На крыльях Пегаса - Сообщения с тегом "эссе"

Рыночник с деревяшкой

От Ремарка к Михалкову и далее по жизни


Амплуа Эриха Марии Ремарка, который из зарубежных классиков у нас считается едва ли не главным литературным обвинителем милитаризма, вполне может быть расширено ещё и до строгого судьи рыночных отношений.


Как бы ни любил сам писатель сидеть в каком-нибудь кафе за нескончаемой рюмкой кальвадоса, зная не только толк в закуске и выпивке, но и хорошо реагируя на красный фонарь небезызвестного уличного заведения, где-то в глубине души он остался решительным противником безжалостного капитализма.


Хотелось бы сказать «европейского», потому что в России он был, я думаю, несколько иной, и Ремарк в «Триумфальной арке» это неплохо показывает. Всего лишь один литературный эпизод, связанный с автомобильным ДТП и как следствие — несчастным случаем в жизни французского мальчика Жанно, которому раздробило ногу. Её теперь хирургу и главному герою культового романа придётся, однако, удалять.


О чём же в эти минуты думает попавший под колёса судьбы парижский подросток? Разве не о том, что ему больше не придётся гонять мяч, стараясь в этой тривиальной детской состязательности обойти сверстников, выделиться? А может, кровь вдруг ударяет ему в лицо? Как же он увидит теперь Люси из соседнего дома, представ перед ней искалеченным?..


Писатель являет нам пример классического рыночника, этакого юного Егора Гайдара чисто французского разлива. Жанно первым делом записал номер машины и теперь предъявит свой счёт страховой компании, получив за это солидный куш.


Разумеется, ему очень важно узнать у доктора, до каких пределов предстоит лишиться конечности. Выше колена — значит, и размер выплаты будет значительно больший. К тому же он сможет сделать бизнес и на протезе: выторгует самый дорогой, затем продаст его в том же ортопедическом магазинчике, а взамен обойдётся элементарной деревяшкой.


На какие только жертвы не пойдёшь, если детской мечтой подростка остаётся открытие собственной молочной? Вот Жанно и задаёт простой риторический вопрос (и герою, и всем нам), и вопрос этот в одночасье делает его не по летам взрослым:

— Должно же человеку повезти хоть раз в жизни, а?


Блестяще вырисовывая эту сцену, Ремарк и представить себе не мог, что его литературный собрат в далёкой Москве, создавший уже слова гимна Советского Союза, не столько отражал реалии суровой действительности, сколько старался, по крайней мере, внести свою лепту в воспитание экономической бережливости у порастающего поколения советских людей. Это был, конечно, знаменитый Сергей Михалков, сочинивший по такому случаю даже сказку-памфлет «Похождение рубля» (1967).


«Я настоящий трудовой Рубль! — с гордостью думал я. — Интересно, что меня ждёт впереди? Что со мной будет дальше? Как меня будут тратить и, главное, на что?..»


Вопросы советского классика детской литературы, казалось, безответно улетели в Космос, в загадочное наше будущее...


Говорят, сегодня в наиболее продвинутых школах России уже ввели финансовую грамоту — надо же как-то готовить молодую поросль к свалившемуся ей на головы капитализму, чтобы всем гримасам рынка можно было скорчить адекватную рожу. Или в ближайшей перспективе показать кукиш тем самым дельцам, которые рассчитывают бюджет по заниженным нефтедолларам, а разницу от реальной цены национального экономического мерила марки «Брент» кладут в некую кубышку, окутанную важной государственной тайной.


Но это уже совсем не сказочка, которую пишут ежегодно финансисты-монетаристы, а горькая наша быль, достойная пера отважных публицистов.


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Из либералов в державники

Нашей элите не хватает главного — жизненного опыта


У классика русской литературы Ивана Гончарова несколько лет назад был знаковый юбилей — двести лет со дня рождения: это дата, которую в очередной раз у нас почти не заметили. Наслоились другие праздники, юбилей Двенадцатого года. Впрочем, именно Гончаров не нуждается в каких-либо восхвалениях — о нём знают ещё со школы.


У педагогов передаётся из поколения в поколение незамысловатая методика, по которой подросткам легко запомнить, что же конкретно создал писатель. Всё просто, поскольку три его романа начинаются на букву «О»: «Обыкновенная история», «Обломов» и «Обрыв». Грех позабыть.


Но мало кто знает, что и сам писатель был учителем и преподавал русскую литературу цесаревичу Николаю Александровичу, когда тот на правах старшего сына Александра Второго готовился к своему августейшему поприщу. И принял бы престол в своё, разумеется, время, но вмешались трагические обстоятельства — внезапная смерть наследника от туберкулёзного менингита…


Вот это, я понимаю, учитель! Ему было мало блестящего университетского образования, он грезил морем и потому объездил на фрегате «Паллада» полмира и первым из братьев по цеху увидел континентальную мощь державы от берегов Невы до Тихого океана. Отсюда и глубина, и знание жизни…


Диван, что воспет в романе «Обломов», только потом станет для писателя в некотором роде «модусом вивенди». Кажется, степенный русский человек из Симбирска слегка утомился от столичной суеты. Да и было от чего: таким багажом не обладал, пожалуй, ни один русский писатель того времени (Тургенев не в счёт — внутри империи он не двинулся дальше Спасского-Лутовинова).


Жизненный опыт Гончарова перевернул: из либерала Иван Александрович стал государственником, без колебаний согласившись перейти на службу даже в Цензурный комитет.


В этих поступках, решительно осуждаемых «товарищами по оружию», была необходимость. Провидческим глазом художника Иван Гончаров отчётливо разглядел, на краю КАКОГО реального обрыва уже скоро окажется Отечество.


… Одноимённый парусник, на котором путешествовал литератор, выполняя важную дипломатическую миссию, у нас воссоздали. «Паллада» всё так же бороздит моря, на нём проходят школу жизни гардемарины, осталось дело за малым — читать и ценить Гончарова!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Фейерверкер — создатель огня

Как мой дедушка давал австрийцам «прикурить»


Только на второй год великой войны, которую Российская империя вела с центральными державами, её армия наконец-то избавилась от снарядного голода. Страшно подумать, но, к примеру, в Карпатах войска Юго-Западного фронта имели на лёгкую пушку по одному-единственному фугасу, что превращало артиллерию в ненужный полевой обоз в условиях изматывающих маневренных сражений — до позиционной войны ещё было далеко. Зато к лету 1916-го, читаю я писателя-историка Валерия Шамбарова, рабочие Путиловского, Ижевского, Пермского и других сталеделательных заводов уже обозначали краской на артиллерийских ящиках свой патриотический настрой: «Бей, не жалей!»


Это было вполне созвучно с теми символическими надписями, что сопровождали артиллерийские снаряды под финал теперь уже другой войны с германцем: «Смерть фашистам!» и «По рейхстагу!»


«Артиллерийское наступление»


По иронии судьбы, в Первую мировую победа русского оружия тоже была очень близка, находились даже такие оптимисты, кто считал кампанию уже выигранной. «Я не пророк, но могу сказать, что в 1917 году мы победим немцев», — так амбициозно заявил в интервью военному корреспонденту командующий Юго-Западным фронтом генерал-адъютант Алексей Брусилов. Что ж, взвешенностью при просчёте возможных вариантов развития событий этот полководец явно не отличался, причём речь ведь не только о политике, но и о военном деле тоже.


Инициировать мощное наступление на собственном участке, где русским войскам противостоял заведомо слабый противник, психологически менее готовый драться до последнего, так что бреши на важнейших направлениях их удара постоянно закрывала немецкая пехота, — значило подвергать опасности потенциального окружения весь Юго-Западный фронт. Неслучайно на совещании в Ставке, предварившем весенне-летнее наступление 1916 года, только Брусилов высказался за стремительное продвижение в глубину вражеской обороны. Коллеги-командующие более трезво оценивали обстановку, не разделяя столь рьяно предложенной наступательной авантюры. И случилось то, что случилось — Луцкий прорыв, не поддержанный соседями и стоивший напрасно пролитой крови. Через несколько месяцев наступление захлебнулось, а Русская императорская армия в июле 1916-го под злополучной рекой Стоход, непосредственно на участке Юго-Западного фронта, почти полностью лишилась своей гвардии. Её положили согласно безумным директивам, в соответствии с которыми войсковые начальники были вынуждены гнать элитные подразделения на убой во имя успеха запланированной операции.  


Но это будет потом — поначалу Луцкий прорыв действительно окрылил, вселив надежду на грандиозный успех и полный разгром врага. В основном, конечно, благодаря грамотным действиям тех подчинённых генерала Брусилова, штабных «лошадок», кому было приказано тщательно проработать внезапный массированный удар. Казалось, профессионалы чувствовали уязвимость сложившейся ситуации и старались всячески минимизировать потери. А всего на войне не предусмотреть!


Луцкий прорыв — сегодня это название мало где встретишь: стратегическая операция времён Первой мировой более известна в отечественной военной истории как Брусиловское наступление, каким стал стремительный натиск Юго-Западного фронта на глубоко эшелонированную оборону австрийцев.


Почти весь 1915 год противник создавал на плацдармах Галиции систему оборонительных коммуникаций из трёх глубинных полос с окопами, траншеями, блиндажами и бомбоубежищами под железобетонными сводами. Гордился ей и настолько был уверен в неприступности защищённых рубежей, что, вопреки логике военного времени, даже публично демонстрировал макеты фортификационных сооружений на промышленной выставке в столице Австро-Венгрии: русские не пройдут! А они всё-таки взяли и прошли…


И отнюдь не шапками закидали неприятельские окопы, усеяв трупами проволочные заграждения, а перемолотили австрийцев основательно, по блестяще разработанному плану. Это была массированная и длительная огневая подготовка, которую последние преподаватели академии Генерального штаба Русской императорской армии назовут масштабно — «артиллерийское наступление».


Авторство операции по праву принадлежит инспектору артиллерии 8-й армии Юго-Западного фронта генерал-лейтенанту Михаилу Ханжину, который максимально использовал данные разведки и дал волю русскому «богу войны». Орудия, как прежде, уже не колошматили наобум пресловутые «квадраты», а вели огонь с конкретными задачами: сминали колючую проволоку, утюжили окопы и уничтожали ходы сообщения, мгновенно засекали вражеские батареи, работая в тесной связке с командирами наступающих соединений.


По сути, враг не смог организовать и должных контратак — передышки у раскалённых до предела русских стволов даже не возникло. Только на Луцком направлении, где австрийцы более всего гордились прочностью фортификационных сооружений, трёхдюймовки безостановочно «пропахали» больше суток, а потом, с продвижением русских штыков, снимались с позиций и вели огонь прямо с колёс.


«Фейерверкер» — красивое слово, летом 1916 года, во время Луцкого прорыва, оно соответствовало своему языковому значению: «создатель огня». Три номера на орудие: фейерверкер, бомбардир, канонир, набираемые «из грамотных, отборных по умственному развитию и физической силе людей», стали ключевыми фигурами наступательной операции, явившейся новым словом в русском военном искусстве.      


Фото из альбома


О тех далёких событиях Первой мировой войны мне напомнил семейный снимок, на котором мой дедушка, Филипп Емельянович Посаженников, вытянувшись в струнку, «глазами пожирает» … объектив. Всё, как и подобает фейерверкеру — командиру орудия, унтер-офицеру артиллерии, готовому заместить взводного и замещавшего его зачастую в силу непредсказуемости развивающихся на фронте событий.


Молодой фейерверкер, вчерашний кузнец, на фото он хоть сейчас готов «поддать жару», потому и предельно сосредоточен в компании с товарищем по оружию, тоже усатым сослуживцем из артиллерийской части. Какой именно, вряд ли разберёшь. На погонах — только номер, да и тот разглядеть невозможно: цифры не пускают даже близко к порогу тех героических событий, которые историческая наука исказит с точностью до наоборот.


Широко известным героем-полководцем станет инспектор кавалерии Красной Армии и бывший царский генерал-адъютант Алексей Брусилов, тогда как истинный «создатель огня» артиллерист Ханжин на склоне лет будет узником в северном ГУЛАГе, изгоем в последующей литературе о германской войне.


Как в России уже повелось, наши победы обернутся бедами. Более полумиллиона военнопленных австро-венгерской армии, которые сдадутся на милость победителей в ходе Луцкого прорыва, будут поначалу прагматично использованы на строительстве многих инфраструктурных объектов необъятной Российской империи. Начнут прокладывать новую железнодорожную ветку на юге Восточной Сибири, в Вятской губернии возведут красивое кирпичное здание начальной школы в селе Вожгалы, на моей тихой родине и пенатах дедушки, первого номера русской полевой артиллерии, которая хорошо давала австрийцам «прикурить».


К сожалению, эти бывшие противники России пополнят 30-тысячный чехословацкий корпус и сыграют поистине роковую роль в истории нашей страны. Будут подыгрывать красным, договорившись о «беспошлинном» вывозе на корабли всякого добра, награбленного по многочисленным городам и весям. Наконец, сдадут большевикам и Верховного правителя России — Александра Колчака.


Кстати, одну из последних должностей военного министра у Адмирала будет занимать полный генерал Михаил Ханжин, командующий Западной армией на Урале. С рассеянными частями белых этот полководец уйдёт в Маньчжурию, где его и возьмёт под арест контрразведка Красной армии в 1945 году. Он не сгинет в лагерях, а всё выдержит и проживёт невероятно долгую для таких тяжких испытаний жизнь — полных девяносто лет.


Кстати


Писать мемуары для истории (а такая честь была милостиво оказана Брусилову) Михаилу Васильевичу никто, понятно, не предложил.  


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Стакан с талантом

Застольное правило для начинающих писателей


В литературе это аксиома: язык делает писателя, к какой бы школе он себя ни причислял, какой бы методы ни придерживался; если язык сочный, образный, музыкальный — читатель с благодарностью примет новое имя.


В этом плане Викентий Вересаев не добился каких-то особенных успехов — с его сухостью, академичностью стиля он не мог быть, разумеется, заметной фигурой Серебряного века. Зато у большевиков литератору повезло больше: словно с неба свалилась Пушкинская премия, присуждённая за переводы древнегреческих поэтов. Затем пожаловали орден Трудового Красного Знамени, а потом и Сталинскую премию первой степени.


