв и его женитьба

Новые похождения бравого коллежского асессора

«Марта 25 числа...» Впрочем, это лишь подход к теме и некоторое заимствование в описании того происшествия, что случилось в губернском городе N. Всё остальное — творческая переработка похождений героя, оставленного господином сочинителем в 1835 году на Невском проспекте в вечном поиске смазливеньких мордашек и отнюдь не ради женитьбы.

Итак, в мартовский день в каталоге многопрофильного салона красоты «Себя не узнаешь!» напротив новейшей разновидности ботокса появилась странная запись. Наткнувшись на неё, хозяйка заведения Диана Ивановна Стяжкина, эффектная блондинка с французским выщипом на очаровательной головке, ничего совершенным образом не могла понять.

Фиолетовыми чернилами какой-то каллиграф вывел убористым почерком буквально следующее:

«Актуальнейшая тема, сударыня, скажу я Вам! Проблема безморщинного, гладкого места на личине человеческого тела очень волновала людей уже в XIX веке. Вспомним литературного майора Ковалёва и его выдающийся НОС, попавший в одноимённый мировой бестселлер. Так что ищите и обрящете!
Всегда готовая к Вашим услугам в части поставок нужной клиентуры штаб-офицерша Александра Григорьевна Подточина».


— Тоже мне шутники! Мало им социальных сетей, так они теперь за мои буклеты принялись. Которые, между прочим, стоят немалых денег и большой мороки с типографиями, — рассерженно резюмировала бизнес-леди, но на всякий случай всё же заглянула в книгу записей. Подточина, дама с амбициями и возможными комиссионными, у неё никогда не значилась.

Фамилия военного, написанная фиолетовым по белому, никак не отложилась в голове Стяжкиной, обременённой предпринимательскими заботами. А он, человек с чудными бакенбардами, через которые хоть сейчас галстук пропускай, возьми да явись прямо в салон.

— Диана Ивановна, там какой-то тип в малиновом пиджаке, — доложила скучающая особа, она же Сонечка Худякова, молоденькая администратор мужского зала.

Чрезвычайно хрупкая от постоянных диет, как будто именно на ней испытывались все рецептуры быстрого похудения, она своего неудовольствия не скрывала: настойчивый посетитель прибыл без предварительной записи да к тому же помешал досмотреть старый сериал про романтическую жизнь питерских «братков».

Если бы коллежский асессор услышал, с каким неуважением отзываются о его брусничном сюртуке, мастерски сделанным тем самым Петровичем, усердно обшивавшем также и других близких и дальних родственников Платона Ковалёва, обиделся бы до крайности. Как всезнающий герой особого ведомства, он хорошо понимал и значение малиновых пиджаков в трудной судьбе Государства Российского.

А где обидчивость потомственного дворянина (сановника VIII класса, между прочим), там сразу же просыпается его негодование: «Как это в просвещённый век могут распространяться столь нелепые замечания в мой адрес? Как вообще они рождаются в голове прекрасного создания, воздушного, как и сам нежный цветочек, доставленный в наши палестины негоциантами из Голландии? Нет, определённо надлежит этой весенней розочке срочно дать секретное порученьице, чтобы о его выполнении она явилась ко мне с рапόртом прямо на Садовую».

— Честь имею представиться, душенька: коллежский асессор Платон Кузьмич Ковалёв. В некотором роде майор…

— У нас и полковники бывают, — с гордостью за себя и своё заведение произнесла Диана Ивановна, разглядывая человека с выдающимися бакенбардами и думая о том, что перед ней, очевидно, ведущий актёр местной оперетты: вон как набивает себе цену, чтобы пропустили по льготной очереди и сделали скидочку.

Сердоликовые печатки на золотой цепочке с характерными надписями дней недели «вторник, среда, четверг» игриво болтались на жилетке майора Ковалёва. Сегодня был четверг, день сложной пластики, операция проводилась в клинике «Вечная молодость», которая тоже принадлежала Диане Ивановне. Широко шагала дама, она действительно отличалась креативностью во всех отношениях.

Когда бизнес-леди предложила клиенту присесть в кожаное кресло и всё в деталях рассказать, перед ней на столе уже лежало «четверговое» колечко — маленькое, но приятное подношение от господина майора.