Сталинским лауреатом он стал, можно сказать, по выслуге лет, но есть и другое толкование: именно в этот период получила актуальность его старая биографическая повесть «Записки врача». Тогда, в разгар Великой Отечественной войны, проблема медицинских экспериментов над людьми, обозначенная орденоносцем в одной из глав, приобретала новое звучание в связи с бесчеловечными опытами, которые вели нацистские эскулапы над узниками в концлагерях. Отсюда и поощрение, с задержкой в сорок с лишним лет, да к тому же за прозу из другого мира — факт в советской литературе редкостный, наводящий на некоторые ассоциативные вольности.  


Все эти «тупики», «поветрия», «бездорожья», обозначенные Вересаевым в повестях и романах, могли бы стать его любимой темой и в наши дни, доживи писатель до «светлых» нулевых. Мы не слишком далеко ушли от предреволюционной интеллигенции: больше четверти века блужданий между Сциллой и Харибдой, двумя взаимоисключающими общественно-политическими формациями, и жалкое подражание всё тому же Западу. Чем не пища для пристального изучения действительности?


Нет ничего удивительного в том, что буквально с первых лет существования новой власти вчерашний марксист с учёной степенью кандидата исторических наук становится настоящим мэтром и начинает поучать малообразованную рабоче-крестьянскую молодёжь. До наших времён дошла его лекция для литературной студии с претенциозным названием «Что нужно для того, чтобы быть писателем?»


Ничего практического из рекомендаций и наставлений «безграмотный вятский мужик, безвыездно живший в своей глухой деревушке», или тот же «тёмный фабричный ткач, забитый долгим, тяжёлым и нездоровым трудом», ни при каких обстоятельствах извлечь бы не смогли. Да и что почерпнёт человек из низов, пусть он хоть трижды самородок, из такого, к примеру, совета Вересаева — быть самим собой? Это всё общие слова, грубо говоря, менторский трёп. Но какие зажигательные метафоры его дальше-то, по ходу дела, наполняют:


«Главное — чтоб был свой стакан. Если он есть у вас, если есть хоть маленькая своя рюмочка, то вы — художник, вы вправе сидеть за тем столом, где с огромными своими чашами восседают Гомер, Эсхил, Данте, Шекспир, Гёте, Пушкин, Толстой, Ибсен».


Столь красноречивое наставление для начинающих писателей появилось на свет в голодном 1921 году, и вряд ли кто-либо из партийной верхушки обратил на него должное внимание — не до «рюмочки», был бы хлебушек. У товарища Сталина, который уже вскоре возьмёт персональное шефство над «инженерами человеческих душ», до литфронта ещё руки не дошли. Вересаеву просто подфартило — в противном случае за возвеличивание богемной жизни (к ней, собственно, во все века тяготела писательская братия), ему бы не поздоровилось. Вождь не любил изрядных выпивох, хотя саму процедуру застолья, оставаясь верным кавказскому радушию и гостеприимству, никогда не отвергал.


Да что теперь об этом! Тут и ежу, приходящему иногда на писательские огороды, понятно: чтобы крепко держать гранёный пролетарский стакан (дамам, естественно, можно предложить и хрустальную рюмочку), требуется богатырское здоровье. По силам ли это дело носителям новой культуры, не надорвутся ли они, как случалось со многими буржуазными литераторами, — вот вопрос, который волновал и Горького, и Сталина, когда они вдвоём закладывали в Переделкине единственный на земном шаре Писательский городок. В самом названии подмосковной деревушки уже подразумевался принцип партийности в искусстве, обязывающий авторов включать на полную катушку свой внутренний редактор и тут же переделывать рукопись, если вдруг «что-то пошло не так»…  


Один мой знакомый, предпочитавший проводить лето в Переделкине, как-то поведал, что именно там, под легендарными сводами, ему однажды приснился страшный сон. (Возможно, сказался тот самый злополучный стакан, который на заре советской власти рекомендовалось крепко держать в руках.) Будто бы товарищ Сталин приехал в Дом творчества и тихой сапой, как он это частенько делал, двигаясь почти бесшумно в своих знаменитых сапогах, достал из-за голенища казачью нагайку и начал прохаживаться по меблированным комнатам ко всеобщей панике постояльцев.


Для кого предназначалась публичная порка, догадаться нетрудно: для именитых писателей и кандидатов в оные — других-то ведь у товарища Сталина и впрямь не было!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

«Люби Россию нежно…»

Монархи собственноручно посвящали русских писателей в героико-патриотическую тему


«Герой нашего времени», милостивые государи мои, если перефразировать Лермонтова, менее всего укладывается в художественный метод реализма, известный как изображение типических характеров в типических обстоятельствах.


Не укладывается по одной простой причине: Печорин — это всё-таки литературная гипербола, но никак не типический образ, обобщённые черты которого якобы были когда-то подмечены Михаилом Лермонтовым. И посыл к роману не более чем приём, используемый для того, чтобы заинтриговать читателя, а заодно и отвести возможные в таком случае обвинения: мол, что скрывать, самого себя тут автор показал, один в один, об этом ещё «неистовый Виссарион», одержимый наш критик, твердил…


Портрет, составленный из пороков

Самая пора решительно отказаться от школьного представления о классическом произведении, которое основано на жизненном опыте опального офицера лейб-гвардии Гусарского полка, дважды переведённого по августейшему повелению на Кавказ. Где в романе Печорин, а где сам Лермонтов — это учёным-филологам ещё предстоит разобрать по атомам и молекулам, отделив факты биографии поэта и его собственный художественный вымысел.


Что ж, провидческому гению такого ранга, как Лермонтов, не позавидуешь: точно на роду ему было начертано непонимание современников, что лишь подтверждал финал земного пути Михаила Юрьевича. Вся беда в том, что знакомые и друзья поэта элементарно не вытягивали на его высоченный уровень (второй номер в русской литературе, впереди Гоголя!), отсюда и возникали все недоразумения: и конфликты, и дуэли.


Но, собственно, кто такой Григорий Александрович Печорин? Прежде всего, русский офицер, который должен служить верой и правдой царю и Отечеству. Нет сомнений в том, что этот литературный герой, метущийся в поисках своего места в жизни, что бы ни случилось, присяге останется верен до конца. Конечно, для боевого «кавказца» Печорин изображён как человек весьма странный («ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет»), вместе с тем ему позавидует даже искушённый ружейный охотник Оренбургской губернии («при мне ходил на кабана один на один»). Вот только в романе мы чаще видим этого офицера в бытовых поединках с вездесущими амурами: то черкешенку Бэлу в крепость привезёт, то княжну Мери любовной игрой с ума сведёт, то с Верой, видите ли, ещё не до конца разобрался... Ловелас, да и только!


Литературная критика советской поры донжуанский реестр Печорина (кстати, не самый большой для первой половины XIX века) списывала на порочный режим, рассматривая лермонтовского героя как продукт крепостнических отношений. Но царю Николаю Павловичу не на кого было списывать. Он был крайний и потому негативно воспринял Печорина, едва роман вышел из печати.


Что вообще должен был думать император об этом образе, пусть даже и созданном в творческом воображении автора? Только как о чисто литературном «портрете, составленном из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии», как утверждал в предисловии господин сочинитель? Любовные поединки в живописных фазах их развития расписывались почти во всех частях «Журнала Печорина», а героические-то подвиги на Кавказе где? Ведь и у поручика 77-го Тенгинского пехотного полка тоже был свой Валерѝк, достойный высокой боевой награды (вот только поэт её не получил, увы)…


Если уж пушкинский Кюхля, достаточно искушённый в литературном плане, так и не понял, для чего Лермонтов «истратил свой талант на изображение такого существа, каков его гадкий Печорин», что говорить о других современниках? Вот и царь сделал вывод: в нравственном отношении вещь ущербна. «Жалкая книга, показывающая большую испорченность автора», — вынес жёсткий приговор император, прочитав «Героя». В некотором роде Николай Павлович даже оппонировал Лермонтову, поучая цесаревича Александра: «Люби Россию нежно, люби с гордостью, за то, что ей принадлежен и Родиной называть смеешь». Как будто только что узнал в стихотворении «Родина» (в авторской рукописи это «Отчизна») о «странной» к ней любви. Хрестоматийные для нас стихи поэта появились в апреле 1841 года в журнале «Отечественные записки», где сообщалось, что отпускной поручик Лермонтов недавно приехал с Кавказа и что «русской литературе готовятся от него драгоценные подарки».  


В отличие от редакционной братии, сам император «Героя нашего времени» не рассматривал в качестве такого «подарка». Более того, сильно преувеличенный и явно отрицательный образ он невольно принял на свой счёт, наученный горьким опытом печально известного гоголевского «Ревизора»: «Всем досталось, а мне — более всех!»


Но даже если царь «разгневался», это ещё не означало, что уже раскупленный тираж журнала он запретил, хотя первый цензор Империи имел такое право. Вполне допускаю, что чашу весов перетянул на себя «добрый простак» Максим Максимыч, «который и не подозревает, как глубока и богата его натура, как высок и благороден он», или деликатный доктор Вернер. Не Грушницкий же!

Жизнь как служба

       

Итак, надежды государя после прочтения последней журнальной публикации романа Лермонтова не оправдались. А время шло, и казалось, что спрос так и останется без предложения. Но этого всё же не случилось: августейшую потребность в истинном герое Отечества, характере цельном, совершающем подвиги, реализовал уже другой литератор, который тоже начинал военную карьеру в николаевскую эпоху.


Достоверный исторический факт: царь собственноручно разрешил сочинительство артиллерийскому офицеру Льву Толстому. Правда, ограничил его исключительно военным изданием «Русский инвалид», хотя фейерверкер 4-го класса, произведённый вскоре после экзамена в прапорщики, замахивался на большее — выпускать собственный журнал для армейской среды. Похоже, правильно царь поступил, к тому же деньги от продажи помещичьего дома в Ясной Поляне, предназначенные для «Военного листка», Лёвушка быстро промотал. Не сходились звёзды для жизнелюбивого графа на редакторском поприще, да и дипломатией, столь необходимой в издательских делах, он не обладал. Что уж говорить о той рутине, в которую мог бы погрузиться будущий властитель русских дум, отдавая предпочтение чисто военной публицистике? Описания сражений, «подвиги храбрости» и популярные статьи об инженерном и артиллерийском искусстве, — всё это было явно не для него, здесь, как в игральные карты, он тоже перебрал!


«Я смотрю на человеческую жизнь как на службу, так как каждый должен служить», — любил наставлять наследника государь Николай Павлович, а заодно и своих подданных, и это становилось хорошим побудительным мотивом для многих будущих писателей. Служили штабс-ротмистр Алексей Хомяков, штабс-ротмистр Афанасий Фет, инженер-поручик Фёдор Достоевский, генерал-майор Всеволод Крестовский — только в XIX веке военных в русской литературе наберётся полнокомплектный «Взвод», Захар Прилепин подтвердит.  


Молодой Толстой тоже становился в этот славный строй, уже имея за плечами неудачный опыт учёбы в Казанском императорском университете и стойкое желание отправиться за славой на «прелестный Кавказ». Но уже «занималась алая заря» над Дунаем и полуостровом Крым, куда получил новое назначение батарейный командир.

Сама правда — главный герой

Именно там появился и прочно вошёл в отечественную классику цикл «Севастопольские рассказы», где вчерашний юнкер, став прообразом повесы Оленина (повесть «Казаки»), теперь доблестно сражался на бастионах. Он уже не мог ощущать себя «лишним человеком», каким революционно-демократическая критика обозначила людей его типа. А главным героем Толстого, которого автор любил «всеми силами души и который всегда был, есть и будет прекрасен», становилась сама правда: начинающий литератор впервые об этом заявил читателям в рассказе «Севастополь в мае».


Легенда гласит: царь-реформатор Александр Николаевич, вступивший на престол в 1855 году, после «Севастопольских рассказов» так расчувствовался, что строго-настрого наказал отцам-командирам беречь от какой-либо потенциальной опасности даровитого автора. «Севастополь в декабре месяце» вообще имел у публики грандиозный успех, рассказ особо отмечал сам государь, распорядившись перевести его на французский язык и срочно напечатать в русском журнале «Север», что выходил в Брюсселе.    


По большому счёту, для поругаемого ныне Льва теперь уже венценосный сын Николая Павловича становился тем «крёстным отцом», который стимулировал автора к созданию в отдалённой перспективе эпопеи «Война и мир», самого сильного русского романа в истории мировой литературы. Выходит, не зря пророчествовал маститый прозаик Алексей Писемский, ознакомившись с одним из крымских произведений пока ещё скромного артиллериста: «Этот офицеришка всех нас заклюёт, хоть бросай перо».    


Конечно, и в блестящем романе Льва Толстого самоедства у героев вполне хватает, и писатель без стеснения воздаёт по заслугам титульной нации за самоуверенность и самоуспокоенность, но когда Родина в опасности, до рефлексии ли? Война и внешний враг Отечества — эти два критических обстоятельства всегда кристаллизуют русский национальный характер, в какие бы одежды ни рядился его представитель и как бы его ни называли потом ангажированные литературные исследователи.


Эх, Россия-матушка, куда несёшься-катишься? Побеждая врага внешнего, ты пасуешь перед врагом внутренним, каким во все века у нас выступает чиновно-бюрократическое сословие. Вот «герой нашего времени», вот кто множит пороки Отечества, и это, увы, далеко не гипербола литератора Лермонтова!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Подъёмная сила Гоголя

И тогда Никоша предъявил свою «Женщину»…


На дне большого дорожного чемодана, с которым стремительно мчался в Санкт-Петербург выпускник Нежинской гимназии высших наук, наконец-то ставший коллежским регистратором, лежало…


Я больше чем уверен, что там находилось настоящее сокровище. Да и как же иначе? Разве юношеское эссе «Женщина» не явилось поворотным в судьбе малоросса, возжелавшего разом покорить столицу огромной Российской империи? Эту небольшую по объёму вещицу молодого Гоголя в самом начале 1831 года опубликовала «Литературная газета», и её редактор Антон Дельвиг счёл необходимым ввести начинающего автора в узкий круг близких друзей Пушкина.


Случай почти беспрецедентный: никому не известное провинциальное дарование, может быть, и гений, но покамест «вещь в себе», знакомится не только с Жуковским, Плетнёвым — с самим «солнцем русской поэзии»! Если в первой половине девятнадцатого века и существовал этот литературный Олимп, где тоже присутствовала негласная иерархия, то Александр Сергеевич Пушкин там занимал определённо высокую ступеньку. Но зачем ему безызвестный южный помещик? Что мог Гоголь предъявить Поэту и для знакомства, и в качестве пропуска в большую литературу?


Гоголеведов разных времён и народов, похоже, всегда смущало это странное обстоятельство. Начинающий писатель ещё завершал «Вечера на хуторе близ Диканьки» и мог представить Пушкину только свою «Женщину», впервые явленную читателю под настоящим именем автора: «Н. Гоголь». Дальше список опубликованных сочинений без нарочитых псевдонимов в «Литературке» и «Отечественных записках» резко обрывался, и неужели одного эссе было достаточно для первого, пусть и шапочного знакомства?


«Мы зреем и совершенствуемся, но когда? когда глубже и совершеннее постигаем женщину, — утверждал в своём витиеватом сочинении мелкопоместный господин сочинитель. — Она поэзия! она мысль, а мы только воплощения её в действительности».


Эстетический идеал молодого писателя был поистине неземным, женщина для Гоголя выступала в качестве подъёмной силы, столь необходимой для дерзкого полёта фантазии и вдохновения. Повесть «Невский проспект», которая вышла в свет через несколько лет, хотя замысел её возник намного раньше, уже к началу знакомства с Пушкиным, лишь закрепила на бумаге это представление:


«А какие встретите вы дамские рукава на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколько похожи на два воздухоплавательных шара, так что дама вдруг бы поднялась на воздух, если бы не поддерживал её мужчина: потому что даму так же легко и приятно поднять на воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шампанским».


Женщина, если строго следовать за Гоголем, — это «красавица мира», «венец творения»: столь романтический, выдуманный им с юности образ стал вполне реальным, когда появилась перед ним «черноокая Россетти», та самая великосветская землячка Александра Смирнова-Россет, роль которой в жизни Николая Васильевича просто неоценима. Это она, блестящая фрейлина императрицы Марии Фёдоровны, хлопотала за будущего классика, двигала в печать скандального «Ревизора» и противоречивые в оценке современников «Мёртвые души».


Произошло литературное чудо: «Женщина» Гоголя материализовалась!

Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Шуточка частного пристава

Как бились за гоголевский «Нос»


Исследователи утверждают: ни одна повесть Гоголя не резалась цензорами в таком количестве и с такой изощрённостью, как совсем небольшой по объёму «Нос».


Автор и сам предвидел, что текст будут кромсать, потому и отправил сопроводительное письмо, адресованное Михаилу Погодину, одному из отцов-основателей журнала «Московский наблюдатель». Для этого нового издания Гоголь и написал «особенную повесть», став одним из первых русских классиков в популярном ныне жанре фантасмагории. И что же Николай Васильевич пытался предвосхитить?


«Если в случае ваша глупая цензура привяжется к тому, что Нос не может быть в Казанской церкви, то, пожалуй, можно его перевести в католическую, — сообщал писатель. — Впрочем, я не думаю, что она до такой степени уже выжила из ума».


Непосредственно до ножниц московской цензуры «Нос» так и не дошёл, редакция журнала отказалась его печатать по причине «пошлости и тривиальности». Что касается обвинений, в литературной жизни того времени «носология» и впрямь зашкаливала: вначале был переведен с немецкого «Карлик Нос» Вильгельма Гауфа. Затем появилась «юмореска» «Похвала носу» другого немца, Генриха Цшокке, и в этой связи самобытный создатель «Миргорода» коллегам по цеху уже не казался столь оригинален. Трепетное отношение к своему выдающемуся органу обоняния, от природы свойственное тонкой натуре малороссиянина, как-то во внимание не принималось.


Понял Гоголя с его «носологией» только великий Пушкин, он и реанимировал сатирическую повесть, в которой другие увидели всего лишь бытовой анекдот и обычный фарс. Автор запретного «Медного всадника» тоже имел свои счёты с Санкт-Петербургом, далеко не идеализируя северную столицу. Не только ведь августейшему истукану грозил Евгений: «Ужо тебе!», а заодно и тому самому месту, где развернулась фантастическая погоня за маленьким человеком.


В сентябре 1836 года «Нос» появился в «Современнике», и теперь уже Пушкину, как и предполагал автор, пришлось отстаивать повесть от купюр. Разумеется, Казанский собор или другой храм, где по ходу сюжета объяснялся майор Ковалёв с важным Носом, пребывавшим в ранге статского советника, не могли быть местом действия. Чиновник всегда один и тот же — в Российской империи он тоже жил по принципу: лучше перебдеть, чем недобдеть. Волею трусливого цензора Александра Крылова, бывшего профессора Санкт-Петербургского императорского университета, беседу с тем, кто «сам по себе», предусмотрительно перенесли в Гостиный двор.        


Исчезли намёки на мздоимство квартального надзирателя и участкового пристава (частного, если по Гоголю), а вот пристрастие к государственным ассигнациям полицейского чина, «большого поощрителя всех искусств и мануфактурностей», на удивление осталось:


«Это вещь, — обыкновенно говорил он, — уж нет ничего лучше этой вещи: есть не просит, места займёт немного, в кармане всегда поместится, уронишь — не расшибётся».


И здесь опять же Пушкин настоял: он, по меткому выражению одного из друзей, «выводил Гоголя в люди», но потребовался коллективный вердикт Санкт-Петербургского цензурного комитета на эту безобидную «шутку», полицейский, так сказать, фольклор. Страж порядка в повести вроде и ни при чём: виной всему злые, инфернальные силы! По сравнению с коллежским асессором Ковалёвым он даже безгрешен, этот пристав, зато майор, который, уже с обретением органа, вернулся к своему любимому занятию — преследовать на Невском проспекте «решительно всех хорошеньких дам», — это и есть «распутник, вступивший в сговор с великим Искусителем».


Главная и потаённая идея Гоголя получила ювелирную огранку в двадцатом веке у Анри Труайя. Русский француз убеждает нас: здесь, в Северной Пальмире, «сатана дробит лица, надевает на кусочек плоти треуголку, заставляет жить на широкую ногу пару ноздрей, жалует почётное звание обрубку и так сильно возмущает ум честных горожан, что никто не находит что сказать».


Безусловно, за подобную сатиру на современное общество редактору «Современника» стоило биться, и Пушкин, в отличие от многих, это хорошо знал. Ведал бы о том боязливый цензор Крылов — тризну бы себе заказал!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Попаданец из Варшавы

Олигархи тоже предсказывают

«Моя мечта — стать Ротшильдом», — возможно, именно так думал не только герой романа «Подросток», но ещё и мальчик из большой еврейской семьи, жившей в столице Царства Польского. Счастливое стечение обстоятельств — и к моменту появления этой русской классики Иохан Станиславович Блиох (1836-1901) был уже влиятельным банкиром, сделавшим карьеру на железнодорожном буме, охватившем просторы Российской империи.

Переместившись из Варшавы в Санкт-Петербург и приняв христианство, Блиох выбрал всё же кальвинизм, а не православие. Потребовалось ради женитьбы снова сменить вероисповедание, став на этот раз уже католиком, — Иохан Станиславович особо не рефлексировал.  

Финансовый магнат был абсолютно уверен, что деньги могут всё, в том числе и совершать путешествия во времени.

Прикупив целый легион военных специалистов в разных царствах-государствах и даже среди офицеров русского Генерального штаба, Жан Блох, как его прозвали в зарубежной среде, решил выпустить многотомный труд под названием «Будущая война в техническом, экономическом и политическом отношениях». Уникальная работа увидела свет в 1898 году, за 16 лет до начала Первой мировой. Это был, пожалуй, первый случай группового заавторства в России: на книгу с использованием методов математической статистики волохали литературные негры, а лавры пожинал один «француз». Менеджер очень эффективный, ничего не скажешь!


Когда же этот труд, состоящий из шести томов, увидел свет в петербургской типографии Ильи Ефрона, шуму он наделал немало.


Дело дошло до Государя, но остракизмам предприимчивого «публициста», впрочем, подвергать не стали, хотя среди сомневающихся в авторстве Блиоха был и большой сановный человек Сергей Витте. Более того, работу даже представили к Нобелевской премии. Понятно, что в силу пацифистских выводов и актуальности темы в связи с предстоящей Гаагской мирной конференцией (1899).


Предсказание о том, какой будет новая мировая баталия в плане военного искусства, ломало многие представления генералов и фельдмаршалов разных стран:


«В следующей войне все зароются в траншеи: лопата станет для солдата столь же необходима, как и винтовка».

Пойдут «многодневные бои за клочок земли», снится важность штыковых и кавалерийских атак, возникнут протяжённые фронты, опутанные колючей проволокой, а для прорыва в случае наступления будут использоваться отравляющие газы.

 
Блиох и соавторы предрекали: на театре боевых действий появятся самоходные артиллерийские «панцирные лафеты, неуязвимые для пуль, осколков и лёгких гранат». Это уже потом закрытые бронёй чудовища назовут танками, а эффект их воздействия стает не только чисто устрашающий, психологический, но и стратегический — знаменитые мобильные «клещи» генерала Гудериана.

Нобелевский номинант смело перепрыгивал аж целые десятилетия, он точно сквозь «магический кристалл» заглянул уже и во Вторую мировую, предсказав появление грозной авиации:

«Кто овладеет воздухом, тот захватит неприятеля в свои руки, лишит его путём уничтожения мостов и дорог транспортных средств, сожжёт его склады, потопит флот, сделается грозою для его столиц, лишит его правительства, внесёт смятение в ряды его армии и истребит последнюю во время битвы и отступления».


Но чудеса военной техники — это ещё куда ни шло, а ведь «попаданец» (так сейчас модно называть предсказателей будущего) прогнозировал самые худшие перспективы именно для страны своего пребывания:


«Будущая война скажется на России болезненнее, чем на других участниках конфликта. Из-за войны неимоверно возрастёт вероятность возникновения голода, волнений и в итоге революции».

Говорят, этот политический прогноз для России, представленный в последнем томе столь объёмного труда, Блиох готовил уже сам, выступая в качестве писателя-фантаста. А по-другому к его картинам грядущих событий в обществе и не относились. И всё же Гаагская мирная конференция (в состав русской делегации Иохан Станиславович был включён неофициально) сработала на упреждение, запретив использование разрывных пуль и снарядов, «имеющих единственным назначением распространять удушающие или вредоносные газы». Технические новшества порой воспринимаются намного легче, чем возможные политические изменения в обществе и мироустройстве. Да ведь и социалистов-утопистов в самом конце XIX века во всех странах хватало, в том числе и практиков насильственного воплощения этих учений в жизнь.


Почему-то считается, что первым предвестником бури был Пётр Дурново, отправивший свою записку Государю буквально в канун Первой мировой. Не он один, военные тоже заглядывали в будущее, просчитывали возможные варианты, но старались держать своё мнение при себе, а если пытались его обнародовать, то лишь под чужим именем. Резонно: финансового воротилу вряд ли куда задвинешь, а вот какого-нибудь поручика в самый дальний гарнизон запросто отошлют. Жаль, мы так и не узнаем фамилии тех русских офицеров, кто помог олигарху
XIX века получить мировую известность и чуть было не предупредить Первую мировую войну.


Вскоре после смерти Блиоха на его родине, в деревушке возле польской столицы, появится ещё один ясновидящий — Вольф Мессинг, но это будет уже природный дар, а не денежный мешок. Ох уж эта Варшава!..


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Орёл над городом

В какой карете прошлого мы пытаемся уехать?


Невероятно, но факт: создание обелиска в честь Томского пехотного полка, воины которого героически полегли на Курганной батарее в день Бородинского сражения, несколько лет тому назад инициировал Томский областной Совет ветеранов. То есть именно та общественная организация, где дальше увековечения памяти участников Великой Отечественной войны, как правило, не идут, поскольку такая задача по Уставу не прописана.


Может, у нас и впрямь что-то меняется в сознании, если даже ветераны, эти последние из могикан социализма, прониклись благородной идеей исторической справедливости и воздают дань уважения всем, кто в разные годы и при различных формах государственного устройства, включая ненавистную для кого-то Российскую империю, защищал Отечество?


И пусть пока почину томичей другие города Сибири не очень-то следуют (раньше Енисей вспять потечёт, чем власти в Красноярске на подобное отважатся). «Радуйся малому — тогда и большое придёт», — так, кажется, учил своих подданных царь Пётр Великий, и они одерживали виктории.


В этой связи хотелось бы ещё раз обратиться к знаковым, на мой взгляд, высказываниям ветерана Службы внешней разведки РФ и генерал-лейтенанта государственной безопасности Леонида Решетникова:


«Появилось понимание, что мы на подвигах нашего народа в Великую Отечественную войну, на одной победе не можем строить нашу историю, наше государство, наше прошлое, наше идейное воспитание. Этого явно недостаточно для такой страны, как Россия».


Для Томска это стало именно так, хотя губернатор Сергей Жвачкин, открывший финансирование монумента, вроде бы и не служил во внешней разведке. В конечном итоге некогда заброшенный сквер в исторической части города с появлением величественного памятника стал той самой машиной времени, с помощью которой можно запросто оказаться на Курганной батарее, где насмерть стояли пехотные батальоны Томского полка — «стальная масса, объятая пламенем». Исколотый штыками был пленён и шеф пехотного полка генерал-майор Пётр Лихачёв, усмиритель Кавказа, дважды георгиевский кавалер.


Когда Наполеон, восхитившись мужественным поведением раненого противника, приказал вернуть Петру Гавриловичу шпагу, русский генерал молвил:


— Плен лишил меня оружия, и я могу его принять обратно только от моего государя императора…


Нынче в томском сквере особенно пророчески звучат слова русского царя Александра Павловича, выбитые у подножия памятника, что гордо взметнул в небо и распростёртого орла, и непобедимый русский штык: «Славный годъ сей минулъ, но не пройдутъ содъянные въ нёмъ подвиги».


Нет, что бы там ни утверждали, а всё-таки не зря оказался во граде Томском легендарный сибирский старец Фёдор Кузьмич, причисленный Русской православной церковью к лику святых. Это сам император и былЪ!


Глядя на этот памятный мемориал, невольно думаешь: зачем нам какие-то сомнительные «доски Маннергейма», если в истории России-матушки столько славных героев, чья доблесть вызывает бесспорное уважение и нравственный образец для потомков? Томичи, кстати, не так давно увековечили память поручика Марии Бочкарёвой. Гранитный валун с мраморной плитой, на которой изображена воительница, установлен в ограде сельского храма, прихожанкой которого была будущая героиня Второй Отечественной войны и участница Белого движения.