— Камень сердолик, талисман любви-с. Сами понимаете, «красненькую» дать не могу — в таком случае ассигнация начнёт в полицейских сводках фигурировать. Затаскают! Я вот тоже борюсь с цирюльником Иваном Яковлевичем за чистоту рук, да всё без толку. Ничего не попишешь: природа! Примите от меня хотя бы скромное колечко...

— Ах, какая прелесть, — леди Стяжкина внимательно разглядывала серебряную печатку с розовым камушком, в глубине которого, кажется, пряталось само мартовское солнце и ласкало взор. — Да это же настоящий антиквариат! Ах, как я вам благодарна, Платон Кузьмич. Слушаю вас внимательно.

— С тех пор как мой гениальный родитель заставил фланировать меня по Невскому проспекту, я стал вечной жертвой трудной уличной жизни, — начал свою исповедальную речь майор Ковалёв. — Мало того, что там постоянная толчея, молнии снующих туда-сюда людишек, так ещё и скверный климат северной столицы не щадит моё некогда гладкое лицо. От ветра и времени на нём появились первые морщины, и я уже начинаю волноваться за свой НОС. Видите ли, это самая нежная, самая чувствительная часть моего тела. Однажды НОС уже заявлял о своём праве на самоопределение и отделялся от меня, едва не убежав в Ригу. То есть в Лифляндскую губернию, конечно. Ну как он вновь захочет столь дерзкую выходку повторить, что тогда? И уплывёт на этот раз уже на брега Темзы, а ведь с Лондона, как и с батюшки Дона, выдачи-то нет-с. Как же я тогда буду знакомиться с модельными барышнями Санкт-Петербурга, приглашая их для конфиденциальной беседы на Садовую?

Леди Диана как-то не решилась сразу прерывать гостя, чётко определив для себя, что Платон Кузьмич превосходно вошёл в свою роль, а ей нужно будет непременно побывать на премьерном мюзикле с его участием. Гениально играет господин актёр, следует признать. Эх, давненько она не брала в руки театральный бинокль и не разглядывала волшебников сцены крупным планом!.. У каждого человека есть своя роль, и пусть он доиграет её до конца. Что наша жизнь? Так, игра-с!

— Я думаю, Платон Кузьмич, перед круговой подтяжкой вам нужно в обязательном порядке пройти общеукрепляющие процедуры. А начать нужно с включения в ваш рацион афродизиаков. Это травки такие чудодейственные, если что не совсем тут понятно. От самой богини Афродиты…

— Моя кудесница, чаровница! — издал торжествующий стон майор Ковалёв и даже подпрыгнул от свалившегося на него счастья, уминая телом массивное кресло: наконец-то нашлась женщина, которая читает на лету его самые сокровенные желания.

Он уже готов был предложить Диане Ивановне Стяжкиной руку и сердце и тем самым навсегда сделать её фамилию благозвучной. Ох уж эти перемены в жизни — их ждёт едва ли не каждый!

Но в этот самый момент в кабинет вошла опять же хрупкая барышня Сонечка Худякова и доложила, что явилась важная персона из городской мэрии с секретным предписанием. Называет себя Александрой Григорьевной Подточиной и требует немедленной встречи с владелицей клиник и салонов. А предварительно ей хотелось бы взглянуть в глаза Платону Кузьмичу Ковалёву: готов ли он после всех перемещений в пространстве и времени сдержать данное обещание и наконец-то жениться на её ненаглядной дочурке? Не два же века подряд красавице засиживаться в старых девах, имея к тому же благословение матери и достойное приданое...

В противном случае штаб-офицерша прибегнет «к защите и покровительству законов» или выдаст доченьку за благообразного помещика из Херсонской губернии Павла Ивановича Чичикова, пребывающего теперь на хорошей должности в неисчерпаемом фонде иноземного происхождения «1000 червонцев».

Тут, конечно, следуют… не овации, нет — продолжительная немая сцена, уже имевшая место с ближайшими литературными родственниками коллежского асессора Ковалёва в другом губернском городе N., и неизбежный при таких финальных бездействиях занавес. Именно так, досточтимые господа!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Глубокое погружение Антона Ч.