С аналогичным предложением об установлении памятного знака в губернском Красноярске, где Бочкарёву расстреляли в подвалах ЧК, вышли к властям сибирские историки, но их идею дружно похоронили. Так случилось и с возвращением архипелагу Северной Земли его исконного названия, данного первооткрывателем Борисом Вилькицким, — Земля Императора Николая II.


Впрочем, это уже топонимика, а с ней, равно как и с символикой, в новой России просто наваждение какое-то. По улицам Робеспьера и Диктатуры пролетариата мы пытаемся куда-то двигаться, громко, во всю Ивановскую, кричим на разных форумах: «Вперёд, Россия!», на деле оставаясь всё в той же карете большевистского прошлого.


Не окажется ли так, что под разговоры о политической целесообразности и «национал-предателях» вдруг вынырнет из-за угла не карета прошлого, а печально известный «воронок», но уже в рыночно-карикатурном, конечно, исполнении?


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Как я стал «несуном»

Откуда у родимой коррупции ноги растут?


Эту берёзу, завершившую свой жизненный срок на лесной тропинке банальным для дерева образом — падением на землю, я заприметил уже давно. Хорошо бы, думал про себя, отчекрыжить от белоствольной хотя бы небольшое брёвнышко, приспособив его под когтеточку. Чего не сделаешь ради любимого зверя и его могучих лап, упражнять которые он норовит с таким остервенением, что ни одна магазинная вещь не выдерживает, быстро приходя в негодность…


А сегодня вокруг упавшей берёзы суетились люди и пилили её дружно, освобождая тропу от затора. Расправившись с почившим древом, рабочие выслушали меня и уступили из общего распила не самое худшее брёвнышко, а потом с любопытством поинтересовались: для чего же оно понадобилось?


— Ах, для кота, — заулыбался один из рабочих, облачённый в энцефалитку, и сразу же моя затея в его глазах приобрела некую игривость.


Ну кто ещё нынче потащит из леса берёзовый пень — только какой-нибудь откровенный чудак! Не тащат теперь по брёвнышку, отошли те времена, берут по-крупному: вагонами, составами, «сапсанами». Хапают ртом и прочими частями тела. Закон тут один: хапать не будешь — значит, никогда не заимеешь в своём разлюбезном поместье шубохранилище или хотя бы скромный аналог его. Элите молодого олигархического государства без шуб нельзя — повымерзнет при русской-то зиме! Чай, не Куршавель.


…По лесной тропинке, размышляя о причинах отечественной коррупции, я нёс на плече настоящий берёзовый пень, с особой гордостью прижимая к щеке этот шершавый груз, который достался мне просто так. Рецидив ли это старого советского прошлого, что взять уже отпиленное брёвнышко, на которое был затрачен труд работяг, оказалось очень просто? Да почему же нет? Наверняка где-нибудь на Западе за обычное полено при выносе его за пределы лесотерритории, пребывающей в России пока ещё в неопределённой форме собственности, мне пришлось бы заплатить.


Выходит, наша коррупция двумя ногами вросла в развитой социализм, когда «несунам» вроде бы и объявляли войну, подключая сюда и партийный аппарат, и народный контроль, и средства синема, но чтобы зло победить, да и то не окончательно, потребовалось демонтировать сам общественный строй, а с ним и знаменитый сатирический «Фитиль» загасить.


И всё же количество («несуны») переросло в его новое, чисто российское качество, где коррупционер на коррупционере сидит и коррупционером погоняет (да простит меня хрестоматийный Михаил Семёнович Собакевич за не совсем корректное использование его интеллектуальной собственности).


Впрочем, не стоит пенять на классику, отразившую процессы в естественном развитии русского общества. У нас-то опять (дважды в столетие!) всё получилось премьерно, искусственно, чего нигде отродясь не бывало. А правит страной новый призрак — всесильная рука рынка, которая указала нам светлый путь: обогащайтесь, народ, много возьмёшь — меньше дадут!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

«Вольная» для окраины

Аукнулось в Польше — откликнулось в Сибири


Польским событиям, случившимся в Российской империи в царствование двух императоров — Николая Первого и Александра Второго, губернский город Красноярск обязан появлением славного архитектурного сооружения — здания римско-католического костёла Преображения Господня.


После двух польских восстаний Сибирь в очередной раз приняла новых изгнанников, которые на личные сбережения и средства прямых потомков смогли профинансировать строительство храма, созданного по проекту архитектора Владимира Соколовского в 1911 году.


Костёл.JPG


В отличие от классического римско-католического собора в Томске, возведённого по инициативе ссыльного графа Александра Машинского, поляка с французским подданством, костёл Преображения Господня — настоящая готика с элементами южно-французского романтизма.


Мушкетёры короля, готовые вонзить шпагу в соперника, так и бродят по улицам губернского города, а леди Винтер уже, пожалуй, готова переступить порог, чтобы исповедоваться…


Впрочем, вся «романтика» резко улетучивается при знакомстве мыслящего человека с другими романами — писателя Николая Лескова, который весьма критично рассматривал участие России в разделах Польши. Чем всё обернулось, хорошо известно: Империя получила отточенный нож в свою спину, и никакие ссылки в Сибирь никакого позитива никому не принесли.


Если, конечно, не считать историко-архитектурного памятника, на котором первый архитектор Енисейской губернии оттачивал своё мастерство. В остальном всё было плохо: в первую русскую смуту буквально полыхала гигантская территория Сибирской железной дороги, где доля польской служащей фронды была очень значительной. Не отсюда ли пошла у нас чисто «революционная» традиция — делать ставку на железнодорожный пролетариат?


А ведь всё могло быть иначе, и пребывание Царства Польского в составе Империи намеревался прекратить сам государь Николай Павлович, когда повстанцы разыграли сепаратистскую карту вплоть до вооружённых столкновений с русской армией и её последующего поражения.  

   

В царском проекте по переустройству Польши уже проглядывались грядущие события: «Выгоды от этого беспокойного владения ничтожны, между тем как неудобства велики и даже опасны». Но «вольная» для строптивой западной окраины, на удивление, не вышла — вмешался амбициозный фельдмаршал Паскевич, который жаждал славы великого Суворова и хотел на полном серьёзе этих гордых поляков «искоренить с лица земли».


Пример, можно сказать, классический: внутреннее благополучие страны всегда становится заложником внешнеполитических авантюр, поскольку те неизбежно создают угрозы для существования державы.


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Отошли мы от Канта...

При выходе на пенсион вспоминайте иногда философа-классика и наше правительство


Однажды великий философ, который всегда пользовался незаёмным умом и других тому учил, начертал в своей записной книжке: «Как в Библии: жизнь наша продолжается семьдесят лет, в особенных случаях восемьдесят, и если она этого заслуживает, то только стараниями и трудом».


Он так и не женился, бедолага, во многом, видимо, по той простой причине, что присутствие супруги ломало его жёсткий, почти спартанский регламент: неизменная двухчасовая прогулка и еда всего один раз в день. Сам же и шутил: мол, когда хотел иметь жену, не мог её содержать, а когда уже мог — то не хотел. Зато и умер наш холостяк строго по плану, в свои обозначенные восемьдесят (без каких-то двух месяцев, правда).


Эх, отошли современные люди не только от Библии, но и от Канта: вон сколько длится их земной путь! Ведь за восьмидесятилетний рубеж уже спокойно перебрались. Видать, в мире нашем грешном произошёл какой-то системный сбой…


P. S.

Если кто думает, что я лью воду на мельницу родного правительства, мечтающего трудоспособных подданных уложить рядком и как можно скорей, без выхода на пенсион, видит Бог, это далеко не так. Тут я сражаюсь аки Дон Кихот. МiрЪ будет скучным без донки(ш)отов. Канта ему и так уже не хватает.


Пусть бы вместо завсегдатаев телевизора говорил о звёздном небе над нами и нравственном стержне внутри каждого из нас…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Точечная застройка и воля нации

Пора вводить в обиход новый термин — «протестный глаз»
Мог выйти архитектор из него:
Он в стилях знал извилины различий.
Игорь СЕВЕРЯНИН

Ещё полтора-два столетия назад ярыми врагами деревянного зодчества в Сибири были только пожары. Огонь вылизывал целые кварталы, не спасали даже брандмауэры — высокие стены сплошной кладки, возводимые между усадьбами.

Эти кирпичные символы городского практицизма с их выщербинами и выбоинами у меня, например, вызывают умиление: надо же, выстояли, выдержали огненный шквал, смотрите, люди…

Кто бы знал, что по ходу истории и на кирпичную межу «поднимется мускулистая рука» современного застройщика. А уж по отношению к улицам и проулочкам, где архитектура предстаёт только в дереве, не признавая других материалов, этот безжалостный враг ещё более изощрён.  

Спит и видит застройщик на месте памятников культурно-исторического наследия новые высотные дома и торгово-развлекательные комплексы, а близость к проложенным коммуникациям лишь разжигает его неумеренный аппетит.
Так городское архитектурное пространство, нашпигованное угловатыми сооружениями, этими безликими «шедеврами» типового домостроения, делается всё жёстче и конструктивнее, а люди — всё более агрессивными. Приобрели удобства — потеряли гармонию.

Наткнулся недавно на высказывание Николая Бердяева, очень созвучное собственным мыслям. В понятие нации, убеждал нас русский философ, «входят не только человеческие поколения, но также камни церквей, дворцов и усадеб, могильные плиты, старые рукописи и книги, и, чтобы понять волю нации, нужно услышать эти камни, прочесть истлевшие страницы».

На какой ступени в спирали развития человечества — низшей или высшей — мы сейчас находимся, судить не берусь, чтобы себя не расстраивать, одно могу утверждать: вряд ли кого-то потянет созерцать примитив.

Высоко взметнул Россию золотой во всех смыслах девятнадцатый век! Но вся беда в том, что архитектурные памятники уходят в небытие один за другим. Точечная застройка, придуманная в кабинетах чиновников, чтобы при меньших инфраструктурных затратах максимально насытить перенасыщенные исторические города, — вот что парализует «волю нации».

Общеизвестно: архитектура, сформированная в противоречии с естественными законами зрения, с её прямыми плоскостями и острыми углами агрессивна и губительна для человека. Глаз протестует против ежедневного просмотра безликих элементов современной «простоты». Тогда принимают решение ноги: они сами несут туда, где на «волю нации» никто не посягал.

Куда бы от уродливой урбанистики убежать?    

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Дом на набережной

Строить в Сибири — не значит строить плохо!

Есть у нас регламентирующее правило Росохранкультуры: не возводить никаких строений в радиусе пятидесяти метров от архитектурных памятников, дабы не затенять безликими сооружениями истинные шедевры зодчества.

Дом на набережной.jpg  
Вот я и меряю шагами главную улицу в Томске, которая раньше называлась и Большой, и Почтамтской, и Миллионной, а ныне, конечно, она проспект Ленина. Если от фасада до фасада, от цоколя до цоколя, то культурную норму сибиряки, пожалуй, выдержали и современное здание, что напротив исторического торгового дома купца Александра Второва, всё-таки построили.

С этажностью разве что нарушения (новое строение в районе набережной Ушайки получилось чуть выше), но с этим ещё можно смириться, ведь могло быть гораздо хуже. По Красноярску знаю, как бывает в реальности, когда городские чиновники, разрешающие постройку, готовы на всё закрыть глаза, лишь бы угодить бизнесу, затевающему непотребные небоскрёбы даже в архитектурно-историческом центре. Тут уж в тени оказывается всё: история, культура, здравый смысл (если он присутствует у наших предпринимателей, конечно).

В этом плане томичам чувство меры не изменило: современный торговый центр построен на пустом месте — до XXI века здесь ровным счётом ничего не было, и, сделав такую заявку, бизнес замахнулся на многое.

Рассказывают, что респектабельный торговый дом, хозяину которого вдруг стало тесно за Уралом и захотелось в Европу, мог бы не появиться в принципе. Если бы не помог случай в лице императора Николая Александровича.

— Абсолютно негде открывать новые магазины, батюшка царь, — жаловался Второв императору, поскольку и впрямь все места под солнцем были уже заняты.

— А ты строй в Сибири, — мудро ответил Государь.

Двадцатый век только начинался, но он уже обозначал восточный вектор геополитического развития Российской империи, и это нашло понимание у торгово-промышленной элиты. Она немало строила от Екатеринбурга до Читы и Благовещенска, понимая, что строить в Сибири — не значит строить плохо.

По-моему, в Томске (сейчас, пожалуй, как нигде) это тоже начали осознавать.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Тайники души или потёмки?

Семь раз отмерь, прежде чем сесть за дневник

Однажды на чужбине Бунин как-то проговорился: мол, нет ничего лучше дневников, всё остальное — брехня, но возводить это заявление мэтра в абсолют я бы не решился. Есть у меня подозрение, что причиной столь неожиданного высказывания стал предмет воздыханий писателя-изгнанника. Дневник любимой ученицы чем не повод для комплимента, а истина это или просто красное словцо, — попробуй теперь разберись.

Но вот уже наш брат раздувает из этой фразы литературного слона, подводит под него смысловую базу: ах, дневники, дневники, в блогосферный век они и есть настоящая проза!

698bdf830b3ff9a2d2a4f3c46be17c00.jpg

Не у всех и не всегда, а только, видимо, у больших писателей лист бумаги становится тем самым безыскусным инструментом, с помощью которого можно заглянуть в тайники своей души. В известном смысле они могут оказаться даже потёмками, потому как чего только бумаге не доверяют. Опять же если брать литературных звёзд солидной величины, можно многое узнать такого, что покажется мелким, что не заслуживает внимания или выдаёт подробности, которые вовсе не для печати.

В чём ценность дневника Льва Толстого, для меня, к примеру, вопрос: только ли в том, что у Маши пахнет изо рта? Для чего же автор заставляет нас думать о гигиене ротовой полости, видимо, и впрямь сильно запущенной в XIX веке даже у представителей дворянства? Но проблема гнилых зубов в личных записях властителя русских дум — это ещё полбеды…

Помню, не меньшее изумление вызвали у меня небезызвестные дневники Нагибина: маститый советский писатель изливал свою душу бумаге на протяжении целых десятилетий. И так основательно промочил исписанные листы, что сушить их не пересушить. И ладно бы они касались собственной биографии, сумбурного и параллельно-последовательного сожительства с женой и тёщей! Но только в этот порочный круг в записях о Михайловском оказались вовлечены и Пушкин, и старушка Осипова с дочерьми, и дворовые барышни-крестьянки, и воспетая поэтом Анна Керн. Всех сдал с потрохами Юрий Маркович в своих откровениях и даже принимающую сторону заповедника в лице Семёна Гейченко не пощадил. Гулять так гулять!