Как томский страж порядка водил писателя Чехова в «яму»

Антон Чехов, который по договорённости с редактором «Нового времени» Алексеем Сувориным отправился на Сахалин через всю Россию, в мае 1890 года прибыл в Томск. На неделю писатель остановился в деревянной гостинице «Россия» и в приватной беседе с немногочисленными гостями своего номера разоткровенничался. Может быть, сверх того или уж и впрямь устал с дороги: мол, едет он на этот каторжный остров «делать двугривенные»...

Именно столько платил Суворин своему специальному корреспонденту, командированному на край света: двадцать копеек за печатную строку. При крепости царского целкового (не какой-то нашенский рубль!) — просто прекрасный гонорар, мечта литератора нынешнего.

На провинциалов это действовало, а чтобы набраться храбрости в дальнейших отношениях со знаменитостью, они скромно просили в номер водки. Вероятно, поэтому Антон Павлович составил о местной интеллигенции не очень лестное мнение. Ему и родной брат Николай своими запоями надоел, а теперь вот гляди ещё и на сибирских говорунов, столь рьяно принимающих на грудь…

Вообще о самом большом городе за Уралом у Чехова сложилось не совсем верное представление, что позволило писателю очень смело сравнить Томск со «свиньёй в ермолке». Спецкор вспомнил Гоголя, его бессмертного «Ревизора»: это выражение относилось к попечителю богоугодных заведений Землянике и означало «чванливого человека с необыкновенно большими претензиями».

Не берусь здесь за детальный лексический разбор, но фраза явно оскорбительная: свинья есть свинья, тут уж не столько чванство, сколько грязь.

Положим, нечистот в Томске, который до постройки Великого Сибирского пути был во многом деревянным, действительно хватало: Сибирь не Европа, улицы в конце девятнадцатого века здесь ещё не мостили. Но один весьма любопытный визит многое объясняет.

В первый же вечер к Чехову, когда он сидел за столом и писал первые путевые заметки «Из Сибири», явился помощник томского полицмейстера Пётр Аршаулов. Он даже время выбрал не совсем гостевое, ближе к ночи. Имел полное право, на то он и страж порядка.

Правда, цель не совсем оправдывала средства: Аршаулов баловался сочинительством и хотел показать мэтру кое-что. Когда ещё в Сибири литератор такого уровня окажется проездом и при этом не предстанет в кандалах? Чехов нашёл рассказ гостя «недурным».

Без водки и здесь не обошлось, а дальше Пётр Петрович, этот «пристав с длинными усами», предложил писателю посмотреть на жизнь, так сказать, изнутри, отправившись в … публичный дом.

Что это было: Болотная улица или Мухин бугор, где частенько бывали приисковые старатели после завершения сезона, заглядывали чиновники, купчишки и прочий относительно обеспеченный люд, пробовавший всё на ощупь, — мы уже и не узнаем. В истории литературы осталась только одна откровенная строчка после этой импровизированной инспекции корреспондента «Нового времени» и томского блюстителя: «Противно!»

Впрочем, если уж быть до конца последовательным, дневниковая запись Антона Павловича в данном случае не оригинальна. Эта же самая фраза срывается с языка его героя — московского студента-юриста Васильева, который вместе с двумя приятелями посетил ряд злачных заведений в С-овом переулке, откуда вылетали весёлые звуки роялей и скрипок. Но рассказ «Припадок» появился в печати за два года до поездки в Сибирь. В этих первых подступах к теме юный герой лишь попытался найти решение проблемы и, конечно, не смог. Не только в силу того, что к несчастному подступил душевный припадок. Самому Чехову нужно было становиться Львом Толстым, усматривая корень зла в общественном темпераменте, для которого женщина выступала и выступает как источник наслаждения.

Может быть, именно посещение томских притонов стало для Чехова тем самым открытием, которое всё и решило в его творческой судьбе: посмотреть на грязь ещё раз и больше не браться за эту тему никогда, предоставив её другим. Потому как не его! Открытие открытием, а осадок остался.

… Купив в Томске тарантас и покидая навсегда «Сибирские Афины», Антон Павлович уже не сомневался в истинности слов, что искусство всегда требует жертв, когда дело касается глубокого погружения литератора для предметного изучения нравов. Вот она и всплыла, свинья-то!..

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Барабанная трель дятла

Об одном наглядном примере из биосферы

По тропинке, идущей к Серебренниковскому ручью, среди январской тишины леса, которая при полном безветрии может показаться несколько настораживающей, я услышал стук дятла и долго не мог понять, где же трудится он, бедолага, больной на голову от непомерных усилий.

41a152ddf617a7916173bf380e91e7d6.jpg

Взгляд искал птицу на верхушках деревьев, но там его и в помине не было: вкалывал чёрно-пёстрый санитар почти у самого основания раскидистой берёзы. Да так неистово усердствовал на своём рабочем месте, что летела в разные стороны в совокупности с жёлтой трухой даже береста... Дерево лечат — щепки летят!

Накануне читал Владимира Крупина и тут же, в зимнем лесу, соотнёс метафору автора с увиденным: «Внешние враги обложили страну санкциями, а местные жучки-короеды грызут её изнутри». Не во всём соглашаясь с самобытным русским писателем (земляком своим, кстати), позволю заметить, что даже дятел отнюдь не случайно выбрал белоствольную. Она для него тоже некий символ заболевшей родины, дятловой страны обитания.

Вот какая птица может и должна стать национальным образцом исполнения своих обязанностей для всех нас — дятел! Лечить, в срочном порядке лечить ствол, иначе не дотянет он до весны, не пойдут по нему живительные соки из землицы-матушки, пока сидят там внутри разрушители, разные жучки да паучки!

И только я удалился на почтительное расстояние, как среди молчаливых сосен, не шумящих сегодня своими верхушками, услышал другой звук — барабанную трель. Её издавал уже второй крылатый «стукач»: у них так принято — с приближением весны ударять по сухому сучку и по законам физики, резонансно, обозначать свою территорию, напоминая о том, что ради будущего потомства надобно дятлам трудиться. Весь световой день, разве что ночь не прихватывая.

Похоже, и нам, следуя этому благому примеру, стоит ударить в набат, чтобы начать чистить пока ещё живое национальное древо. Потом поздно будет…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Фото автора

Разноздрили!

Богат, богат русский язык, особенно у Куприна!

В один из январских дней после Рождества Христова раскрыл я новеллу классика «У Троице-Сергия» и сличил собственные впечатления от посещения Троице-Сергиевой лавры с теми, что отразил классик в своей блистательной картинке из далёкого прошлого…

Как и лирического героя Куприна, меня тоже удивила толщина монастырских стен, выдержавших не только натиск наступавших ляхов, но и прессинг безжалостного Времени. Всё в точности так: две тройки лошадей по высотному тракту, выложенному строителями из камня, там бы вполне смогли разъехаться! И монастырский квас, и яблоки, и живительный источник, из которого тысячи людей старались зачерпнуть, а ещё и усыпальница Годуновых в моё посещение, состоявшееся уже в другом совершенно веке, тоже были. Вот только не оказалось гида, знающего в обители каждый потаённый приступочек…

Эпизодический персонаж, монах отец Леонид, которого сердобольная барыня, близкая подруга матушки Куприна, в каждое из посещений этих святых на Руси мест баловала щедрой трапезой, дабы отблагодарить за экскурсии, вдруг становится едва ли не главным героем новеллы. Монах сознаёт, что грешит, пропуская между доверительным разговором рюмочку Дрей мадеры, но в своё оправдание, в надежде, что это никак не отразится на его аскезе и не уронит имиджа перед мирянами, только приговаривает:

— Грехи наши…

Как в воду глядела благочестивая Елена Александровна, когда намекала отцу Леониду: «возьмите себя в руки», не доведёт до добра эта неумеренная тяга к «маслицу-то»… В один из приездов в святую обитель старого пензенского знакомого, который по-свойски, запросто приходил в гостиничный номер, почему-то не оказалось. И лишь потом, когда гости уже покидали монастырь, с третьего этажа одного из казённых строений вдруг донёсся «дикий вопль» отца Леонида, буквально прилипшего лицом к зарешёченному окошку:

— Олёнушка! Разноздрили нас с тобою, сестрица…

Проходивший поблизости служка разъяснил ситуацию, но «с презрительным сожалением»:

— Через свою слабость пропадает человек.

Вот оно что! Получил своё наказание неверный в малом. Ведь сказано: «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом (Лк. 16,18).

Но в рассказе Куприна нет, конечно, Луки-евангелиста, в противном случае это был бы теологический трактат, а не филигранно выточенная художественная вещица. Зато есть у писателя совершенно особая деталь, глагол-неологизм в его разговорной форме, на котором, собственно, и держится всё ностальгическое повествование.