Бумага, конечно, всё стерпит, она любую исповедь примет на свою чистую поверхность. Но толерантность той бумаги обманчива, ведь судить о написанном будет читатель, а он, как известно, не Господь Бог и озвученный грех вряд ли простит.
Вот и меряй, писатель, семь раз, прежде чем сесть за дневник: славу Юрия Олеши этот скользкий литературный жанр точно не принесёт. А вреда наделает — будь здоров!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Их песня метала душу...

О чём кричали царственные птицы

Ох уж эта «Матильда»! Столько о ней шума и разговоров было ещё до выхода на экраны, хотя самого Учителя лишь с натяжкой можно называть первопроходцем темы, для многих художников просто неподъёмной. В искусстве всё, как в жизни: о зачинщиках узнают потом…

83c314c939fb62a47af03335aeb05400.jpg

И кто же они? Создатели семейной картины, судя по титрам: в авторах сценария не только сам режиссёр Глеб Панфилов, но, разумеется, и жена (Инна Чурикова) и даже сын-ресторатор, которого с детства приучали к игровому кино. В их фильме «Романовы. Венценосная семья», вышедшем в свет в 2000 году и получившем национальный приз «Золотой овен», Кшесинская хотя и появляется только на фотографиях, но эти два знаковых эпизода являются своего рода кинематографической предтечей.

Сначала «заветные» карточки Матильды, спрятанные в книгу с малиновым окладом, император трепетно разглядывает в царском поезде, следующем в Ставку в канун роковых петроградских событий. Ещё немного, и монарх, взбодрённый коньячком, расчувствуется и пустит слезу...

Фотографическая деталь не только тенденциозна, но и недостоверна: она не является историческим фактом. Зато какую несёт нагрузку! Матильда — это любовь до Ипатьевского дома, до последнего вздоха, в чём зрителя настойчиво пытаются убедить создатели... У нас ведь так: «шёл в комнату — попал в другую», где правит бал Радзинский и тихо, славно наговаривает пикантные подробности из жизни Дома Романовых.

Затем эти карточки, как чеховское ружьё, «стреляют» снова, когда поезд с царской семьёй, следуя в Сибирь, делает остановку прямо у реки, а мужчины намерены искупаться.

И здесь улики против мужа тут как тут: они веером падают из кармана офицерской гимнастёрки и сразу же оказываются в поле зрения Александры Фёдоровны.

— Что это? Что за создание? — негодующе вопрошает она.

— Это… лебедь, — собирает рассыпавшиеся фотокарточки обескураженный супруг и босыми ногами семенит за уходящей и разгневанной женой. — Аликс, ты неправильно меня поняла…

Нигде, ни в каких источниках, я не нашёл запротоколированные подробности этого эпизода, хотя остановка на северной ветке Транссиба всё-таки была: «3-го августа. Проехали Пермь в 4 ч. и гуляли за г. Кунгуром вдоль реки Сылве по очень красивой долине» («Дневник Николая Второго»). А если «гуляли», стало быть, и купались, — почему не допустить некоторые фривольности?  

И всё, дело сделано — образ мужа-шкодника создан и любовный треугольник обозначен! И пусть историки потом гадают: было это по дороге в Тобольск или не было, или же снимки примы Императорского театра, возникшие вдруг в пути, плод фантазии семьи Панфиловых.

Что ж, пусть фотографические эпизоды спорного не только в мелочах фильма останутся на совести двух профессионалов. А теперь уже и третьего — режиссёра Алексея Учителя. Приступая к «Матильде», ему было «делать жизнь с кого».

И вот ведь странное дело: теперь даже стойкие, казалось бы, оппоненты пошли на попятную и публично заявляют, что фильм Учителя снят профессионально. Если это единственный критерий, то я решительно против такого искусства: в основе «первой древнейшей» тоже, как известно, лежит профессионализм. Не это ли имел в виду Андрей Тарковский, когда обозначил своё творческое кредо: «Для меня кино — это занятие нравственное, а не профессиональное»?

Нравственную сторону проблемы предельно рельефно обозначило событие, случившееся ранним утром 31 июля 1917 года. В этот день, когда семья Романовых навсегда покидала Царское Село, на пруду кричали чёрные лебеди.

«Это были протяжные, певучие вскрики тоски, безысходной печали, рыдания по невозвратно уходящему, необъяснимо прекрасному, неоценимо дорогому и незаменимо родному, — уже в эмиграции вспоминал командир гвардейских стрелков полковник Николай Артабалевский. — Их песня метала душу... Тогда, когда не может быть места человеческому голосу, — царственная птица взывает к Богу».

Наш мир перевернулся: грациозная птица, вместе с Царственными мучениками улетевшая в вечность, выше и чище современного человека!  

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Так сказал Лихтенберг!

История использования Шукшиным одного афоризма

Бывает, достаточно одной-единственной фразы или какого-нибудь кусочка текста, чтобы автор буквально пленил мастерством, и вот уже его творчество тиражируется на окололитературных посиделках. В том, разумеется, случае, если разговорная ситуация подходящая и мужская обстановка требует.

Именно так и произошло с афоризмом немецкого острослова Георга Кристофа Лихтенберга. И не только у меня одного — у Василия Макаровича Шукшина, между прочим, тоже. Более того, образец изысканной прозы писатель даже включил в свой бесспорный литературный шедевр — киноповесть «Калина красная».  

65a1b4fc4259ff7d074fcc87219b0e59.jpg

Сцену решительного отказа «заочницы» Любы избраннику Егору Прокудину в момент очного знакомства и последующего обустройства на ночлег писатель решил вдруг усилить цитатой Лихтенберга:

«Её нижняя юбка была в широкую красную и синюю полоску и казалась сделанной  из театрального занавеса. Я много бы дал, чтобы получить первое место, но спектакль не состоялся».

Конечно, вряд ли только что освободившийся «фраер со справкой» был знаком с творчеством великого немца. Разве что посредством «сильно образованных» заключённых. Правда, Лихтенберг в его устах фигурирует как «француз» — у нас это слово использовалось в прошлом столетии на многие случаи жизни. Но даже луна, которая «появилась в окошки», тоже, я думаю, сильно удивилась. Вот это зека!

А как иначе можно было намекнуть советскому читателю на классика житейской мудрости? Взяв в руки киноповесть, наиболее любопытные срочно бежали в библиотеки — всем страшно захотелось разыскать того самого остряка…

Нашёл его со временем на книжных полках и я, и Георг Кристоф Лихтенберг, записные книжки которого принесли ему посмертную литературную славу, заблистал всеми гранями таланта, не хуже Шопенгауэра, между прочим…

И всё же цветастый «юбочный» эпизод, вполне допустимый в литературном произведении, из художественного фильма режиссёр Шукшин исключил. Казалось бы, вопреки тому, что утверждал его кумир эпохи Просвещения:

«Будущее должно быть заложено в настоящем. Это называется планом. Без него ничто в мире не может быть хорошим».

Так сказал Лихтенберг! Но даже в самый хороший план, будь то строительство коммунизма или создание другого рая на одной шестой части суши (для богатых, естественно!), суровая наша действительность неизбежно вносит свои корректировки.

Может, потому и рвутся люди срочно занять место в первом ряду, пока ещё не кончилось представление?..

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК
Картина художника Германа Захарова

Оружие Диктатора

Лекарство для страны в одной политической фантазии

Однажды, в самом начале XX века, в Георгиевском зале Зимнего дворца перед высшими сановниками Российской империи предстал в назначенный час человек, который отныне именовал себя как Диктатор. Был он молод, красив и статен собой, носил придворный чин генерал-адъютанта, а полномочия его, дарованные Высочайшим повелением, не имели пределов.

Свою программу оздоровления Отечества особо уполномоченный императора изложил предельно просто:

— Россия тяжко больна — её нужно вылечить. Лекарство для великой страны — не теория, не доктрина, а здравый смысл. Он затуманился и исчез у нас за странными и нелепыми понятиями о либерализме, реакции и тому подобном. Его надо отыскать и восстановить, и тогда только станет возможно правительству править, а народу жить…

Так начинается повествование «Диктатор», жанр которого автор, известный русский экономист Сергей Шарапов (1855-1911) обозначил как «политическая фантазия» и всё пытался узнать у своего единомышленника Константина Леонтьева, насколько удался ему этот не совсем обычный «роман».

С литературной точки зрения, тут было не всё гладко, но вот заложённая в нём мысль… Чего стоит, к примеру, процитированная выше «тронная» речь генерал-адъютанта, на фамилии которого «вся Россия держится».

Фамилия особого уполномоченного была Иванов-16-й, он ничего сверхъестественного не предлагал, а брал на вооружение здравый русский смысл. Эх, если бы и нам это могучее оружие наших предков «отыскать и восстановить»!

Поспрошать надо бы у тех нынешних ивáнов, кто ещё окончательно не забыл своего родства…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Колесо, куда ты катишься?

Новый роман Бориса Куркина вновь задаёт нам чисто гоголевский вопрос

Если наш человек вырывается за границу, то он, как правило, там и отрывается. Может, это атмосфера за «бугром» такая специфическая, но только психология у людей совершенно меняется, и, почувствовав полную свободу, которой ещё как следует мы не насладились в родных пенатах, хочется пуститься во все тяжкие.

1575e3cbd9cf1443e80782a0a741ec21.jpg

То есть, конечно, лёгкие! Когда ты поднимаешься на крыльях шаловливого мальчугана Амура, левитация наступает полная. А он, умелый стрелок по людским сердцам, ещё больше добавляет «огонька» нежданно вспыхнувшей страсти, посадив за столиком напротив фемину, в которой непременно угадывается очередная прелестница из родного Отечества. И вот тут-то сам Бог велел завести с ней непринуждённый разговор во исполнение «маленьких человеческих радостей»…

«Я самый ловкий птицелов»

Впрочем, у героя нового романа писателя, доктора юридических наук Бориса Куркина всё случилось несколько иначе, намного изящнее, театральнее. В курортный австрийский городок Баден он, капитан Широков, изгнанный за правду-матку из торгового флота (согласно версии для милых дам), прикатил в очередной отпуск вновь, чтобы продолжить собственные наблюдения, проводимые им здесь в предыдущие разы. На протяжении одиннадцати лет, стоило ему только очутиться в Венском лесу, неважно при этом где — в исторических беседках или на ухоженных тропинках буковых чащ, как уже в небесах звучала волшебная флейта с подачи кудесника Моцарта и начиналось время чудес. Они выражались в том, что «капитан дальнего плавания» превращался в «самого ловкого птицелова» — настоящего Папагено из оперы «Волшебная флейта», а на ловца, как говорится, и птичка летит. К примеру, «ЛизаветЪ Воробей», русская эмигрантка последней волны: «миниатюрная шатенка лет тридцати — вылитый воробышек с короткой стрижкой и миловидным лицом с тонкими чертами».

Даже самый привередливый читатель, любитель лёгкого флирта, отыщет для себя в «Волшебной флейте Венского леса» Бориса Куркина нужные места. Здесь будут отчаянные письмена, выведенные на салфетке губной помадой, вознесутся ввысь игристые струи розового брюта «Шлюмберже», а в качестве самого драгоценного подарка, ввезённого через препоны доблестной таможни РФ, станет флейта воспитанницы «гнесинки», а теперь учительницы музыки у «них». Капитан торгового флота — гусар славный, он свято чтит традиции обольщения фей и нимф на любой, что называется, вкус и цвет...

И всё же поведение «русского человека на rendez-vous», намёк на который в романе явственно обозначен, дальнейшего развития не получает. Не это является главной целью автора. «Волшебная флейта Венского леса», как сказано в аннотации одной из библиотек, получившей свежий экземпляр издания, — это тот самый роман-сказка, «который поможет лучше понять внешний мир и, как знать, может быть, самого себя».

«Внешний мир», то есть Баден и Вена вместе с природным парком, который раскинулся на десятки километров, представляют для писателя, некогда успешного воспитанника МГИМО, особый интерес. Но не как центры мирового шпионажа, хотя некоторые недомолвки на этот счёт в романе присутствуют. Скажем, сокурсник Кирилл, встреча с которым сорок лет спустя подаётся тоже как одно из чудесных проявлений, недвусмысленно намекает на великого Николая Васильевича Гоголя. Мол, как это наш национальный гений жил за кордоном на скудные маменькины денежки? Внешняя разведка могучей Российской империи кормила, она, родимая, в том числе и здесь, на «термах» в Бадене. Возможно, и впрямь основоположник русской натуральной школы в этом именно качестве тоже служил царю-батюшке верой и правдой, равно как был ревностным сборщиком ценной информации для Отечества и другой русский классик — Фёдор Иванович Тютчев.

Философия русской жизни

Нет, разведка в чистом виде — это, пожалуй, мелковато, стоило ли для этого создавать роман, чтобы в очередной раз подтвердить, как мы оказываемся сильны «на дальних подступах» и пасуем на ближних, испытывая острую потребность не маленькой победоносной войны, а экономического продвижения вперёд в собственных палестинах. И в этом здравом смысле вполне сказочный и в то же время истинно правдоподобный роман Бориса Куркина интересен тем, чем пока ещё не может в полной мере похвастать наша современная литература: попыткой предметного исследования нового русского рассеяния.

— Родная земля для нас везде, где пролилась русская кровь и лежат русские кости, — произносит философический капитан Широков на самой верхотуре Культурного парка (видовка Анненхёэ), размышляя наедине с Лизонькой об утончённых материях.
Вот только нынешним «вольнопоселенцам» Бадена это абсолютно всё равно, они спешно скупают здесь недвижимость, точно перед вторым пришествием на их исторической родине уже не однажды отпетых на сцене и в жизни «комиссаров в пыльных шлемах». Но так скоро приобретал мёртвые души лишь Павел Иванович Чичиков — гоголевский персонаж, открывший для новой России в лице капитана Широкова едва ли не самый главный пространственно-временной разлом.