«Разноздрили», то есть разделили, разлучили, конечно, — это юный Куприн запомнил на всю жизнь.

Что ж, такой глагол и нам не мешало бы знать! Русский народ тоже когда-то «разноздрили», и отец Леонид, этот нестойкий монах, судьба которого нам неизвестна, оказался удивительно прозорлив. Не пройдёт и пары десятков лет после посещения лавры семейством Куприных, как всех людей на одной шестой части суши поделят на верующих и безбожников, коммунистов и беспартийных, «разноздрят» вплоть до появления в отечественных носах хронического насморка, потому как политический ветер всегда с собой что-нибудь приносит…

А более всего не поздоровится тысячелетней русской культуре. Её тоже размежуют: на пролетарскую и буржуазную, и с любыми отклонениями от генеральной линии партии Пролеткульт поведёт самую решительную борьбу.

Знал всё это в эмиграции и писатель Куприн: лишь в Париже он начал каяться за свою скороспелку — нашумевший когда-то в русском обществе «Поединок», который тоже подтачивал устои, зарождая в сердцах читателей сожаление и грусть: «И это наше доблестное офицерство!»

Но ничто не могло пересилить последнего желания могиканина русской классики — вновь увидеть Родину и умереть.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Борис Акунин как средство от деменции

Чем может быть полезен современному читателю роман «Аристономия»?

Горьковский Клим Самгин, с которым читатель расстался в годы Первой русской революции, с помощью Бориса Акунина прошёл телепортацию и предстал перед нами уже в канун других смутных времён — трагических событий крушения Российской империи и Гражданской войны.

Хотел этого или нет Акунин-Чхартишвили, но именно Клим Самгин возник перед моим воображением после прочтения нового романа в его философско-рефератном варианте. Может быть, когда-нибудь я и сподоблюсь на рецензию этой вещи, несколько нетрадиционной для создателя авантюрных сочинений, а пока остановлюсь на её бесспорной практической ценности. Век нынче такой — прагматичный, до искусства ли?

Постоянно рефлексирующему герою «Аристономии» Антону Клобукову, которого в России, точно щепку, всё время несёт по течению жизни, только тихая Швейцария идёт на пользу, поскольку способствует в окончательном выборе гуманной профессии — врача-анастезиста с дипломом Цюрихского университета. Практическая медицина будет нужна всегда и всем: и белым, и красным. Во время польского плена она спасает от смерти и Антона, вчерашнего безуспешного советника при правительстве Юга России. Никому и никогда не потребуются рекомендации новоявленного Манилова по созданию ещё одного «острова Крым», способного в мирном состязании двух систем победить большевиков там, за неприступным Турецким валом…

Вечная утопия есть бремя интеллигента, и это, если я правильно понял, писательский приговор!

Гораздо удачнее карьерный кульбит Антона в качестве подручного «истинно капитального» товарища Рогачова, члена Реввоенсовета республики. Может быть, и впрямь незачем было создавать Клобукову трактаты, аналоги которых в более крупном измерении вылились в губительные социальные эксперименты над Отечеством? Не лучше ли было интеллигенту заниматься чем-то более практическим: к примеру, лечить людей, не посягая на диагностику таких вещей, как сложный государственный организм? Кажется, и сам писатель приходит к такому выводу.

Послушаем Акунина, который предлагает простое средство от швейцарского профессора Шницлера, способное «как-то дисциплинировать скачущие мысли» брата-интеллигента, непременного предвестника революции и Болотной:

«Моцион полезен для здоровья. Однако мозг не должен оставаться праздным. Гуляете по парку или лесу — идентифицируйте все растения, попадающиеся вам на пути. Отличная тренировка памяти…»

Тренируйтесь, господа интеллигенты, спасайтесь от деменции, но только не лезьте в политику, не садитесь не в свои сани!

Всё, начинаю упражнять мозг, отмечая во время моционов колоритные детали, трансформируя их в полнокровные фигуры речи. «Ботаником» уже явно не стану, а вот одним блогером, пожалуй, будет больше!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Рыбачка, живущая в бедности, и муж-дауншифтер

Ироничное прочтение классики

1. Ради любви старый служака навсегда исчез в кровавых языках пламени (Ганс Христиан Андерсен, «Стойкий оловянный солдатик»).