О русское колесо, ты целая философия нашей жизни, кто тебя выдумал? Знамо, что Гоголь, а для чего? Чтобы в своём поэтическом повествовании о похождениях ловкого коммерсанта предупредить потомков: присмотритесь, господа средней и большой руки, в какую именно сторону катится оно, как определяет наши жизненные циклы?  
Коли в обратную дорогу, вновь на западный манер, увлекая и нас за собой, то это «ведьмино колесо»! Оно зовёт в никуда, не имея никаких перспектив для будущего, как и сам Чичиков, поступивший на службу к нечистой силе, хотя легально он коллежский советник, государственный человек в ранге полковника. А вот это уже безапелляционный приговор, который выносит на суд читателя доктор права, автор столь необычного литературно-философского отступления в своём романе:

«Малороссы были уверены, что ведьма преследует человека в Ивановскую ночь в виде катящегося по дороге колеса, и если его проткнуть палкой, то наутро женщина-ведьма окажется пробитой колом. И если бы это было не так, не сжигали бы они на Ивана Купалу старые колёса и мётлы, лишая ведьм и ведьмаков их привычных средств и атрибутов перемещения во времени и пространстве. И малороссу ли Гоголю было того не знать! О, как же много зашифровал Николай Васильевич в одной этой картине».

Правда жизни такова, что русский мужик, натерпевшись лихоимства от разных Пампадуров Ивановичей Чичиковых, однажды возьмёт и проткнёт-таки дубинушкой навязанное нам разной нечистью это роковое «ведьмино колесо».  

Скамейка с наклейкой

Кстати, ведь и Мартин Хайдеггер, особо чтимый капитаном Широковым, сие тоже подтверждает: большевизм в любых его формах и проявлениях для немецкого философа есть источник негативного движения, который может лишить русский народ основы своего дальнейшего существования. А доверчивые мужики товарища Проханова этого, кажется, и не знают и на все лады поют в его «Завтра» про «красную империю» — канувший в Лету Советский Союз с его западным (чисто по Марксу) проектом переустройства русского общества, а заодно и целого мира. А другие «соловьи», назначенные, в противоположном-то лагере ещё больше стараются…

Так неужели же австрийцы нас умнее, если как надо, как требует того практика реагируют на ошибки своих поводырей? «Срочно меняйте политиков, покуда они не поменяли народ», — это же явно к русскому брату в канун судьбоносных мартовских дней обращена столь мудрая наклейка, которую капитан Широков лицезрел на одной из скамеек, очутившись с ЛизаветЪ Воробей в дивном Венском лесу.

Но не будем, друзья, о грустном, учит нас главный герой, внешне похожий на старика Хемингуэя. Он, Широков, только что высадил красный бук из города Бадена на одном из «семи холмов», на коих стоит «Москва златоглавая» и куда уже снизошло лучезарное облако — «зримый символ пространственно-временного разлома». Куда теперь-то, раздвигая границы, полетим?

Следом за великим Суворовым и его «чудо-богатырями» — прямо в Альпы, где полно опасностей и лишений, где даже бывалым воинам тяжело, но… «Мы — русские! С нами Бог!» Мы и Буонапартия вскоре победим! Правда, это уже будет другой роман, историко-патетический, и пусть всё сложится именно так, чтобы автор завершил его.  
Ибо, как сказывала одна ненаглядная певунья из термального города Бадена, сильно держит русский генералиссимус возле себя всех тех, кто однажды к нему хотя бы на шаг подошёл...

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК
Иллюстрация художника Сергея ЧАЙКУНА

Десять литров крещенской воды

Бросаю взгляд на кипучую иордань

В самый полдень, когда тридцатиградусный мороз чуть-чуть отступил, иду за святой водой. Небо ясное, чистое, синева разлилась по нему равномерно, и только сверхзвуковой истребитель в самой вышине полосует его на две части со сноровкой мастера, вооружённого простеньким столярным инструментом — стеклорезом с алмазным скальпелем.

04a68501a0d0318efa3eac6de777165a.JPG

Белый храм-новодел Архангела Михаила, построенный на средства известного бизнесмена, почти Робин Гуда, страшно не терпимого завистливым чиновничеством, тоже рвётся к небу и, кажется, слился со свежими сугробами снега.

Позолота церковных маковок только подчёркивает эту шатровую строгость и стремительность культового строения. Даже высотки, окружившие церковь, не могут выдержать её неистребимую тягу к небесам…

Слегка припорошена снегом и кровля иордани, где вовсю кипит работа. Слышно гудение насоса, он неутомимо гонит святую воду, что нынче так популярна и почти дефицит, поскольку раз в году нужно выбрать время, прийти и отстоять. Были у нас очереди молочные, колбасные, винно-водочные, а сейчас — за святой водой.
Церковные тётушки, взявшие на себя в качестве послушания эту миссию по разлитию ледяной влаги в нестандартную тару, уже настолько притерпелись к морозу, что его просто не замечают. А может, кто-то невидимо помогает им всё выдерживать и холодов не страшиться?

Так ведь и мне было тепло, пока я двигался в медленной веренице разночинной толпы. А теперь вот с радостью бросаю прощальный взгляд на кипучую иордань: я — со щитом, в моих банках — целое ведро чудодейственной крещенской воды…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Иди бестрепетно!

По наводке Жени из будущего читаем роман «Авиатор» о герое из прошлого

Главная проблема нашей литературы — это всё-таки поиск героя, поиск безуспешный, а многими писателями даже и не предпринимаемый. Зачем это делать, если можно в буквальном смысле реанимировать мертвяка, переместить его, выдуманного ровесника XX века, в наши дни и даже напутствовать при этом: «Иди бестрепетно!», чтобы он не чувствовал дискомфорт, плутая по лабиринтам прошлого, заполняя лакуны, пока в этом мире он временно отсутствовал.

И ведь идёт он, бедолага, по воле автора и даже пытается здраво судить о том, что обозревает вокруг себя, приподнявшись для нужного ракурса и лучшей оценки, как это и положено, над землёй уже в самом финале повествовательного процесса. Дескать, «лечу это я, лечу», раз уж в реактивный лайнер меня посадили, а то всё СЛОН да СЛОН, будь трижды он неладен, этот Соловецкий лагерь особого назначения, и основоположники вместе с ним…

Но главное всё же, что оттаял человек — стало быть, в нашей с вами жизни относительно тепло, а порой даже и горячо! Отогрелся буквально немного — и тебя, просвещённого учебно-образовательными проектами, как того самого сына турецкого подданного, вдруг понесло:

— В каждом человеке есть дерьмо. Когда твоё дерьмо входит в резонанс с дерьмом других, начинаются революции, войны, фашизм, коммунизм…

Только впечатление такое, будто это наш брат, продвинутый донельзя современник, вошёл в резонанс. И я вот даже думаю: надо ли было вызывать героя из прошлого, ведь он наверняка и в своём-то времени не сумел разобраться, а тут ему предлагают оценить наши критические дни? Вызовешь блестящего гвардейского поручика, так он полдня будет ловить шарфик на палубе яхты какого-нибудь долларового Помпадура Луидоровича, пока в итоге не хватит «солнечный удар».  

Нет, если уж создавать роман, то без героя из далёкого будущего не обойтись. Он всё про нас знает, да его и вызывать не нужно — сам прилетит. Кстати, было уже такое: из далёкого будущего заблудился в нашем прошлом мальчик Женя по фамилии Гайдучок (тут предлагаю погулгить). Можно сказать, тоже авиатор, только с навигационно-космическим уклоном. Круто заигрался он тогда с миловидной подружкой на машине времени, как наши детки сейчас в виртуал играют, и оказался в тридевятом царстве товарища Сталина. Между прочим, многое предсказал мальчик Женя из того, чему в школе будущего их учили.

Даже с самим фантастом Уэллсом наш вундеркинд встречался, и есть мнение, что все сюжеты будущих сочинений подсказал сэру Герберту (боюсь, что не только ему одному) простой советский пионер, который языков знал — видимо-невидимо, но свой собственный быстро научился держать за зубами. Как всякий культурный человек своего времени, культовый роман «Авиатор» он тоже читал, естественно.

Не верите? Так ведь Новый год, друзья, настаёт. Он хороший, мы встречаем его бестрепетно!    

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Где люди, там соблазны

«Посмертные записки Фёдора Кузьмича» как модель поведения

В годину великой смуты, ностальгируя по Родине и её культуре, писатель Александр Куприн как-то сказал, что персонажами Льва Толстого можно населить целый уездный город.

Только вряд ли в этом провинциальном захолустье с его непременными въездными воротами и полосатым шлагбаумом найдётся место князю Степану Касатскому, блестящему гвардейскому офицеру эпохи императора Николая Павловича, главному герою небольшой повести «Отец Сергий». Исходя из логики созданного писателем характера, Касатский непременно этот городок покинет, чисто по-толстовски «освободится», ведь «где люди, там соблазны».

После романа «Война и мир» и появления Платона Каратаева как идейного рупора автора Толстой стремится к максимальному стилистическому упрощению, потому аристократ Касатский изъясняется примерно в том же духе, что и «сокамерник» Пьера Безухова по французскому плену. Хотел того Толстой или нет, но в повести явно прослеживается перекличка с фразой Каратаева: «Где суд, там неправда».

Да и сама повесть, созданная в 1890 году, перешла Рубикон, за которым одно только искательство своего Бога и уже не находится места Церкви. Сам писатель, как и Сергий, тоже в духовном раздрае, значит, и до ереси — всего ничего… Отточенная манера в повествовании ещё временами прорывается, вызывая грустные ассоциации о былом мастерстве классика.

Нет, «Отец Сергий» — это точно не вершина творчества писателя, а какой-то промежуточный этап, штрихи к созданию другого толстовского образа — аристократического старца, задержанного властями тоже за бродяжничество и сосланного на поселение в Сибирь («Посмертные записки Фёдора Кузьмича», развивающие красивую легенду о таинственном исчезновении императора Александра Павловича).

Вынашивая давний замысел ухода от собственной семьи, Лев Толстой при создании «Отца Сергия» уже прорабатывал схожий план. Благо, и фактический случай через двадцать лет представился.

Именно случай, ведь закономерности в монашеском постриге, который выбрал светский лев князь Касатский, вовсе и нет. А когда человека уйти в обитель вынуждают обстоятельства, каким оказывается мгновенное разочарование в будущей невесте, поскольку та призналась жениху в прошлой связи с самим Императором, всегда остаётся зыбкость отшельнического положения и скрытая до поры возможность искушения.

Что тут делать? Отрубать себе палец? Да, конечно, это как-то поможет устоять в вере и не соблазниться, но что потом-то спасёт? Снова браться за топор, когда в очередной раз явится искуситель и введёт в грех? Самоубийство как самая эффективная мера профилактики отцом Сергием поначалу всё-таки рассматривается, но потом отвергается.

Касатскому остаётся одно: забыть о монашеском служении, выдумать своего Бога и отправиться «куда глаза глядят», в вечное странствие по Руси. Так и решение навсегда уйти из Ясной Поляны родится у Толстого через семь лет после заброски им первого «пробного шара» — замысла неоконченной повести «Отец Сергий», появившейся на свет уже без самого автора.

Может, и зря появившейся? По крайней мере, православием в этой «незавершёнке» и не пахнет, а есть только жалкая пародия на него…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Амазонка и старик Филлис

Гениальный берейтор прав: зачем ездить по-мужски?

Даже если на дворе суматошный двадцать первый век, всякая женщина, оседлавшая коня и севшая на него, на профессиональном языке берейторов всё равно считается амазонкой. Время, правда, внесло свои изменения относительно посадки на лошадь. И ни за что не послушаются наши дамы советов умных и знающих людей, которые были решительно против езды по-мужски.

a50569b24273940781ff39a763bfb11d.jpg

Беру в руки репринтное издание Офицерской кавалерийской школы «Основы выездки и езды», подготовленное к выпуску в 1901 году подполковником и редактором журнала «Вестник русской конницы» князем Дмитрием Багратионом. Книгу в своё время написал его наставник — Джеймс Филлис, который с 1898 года в этом военно-учебном заведении Русской императорской армии на полковничьей должности трудился старшим учителем верховой езды.

Была такая офицерская школа в Санкт-Петербурге, в Аракчеевских казармах, начальником которой какое-то время служил даже небезызвестный флюгер-генерал Алексей Брусилов, боявшийся политических «бурь и натисков» и державший свой нос строго по ветру. Как это у Лермонтова? «Откуда ветер — оттуда и счастье». Стало быть, от большевиков...

На годичных курсах учился здесь и «красный граф» Алексей Игнатьев, написавший свои знаменитые «Пятьдесят лет в строю». Выпускник этой школы и блестящий мемуарист, Игнатьев вниманием её не обошёл: мол, боялись сей «лошадиной академии» офицеры-генштабисты, как огня: «Стонали бедные кавалерийские полковники, вынужденные скакать на парфорсных (конных с гончими. — Примечание моё.) охотах вёрст десять-двенадцать по пересечённой местности, многие уходили в отставку, не перенеся этого испытания».

Если верить Игнатьеву, стонали они и от «самодура-француза» английского происхождения Джеймса Филлиса, который получил от Генерал-инспектора кавалерии Великого князя Николая Николаевича карт-бланш на смелую эквилибристику — внедрить в русскую конницу новую систему объездки молодых лошадей. С этой задачей берейтор справился блестяще, поскольку был действительно гением практической иппологии (науки о лошадях), непревзойдённым мастером искусства верховой езды.

Относительно способов дамской езды Джеймс Филлис, которому рукоплескала «старушка Европа», был непреклонен: амазонка должна сидеть в седле как на стуле, обе ноги лежат только налево, и в этом положении тяжесть тела всецело приходится на правую сторону.

«С некоторого времени входит в моду у дам езда по-мужски, — грустно замечал тренер-наставник в своей замечательной методичке. — Не говоря о том, что такая езда отнимает грацию, сидеть дама будет всегда слабее мужчины, так как ляжки и ноги женщины круглее и слабее, чем у мужчины. Думаю, что дамы скоро откажутся от этой езды, так как падать будут чаще».
Эх, Джеймс Томасович, уж и не знаю, что там на самом деле оказалась слабее, только амазонки определённо вошли во вкус. И никакими наставлениями их падения теперь не остановишь!

Сбылось и другое пророчество знатока Филлиса: «Позволю себе сказать: дама, теряя шляпу, теряет голову».

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

«Мы отточили им клинки!»

В кровопролитных баталиях Гражданской войны дилетантов было крайне мало

Помнится, работы отечественного историка Александра Кавтарадзе были очень популярны в период перестройки, поскольку с неожиданной стороны раскрывали истоки побед в Гражданской войне.

ed627161408975ec618bc4a3dbce8959.jpg

Не гламурная Анка за пулемётом и не чубатый ухажёр Петька предрешали исход сражения, и даже не песенный матрос, «партизан Железняк», который неизвестно куда шёл — на Херсон или Одессу, имея с собой с десяток гранат...

Всё, оказывается, достаточно просто: в ряды Красной армии было рекрутировано до 70 тысяч бывших царских офицеров. Правда, у драматурга Всеволода Вишневского, всегда опиравшегося на ленинское ПСС, эта завораживающая цифра в «Оптимистической трагедии» выглядит скромнее — 22 тысячи.

Многие из них — элита, чины Генерального штаба, старшие офицеры, в редких случаях — даже полные генералы. Ни о каком дилетантизме у красных, следовательно, речи и быть не могло, на командную и штабную должность в войсках почти и не назначался случайный человек. Профессионалы белой армии сражались против не менее искушённых военных, «военспецов», если переходить на большевистский сленг.

В этом смысле характерно высказывание Петра Врангеля при обстоятельствах более чем печальных, когда белым пришлось покидать пределы Отечества в ходе спешной эвакуации из Крыма. На откровенный вопрос соратника по борьбе: мол, не жалко ли Петру Николаевичу оставлять Родину, берег которой уже стремительно исчезает, как мираж в пустыне, Генерального штаба генерал-лейтенант ответил так:

— Вовсе нет! С такой армией этой стране больше ничего не угрожает. Это мы отточили их клинки!

Произнесённая фраза и послужила названием документального фильма, снятого режиссёрами Константином Игнатовым и Верой Кильчевской по сценарию Алексея Чупова.  

Высказываясь таким образом, вряд ли Врангель имел в виду собственно белых. «Если вы такие умные, то почему такие бедные?» — так, кажется, говорят в подобных случаях и говорят не зря, ведь это красные одержали верх. Было бы глупо при полном и окончательном разгроме блефовать, приписывая себе какие-то заслуги в области военного искусства, когда главного результата — победы — как не бывало. Что же подразумевал за этой фразой генерал?

Клинки красных отточили кадровые офицеры старой Русской армии, которые в условиях новой, абсолютно нестандартной войны (на Востоке она, к примеру, шла на узком пространстве, вдоль Транссиба) смогли реализовать свои способности.

Фильм называет эти яркие личности, как, допустим, Генерального штаба полковник Йордан Пехливанов. Он, русский офицер с болгарскими корнями, пошёл служить красным в феврале 1918 года, когда немец пёр на Петроград, и худо-бедно, но сумел остановить продвижение захватчика на псковском направлении. Отряд бойцов, сколоченный им наспех, стал, собственно, прообразом будущей регулярной армии под Красным знаменем. Возможно, и сделали бы из полковника героя, если бы он всё-таки не принял сторону белых.

Или другой царский полковник — эсер Александр Егоров, будущий начальник Генерального штаба РККА. Войска Деникина под Царицыном изрядно поколотили его войска, а за одного битого, говорят, двух небитых дают. По сути, это командарм Егоров, ставший затем и командующий Южным фронтом, остановил натиск Генерального штаба генерал-лейтенанта Владимира Май-Маевского, вовремя оценив стратегические просчёты масштабного и стремительного броска белых армий на Москву. В таких случаях возникает классическая военная опасность — растянутость коммуникаций, которая всегда оставляет соблазн для противника фланговыми ударами пройтись по его тылам, что и было красными сделано (рейды Первой конной).

Кадровые офицеры, служившие на той и другой стороне, точно соревновались друг с другом: чья возьмёт? Только у белых эта состязательность носила, что называется, идейный характер, а у красных им, бывшим, приходилось всё время балансировать на грани жизни и смерти: победил — честь тебе и хвала. Проиграл сражение — стало быть, явный «контрик», пусть тобой теперь занимается ЧК.

Человек, который, по версии авторов фильма, в критических ситуациях вызволял военспецов, обращаясь в «тронный зал» большевистского Олимпа, — «зауряд-врач» (если по диплому) Эфраим Склянский, креатура Свердлова. Она была предложена в качестве зампреда Реввоенсовета, возможно, для контроля не только над «демоном революции», но и над всей военно-политической ситуацией в стране.

Эта «превосходная человеческая машина» композиционно становится едва ли не главным фигурантом документальной картины. Даже анонс фильма начинается с интригующего посыла, как и первые кадры картины:

«27 августа 1925 года в Нью-Йорке при загадочных обстоятельствах утонул Эфраим Склянский, в прошлом — правая рука Льва Троцкого. Есть мнение, что убрали Склянского по прямому приказу Сталина. Вместе с ним в водах озера утонуло множество тайн».

Правда, каких именно тайн, мы так и не узнаем.

Выходит, Троцкий — только «свадебный генерал», а всю черновую работу проделывал «строитель и собиратель» Красной армии Эфраим Склянский. Ну что ж, в любой исследовательской работе должно быть хотя бы мало-мальски новое слово, и оно в картине «Мы отточили им клинки. Драма военспецов», безусловно, есть.

Но хрен редьки не слаще. Не Троцкий, так Склянский. Хотели того авторы фильма или нет, они лишний раз подтвердили: «зачистки» в Красной армии, сформированной врагами России, при возврате страны к патриотизму были неизбежны. «Драма военспецов» — в однажды сделанном ими выборе.  

А теперь нас призывают объективно оценивать Октябрь, как будто его сторонники раз и навсегда выиграли столь долгое и самое кровопролитное в истории всех времён и народов сражение. Это ведь только победителей не судят — с побеждёнными разговор у потомков всегда короток…


Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

На снимке: советские военачальники Ян Гамарник, Михаил Тухачевский, Климент Ворошилов, Александр Егоров и Генрих Ягода (справа налево) у Мавзолея В.И. Ленина, 1935 год
Фотохроника ТАСС

Лавка метафор

(О художественном коллекционировании и вставании с колен)

По примеру досточтимого Юрия Олеши задумал и я открыть лавку метафор. И только замыслил это хлопотное дело по метафорам, как тут же попалась на глаза цитата фрондирующего интеллигента Русской православной церкви (РПЦ), каким постоянно выступает протодиакон Андрей Кураев:

«Видимо, большевики всё-таки сломали Россию, перебили ей хребет, и она сегодня похожа на собаку с переломанным хребтом, которая ещё поскуливает, иногда даже погавкивает, скребёт лапами, но ни охранять свою будку (не говоря о доме), ни укусить вора — ничего она уже не может».

Метафора не только развёрнутая, но и страшная, даже обидная для моей Родины. В то же время она крайне дерзкая для священника, пусть и в звании профессора духовной академии. Собака не кошка и совсем не культовая животинка, а случись всё же в храме этой псине оказаться, переполох среди служителей она немалый наделает. Неужели протодиакон нюх потерял?..

Но ведь для чего-то же порой вбрасывают в общество разные взрывные мысли, решительно возражая против негласного умиления перед большевистским прошлым, точно специально следуя старому, как мир, наставлению древних философов, который гласит: лучший способ выяснения истины — приведение к абсурду. И вдруг отец Андрей именно такую цель и преследует, облекая в эпатажную форму свои мысли и осторожно прощупывая общественное мнение? Тогда можно и пострадать, добровольно или по чьей-то воле становясь мальчиком для битья, в том числе и за «неканонический» художественный образ.

У нас ведь били-колотили и Виктора Астафьева за его печальные откровения: «Русь, где ты? Кто вынул душу из этой виновато стихшей земли?» Мягко говоря, очень неожиданная для писателя-«деревенщика» метафора, но лучше уж горькая правда, чем новая ложь, которой нас усиленно пичкают.

В приближении к столетнему юбилею Октября литераторы и историки, видимо, чего-то еще недосказали и не дали достойную оценку тому роковому событию, которое изменило весь русский мир до невообразимой степени. И разве тут встанешь с колен, коли спина отказала?

Октябрь, который считается главным событием XX века и, возможно, последующих лет и десятилетий, как это ни покажется странным, так и не воспет в отечественной, а тем более мировой литературе.

По большому счёту, нет ни одного шедевра, где бы эта революция стала не просто шумовым сопровождением, но и захватила в свою круговерть всех героев и действующих лиц. Я начал загибать пальцы, но они тут же разгибались, поскольку идеология и тенденция, заказ на потребу дня никогда не являлись признаком художественности литературного произведения.

«Как же так?» — пораскинул мозгами я и мысленно похвалил свои руки, не вместившие в десять пальцев столь грандиозную эпохальность. Событие-то главное, а подлинная литература торжественно прошагала мимо! Даже поэму «Двенадцать», претендующую на поэтическое осмысление рокового события, гениальный Блок пред смертью просил уничтожить, только было уже поздно выполнить волю покойного — литературная жизнь в России, как и поезд революции, двигалась стремительно, без остановок.

Не здесь ли кроется разгадка Октября, отмеченного некой тайной, а по сути, и мистическим, дьявольским знаком, чего всегда страшились настоящие художники слова? «Чур меня, чур меня!» И лишь братоубийственная Гражданская война увековечена целым рядом гениальных творений: со Злом уже шла борьба, и было первое Сопротивление тех, кто понял, в какую пропасть безоглядно устремилась «родная навеки страна»…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

«Птица-тройка» с новым ездоком

А вы слезайте, Павел Иванович!

Художник-монументалист Александр Дейнека был настоящим культуристом социалистического реализма и очень ценил натруженные мускулы даже у дам, а ещё любил писателя Гоголя.

Антикварные книги великого мастера имелись у него, обласканного властью, в качестве особых реликтов личной библиотеки, и к 100-летию со дня смерти классика (1952) Дейнека решил: не создать ли по такому случаю настоящее монументальное полотно с эпохальным названием «Птица-тройка»?  

Но любить и понимать Гоголя — две большие разницы. Даже современники «Мёртвых душ» не могли прийти к общему знаменателю — чего же в этой поэме больше: пародии на Россию или же стремления автора заглянуть в её отдалённое будущее, где отнюдь не всё так гладко, как может показаться с подачи школьного учителя литературы? Вспомним хотя бы Василия Розанова, который после 17-го года всё же признал, что «не клевета у Гоголя на Россию, а проникновение в последнюю правду о ней». Или Николая Бердяева, считавшего, что в революцию ожили и пустились разгуливать по России гоголевские персонажи.

Художник Дейнека в классовом отношении был, разумеется, хорошо подкован и потому посчитал, что в бричке сидит совсем не тот герой. Разве можно его изображать после бесчисленной галереи просветлённых личностей строителей коммунизма?


— Слезайте, Павел Иванович, приехали: в новой жизни вам не место, — сказал Чичикову Дейнека и посадил в бричку самого Гоголя.

Кучер Селифан, частенько бывавший под «мухой» и больше размышлявший о бренности бытия, нежели о трудном пути-дороге, всё-таки остался на живописных козлах. Но получился таким же просветлённым, как и господин сочинитель, который на картине бодренько вглядывается вдаль. А зеваки, созерцатели жизни, так сказать, — на него…

Я смотрю на это полотно, сопоставимое по масштабу и патетике с «Левым маршем» Дейнеки, и думаю: не с этих ли самых пор начала гулять по России-матушке страстишка художников разного ранга столь фривольно обращаться с бесценным наследием классиков?

Новые модернисты-авангардисты спят и видят: кого бы ещё из литературных персонажей высадить из дилижанса прямо в «расхлябанные колеи», посреди вековой грязи наших дорог?

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

6218889bbe77c3493b77f08e0143ed26.jpg

Точно тройка быстрых лошадей...

Маленький этюд о ровеснике века
 
Насколько неординарным был сам Евграф Николаевич — основатель богатого рода купцов, «миллионщик» из ямщицкого сословия, настолько и трёхэтажный дом Кухтерина, увенчанный изящными куполами и люкернами, стал в Томске подлинной «музыкой в камне». Вот только непосредственно постройка здания, появившегося в центре губернского города, — это уже не его заслуга, здесь развернулись в полную мощь сыновья, вполне достойные своего родителя.

Один из них, Иннокентий Евграфович, уважаемый в Томске человек, имел к тому же славу гуляки, известного своими ресторанными приключениями. Случалось, что, отпустив экипаж, он навеселе фланировал по ночным улочкам «Сибирских Афин» и мог запросто угостить тумаками первого встречного, а потом одарить жертву четвертным: «Прости, брат…»

— Бог простит, — отвечал пострадавший и быстро прятал в кармане честно заработанную «зелёненькую», свалившуюся ему чуть ли не с неба: только бы купчина не передумал, а уж запить случившуюся беду на эти деньги можно было и в приличном кабаке...

Но это — проза жизни, так сказать, а была в судьбах братьев ещё и высокая поэзия, некая непременная русская потребность к помощи ближнему. Кухтерины грешили с удовольствием, но тут же, впрочем, и раскаивались, жертвуя на благотворительность и общественные нужды немалые суммы.

Их замысел шумно вписаться в облик города и тем самым увековечить в камне имя отца и его рабочую «колыбель» — старинный извозный промысел непосредственно там, где в Томске проходил Сибирский тракт, успешно реализовал архитектор Константин Лыгин. В городах России по проектам выпускника Санкт-Петербургской императорской академии художеств было возведено немало гражданских зданий, но вообще-то зодчий специализировался на казармах для военных и на этом деле основательно набил руку. Даже трудился в Казарменной комиссии при Главном штабе, заслужив за своё амплуа орден Святого Станислава третьей степени. А типовые казармы — это всегда красный кирпич, к тому же не облицованный снаружи штукатуркой.

Не стал Константин Константинович отказываться от своих наработок и в случае с гражданским строением. А праздничность новому заказу решил придать за счёт другого материала — жёлтого песчаника, природного декоративного камня премиум класса, прочного и морозостойкого, для Сибири он был в самый раз. Поставленная задача архитектору удалась в полной мере: здание, которое строилось удивительно быстро (на всё потребовалось немногим больше года), получилось как игрушка со скрытой пружиной, готовой распрямиться в любой момент. Благодаря удачной цветовой гамме фасаду доходного дома придавался некий внутренний динамизм, точно быстрая тройка лошадей в яблоках ждала своего часа и ринулась по Большой Почтамтской улице, заставляя глазеть на себя зевак, каких миллионы на Руси…

Как водится, нашлись знатоки, которые упрекали зодчего в эклектике, невыдержанности стиля (и модерн, и неоготика, и много чего ещё), но разве в этом главное? Ведь Лыгин в дополнение к деревянному кружеву большого сибирского города создал новый прецедент изящества и красоты.