2. Креативному портному, перед тем как свою вещицу показать, нужно семь раз окинуть взором толпу: не окажется ли среди почтеннейшей публики злобного мальчугана (Ганс Христиан Андерсен, «Новое платье короля»).

3. Тулупчик с чужого плеча и в лютый холод не даст замёрзнуть, и о моральном долге в крайнем случае напомнит (Александр Пушкин, «Капитанская дочка»).

4. Рыбачка, живущая с мужем в глубокой бедности, надышалась заморским воздухом феминизма и решила избавиться от надоевшего супруга-дауншифтера. Все планы спутала одна маленькая титулованная особа (Александр Пушкин, «Сказка о рыбаке и рыбке»).

5. В ненастные осенние дни, когда «рога трубят» и мужья отправляются на охоту, скучающие обитательницы богатых фазенд способны крутить не только романы, но ещё и динамо (Александр Пушкин, «Граф Нулин»).

6. Опрометчивым потомкам надлежит знать, что никак нельзя грозить бронзовым памятникам, а уж тем более — сносить их (Александр Пушкин, «Медный всадник»).

7. Дикие лесные коты, которые «мяукают грубым, необработанным голосом», стали не только причиной семейных несчастий, но и привели в величайшее расстройство всё имение, взятое в опеку эффективными менеджерами (Николай Гоголь, «Старосветские помещики»).

8. Не влюбляйтесь, хлопцы, в паннычек: батьку нагрянет и голову оторвёт (Николай Гоголь, «Тарас Бульба»).

9. Всякие незаконные посягательства на корону заканчиваются тем, что претенденты числа не помнят, месяца тоже как будто бы не было (Николай Гоголь, «Записки сумасшедшего»).

10. Миргородская служанка подвела под статью своего пана, когда однажды решила проветрить на дворе ещё и ружьё, не ведая о том, что им-то как раз и нельзя «одолжаться», как душистым табаком, который «жид делает в Сорочинцах» (Николай Гоголь, «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович и Иваном Никифоровичем»).

11. Хитрый бизнес-план, с которым прибыл в губернский город NN херсонский помещик, «засветила» дама, мало знакомая с капитализацией фондового рынка Российской империи. К сожалению, «дамой, приятной во всех отношениях», её не назовёшь (Николай Гоголь, «Мёртвые души»).

12. Влиятельный чиновник из Петербурга, страдающий болями в пояснице, хочет устроить на выгодное место в столице своего племянника, но даже столь высокая протекция не избавляет юного родственника от прогрессирующего радикулита (Иван Гончаров, «Обыкновенная история»).

13. Японской резидент благополучно прошёл огонь, воды и медные трубы, а всё-таки стал жертвой общественного темперамента (Александр Куприн, «Штабс-капитан Рыбников»).

Примечание:
Может быть рекомендовано в качестве учебно-методического пособия на уроках литературы в старших классах средней общеобразовательной школы.
Желательно использовать как тестирующий материал, при этом ответы автор предлагает поместить в произвольном порядке, чтобы у школьников появилась возможность угадать правильное расположение источников.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК


Новости
15.03.2017

Премия «Лицей»

До конца приема заявок остался всего месяц!
01.03.2017

Форум «Таврида»

вновь соберет на Крымском полуострове талантливую молодежь со всей страны
20.02.2017

Eurasian Open 2017

14-й открытый евразийский конкурс на лучший художественный перевод проходит С 18 февраля 2017 г. по 26 марта 2017 г.
17.02.2017

"Взмах крыла" в Барвихе

В  Концертном зале Барвиха Luxury Village стартовала финальная неделя III Всероссийского Театрального форума молодежных коллективов "ВЗМАХ КРЫЛА"

Все новости

Книга недели
Декорация трагедии

Декорация трагедии

Максим Замшев. Весна для репортёра, М.: АСТ, 2017. 352 с., 1500 экз.

В следующих номерах

Ты один поддержка и опора

Открываем в редакции «ЛГ», как и обещали («Иностранный как русский», «ЛГ», № 39), Опорный пункт охра­ны русского языка (ОПОРЯ).
Колумнисты ЛГ
Воеводина Татьяна

Взять и отменить

Что ещё поменять в образовании?

Макаров Анатолий

Пристегните ремни!

...но как быть с так называемым художественным жестом?