Кованый флюгер на куполе доходного дома «Евграф Кухтерин и сыновья» чутко ловил колебания ветра, зафиксировав для потомков историческую дату окончания закладки: «1900».

Ровесник века, каких поискать!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Фото автора

4a2cf87e43b711fb1fafc2e3daa11f9f.jpg

Новая империя — новая столица

Чему Россию учит опыт Византии?

Искусство порой посылает нам свои особые сигналы, а чтобы их услышать, одного сиюминутного восприятия мало. Хорошо бы вернуться к произведению снова, лет этак через пять после выхода в свет. И в этом смысле фильм «Гибель империи. Византийский урок», конечно, не исключение из общего логического ряда.

Наместник Сретенского мужского монастыря архимандрит Тихон (Шевкунов), предлагая свой оригинальный фильм-проповедь, подводит нас к мысли, что кто-то сознательно не желал, чтобы Россия училась на ошибках своего, некогда могущественного соседа, у которого она и взяла на вооружение главное — веру.

Разбирать кинопублицистику не буду, а тем более — оценивать: выполнила она задачу или не справилась с ней? Наше общество сейчас находится на той стадии развития, когда вновь «из всех искусств для нас важнейшим является кино». И если уже предложено что-то для массового просмотра, стало быть, другого доступного способа донести до народа даже гениальные мысли не существует. В самом начале XXI века, проделав исторический путь длиной в тысячелетие, мы остановились в своей эволюции. Что называется, «приплыли»!

А потому сложно предъявлять повышенные требования к единоличному режиссёру и сценаристу: рамки жанра ограничены, многое просто остаётся за кадром, но всё же требует разъяснения. Скажем, когда видишь, с каким упоением перечисляются все богатства Византии, возникает естественный вопрос: почему она превратилась в такую могущественную державу? Откуда тонны золота, не сопоставимые с той же Европой? Международным агрессором и пиратом Византия так ведь и не стала, хотя аборигены Северной Африки морским разбоем иногда промышляли.

А вот ведущим мировым экспортёром продукции земледелия она была. Два-три урожая ежегодно в субтропиках можно снимать только в том случае, если раба наделить собственным участком и сделать его со временем полноправным «ромеем» огромной империи, лежащей на трёх континентах. Тогда и параллели с крестьянской Россией, которые неизбежно вытекают в соответствии с идейной нагрузкой кинематографической вещи, будут более убедительны.

Даже само создание Византии, у истоков которого стоял император Константин Великий, предложивший переместить зажиревшую столицу из Рима в далёкий Византий (Константинополь), сродни деянию русского царя-реформатора. «И перед младшею столицей померкла старая Москва…» Пётр Великий тоже, между прочим, возводил Византию, но только русскую, и в незнании истории страны единой веры его не упрекнёшь.

Так, может, и нам начать двигать столицу, если уж извлекать из Византии главный «урок», способный вдохнуть в страну новую жизнь и дистанцироваться от старушки Европы на Восток, в глубинную Азию? Здесь, на этом континенте, наш хартленд, «сердцевина земли», безопасная от природных катаклизмов и милитаристских угроз. А кто владеет хартлендом — тот владеет миром. Так выходит: по жизни и по Маккиндеру. В этом плане перенос за Урал столицы, равноудалённой от западных и восточных окраин, — вопрос не столько времени, сколько политической воли.

Но ничего этого в фильме не обозначено, и я склонен полагать, что вдумчивый человек, который в неусвоенных уроках прошлого видит задачи для настоящего и будущего, во внимание вовсе не принимался. Или его на данном этапе в России совсем уже нет? Тогда, как говорится, и суда нет...

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Сибирское чудо

Город на Оби и авантюрный роман о нём

Случайно заглянул в Википедию и обомлел: Новосибирск уже третий город в России! Мало кому известный заштатный железнодорожный посёлок Новониколаевск, ведущий свой отсчёт с 1893 года, со строительства Великого Сибирского пути, по числу жителей обошёл и Нижний Новгород, и Екатеринбург.

Сейчас в Новосибирске — свыше полутора миллионов. Смею утверждать, нет больше таких прецедентов в нынешней России!

Этому чуду мегаполис обязан не только Транссибирской магистрали. Демографический всплеск в нём вызвала, как это ни покажется странным, и Великая Отечественная война. Новосибирск вообще готовили на роль запасной столицы на самый неблагоприятный, трагический сценарий развития событий. Именно в годы войны на берега Оби было эвакуировано почти 130 тысяч жителей блокадного Ленинграда с его предприятиями и учреждениями культуры, и Новосибирск, говорят, стал на четверть городом на Неве.

Был и ещё один толчок — академический десант в Сибирь в 1957 году, и, как знать, не последует ли на убогой экономической ниве страны новый «стимулятор роста», способный выровнять прочно сложившийся дисбаланс в транспортно-коммуникационном развитии нашей державы?

Вот такие мысли возникли у меня после прочтения изумительного романа Михаила Щукина «Конокрад и гимназистка» времён имперского периода в жизни Новониколаевска. Да и сама матёрая проза, которая постоянно держит в напряжении читателя в лучших традициях авантюрного романа, не есть ли ещё одно сибирское чудо, но уже в литературной жизни? Юный романтик (надеюсь, не перевелись ещё у нас такие чудаки) восхитится не только героями, но и влюбится в Сибирь, «страну возможностей необычайных».

Будь я на его месте, очертя голову, помчался бы сюда, где живут и влюбляются люди ярких и сильных характеров, где метель и пурга именуются не иначе, как сибирская падера, или «чёрный буран». Кстати сказать, именно так называется вторая часть любовной дилогии.

Кажется, что вот-вот сойдёт со страниц романа местная провидица Зелёная Варвара и скажет: «Переноса столицы в Сибирь-матушку ждёте? Будет по сему!» Да ведь и впрямь бурлит в жизнь в славном городе за Каменным Поясом, ой, бурлит,
«всё так и прёт, так и прёт»!..

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Дворовый диспут о колесе

Гоголь читает, а Пушкин мрачнеет…

Как начинается поэма великого Гоголя «Мёртвые души»? С показа нашей извечной созерцательности, любви не столько себя показать — просто поглазеть.

Во дворе гостиницы губернского города NN очутились два мужика, которым подвернулся случай — судить о качествах экипажа, рессорной брички, на которой восседала серая личность: не слишком толст и не слишком тонок, так себе, «господин средней руки». О таком, даже если сильно будет напрягать в участке мордатый пристав, и сказать-то нечего. Совсем другое дело — колесо.

— Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?

— Доедет, — отвечал другой.

— А в Казань-то, я думаю, не доедет, — отвечал другой.

— В Казань не доедет, — отвечал другой.

Этим, как известил нас классик, весь разговор и кончился.

Однако у меня такое впечатление, что по прошествии почти полутора веков дворовый диспут продолжается, но теперь уже на Интернет-страницах. Чего только ни выкладывается на лентах, какие только сценарии ни выписывают политические аналитики, которые пытаются строить прогнозы, проводя исторические параллели с роковым Февралём и нынешней «молодой» Россией.

Из всей этой массы пророков, как упёртых атеистов, так и православных, здравствующих ныне и уже почивших, можно только согласиться с одним Солженицыным, который (давненько, правда) говорил в пику отечественным детерминистам: История иррациональна. И развивается она по воле Божественного случая, предугадать который абсолютно не дано никому.

Лично мне этот кусочек «Мёртвых душ» кажется во многом даже символичным. Ещё и потому, что начальные главы поэмы Гоголь читал Пушкину, и по мере того, как завершал свою литературную презентацию Николай Васильевич, всё более мрачнел Александр Сергеевич, пока не произнёс свой приговор:

— Боже, как грустна наша Россия!

Пушкин точно в зеркало глядел.

Пройдут века, сменятся общественные формации, и новые технологии несколько переделают русского человека, но, в сущности, он и не изменится нисколько. И все его суждения о том, какие фурункулы в государстве назревают и как их лечить, каким скальпелем резать, из чемоданчика доктора Астрова или гуманиста Рошаля, останутся на уровне дорожного колеса.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Маршал всего Дуная

Полководец, который триумфально прошагал по Европе

Сейчас только и слышишь: Жуков да Жуков, точно других маршалов у нас не было. Были, да ещё какие! Просто многие из них не укладывались в типаж советского полководца, выпадая из этого ряда ещё и по той понятной причине, что за ними тянулся шлейф «проклятого» царского прошлого…

611e227654809c26ce682b5cd91691e1.jpg

Биография командира батальона, штабс-капитана Русской армии Фёдора Толбухина, кавалера боевых орденов Станислава и Анны, к тому же женатого на графине, однажды смутила Льва Троцкого, и тот отклонил представление военспеца к ордену Красного Знамени. Вывела она из себя потом и другого кровавого палача — военного бездаря Мехлиса, который искал крайних, чтобы списать на кого-либо провал Керченской операции. Только поддержка Бориса Шапошникова, такого же «военного интеллигента», не умевшего кричать на подчинённых, спасла Фёдора Ивановича от трибунала в 42-м.

В противном случае кто бы тогда мог столь качественно совершить суворовский марш-бросок, двигаясь во главе 3-го Украинского фронта по территории пяти (!) стран Юго-Восточной Европы?  

Внезапность и хитрость

В сентябре 1944 года, когда войска 3-го Украинского фронта вышли на границу с Болгарией, союзницей Германии, командующий приказал начать наступление не орудийными залпами, а личным обращением к братьям-славянам, текст которого читался по радио на рубежах атаки. Риск был, ведь русские с головой себя выдавали, но он с лихвой оправдался. Красная армия действительно не встретила сопротивления на своём пути, и трудно даже представить, сколько солдатских жизней было спасено! Не потому ли на этой благородной волне советский воин-освободитель прошёл Болгарию победно, на одном дыхании?

Такого молниеносного выхода на Белград немцы, разумеется, не ожидали. А внезапность — она мать успеха, как, впрочем, и военная хитрость.

С приданными стрелковыми и артиллерийскими подразделениями столицу Югославии штурмовал 4-й гвардейский механизированный корпус под командованием генерал-лейтенанта танковых войск Владимира Жданова, достойного ученика своего маститого учителя. Фёдор Иванович одобрил план дерзкого взятия Белграда: смелость города берёт!

В корпусе насчитывалось всего 250 танков, и нужно было классически обмануть врага, используя психическую атаку, рассчитанную на четыре утра. Осенняя темень стала сопутствующим фактором, она позволила создать видимость перевеса в технической мощи наступления. Не только танки, но и «студебеккеры», встроенные в боевые порядки, шли вперёд с зажжёнными фарами. Эффект превзошёл ожидания: немецкие авангарды стали панически отходить с окраин Белграда, надеясь встретить русских за укреплёнными дотами в центре города. Но это противнику не удалось: на танках и машинах ехал многочисленный десант пехотинцев-автоматчиков и делал своё дело.

Тучный и рослый, — маршал Толбухин не только внешне чем-то походил на великого Кутузова (полководческий орден его имени Фёдор Иванович получил в 1943 году, за Донбасс), — советский военачальник унаследовал ещё и дипломатию умудрённого фельдмаршала.

Когда партизанский вожак и своенравный политик Иосип Броз Тито, заигрывая и со Сталиным, и с Черчиллем, потребовал, чтобы сербы на правах победителей первыми вступали в Белград, Толбухин приказал посадить их на русские танки, и все остались довольны.

Кроме англичан, естественно, которые привыкли чужими руками таскать каштаны из огня. А в Югославии у них не получилось: переиграл-таки хитрый маршал! Есть ли ещё в Европе столица, которую бы за несколько дней взял с боем один механизированный корпус, усиленный пехотой и артиллерией? Немцы, ошеломлённые внезапностью удара, не смогли осуществить свои чёрные замыслы по взрыву жилых кварталов — мобильные группы разминирования, созданные по приказу Толбухина, спасли от разрушения многие культурно-исторические ценности города. Да и тяжёлая гаубичная артиллерия по указанию командующего не утюжила квадраты вслепую: все огневые точки были известны партизанам-разведчикам.  

На помощь маршалу Малиновскому

Быстрота, с которой продвигались войска 3-го Украинского фронта по Европе, совершая фантастические переходы и сохраняя при этом боеготовность, вызывает наше восхищение. В конце 1944 года Толбухин внезапно свалился на голову врага уже в Венгрии, спасая командующего 2-м Украинским фронтом маршала Родиона Малиновского, который трижды атаковал Пешт в лоб, с восточного берега Дуная, и безуспешно.

Помощь Толбухина была кстати — он заходил со стороны Буды, западного берега реки Дунай, используя выгоды своего положения и замыкая «клещи». Делал то, чего не смог сосед справа, — форсировать Дунай и приступить к поэтапной ликвидации неприятеля. Унтер-офицер Малиновский хоть и герой Первой мировой, Георгиевский кавалер, но зачем же стулья ломать? (Этот эпизод в биографии Малиновского, который позже станет министром обороны СССР, у нас старались замалчивать, да и возразить было некому — оставаясь в строю, Толбухин страдал диабетом, маршала не стало уже через четыре года после Победы.)

Действия немцев под самый финал их «блицкрига», конечно, уже во многом просчитывались, но кто мог предположить, что в марте 45-го Гитлер бросит элитные механизированные дивизии на спасение «источника всех побед Третьего рейха» — румынскую нефть? Тем не менее под озером Балатон на соединения 3-го Украинского фронта, имея численный перевес и тактическое преимущество, обрушился тщеславный генерал-полковник Фриснер, который спал и видел, как бы поскорее «искупать Толбухина в Дунае».

Мучила немецкого военачальника проблема сатисфакции — красный маршал был автором рокового для немцев удара в Ясско-Кишинёвском «котле» 1944 года: сначала убедил в том Ставку, а затем появился как раз там, где Фриснер менее всего ожидал с ним встречи.  

Девять дней марта 1945 года могли бы стать девятью кругами ада для наших войск, если бы не предусмотрительность командующего фронтом. Немцев не спасли и новые танки, впервые в истории Второй мировой снабжённые приборами ночного видения. Маршал Толбухин всё предусмотрел: никаких контрударов с нашей стороны — только оборона, пусть немцы выдохнутся. И действительно, их наступление захлебнулось, а Толбухин даже сохранил резервы для победного натиска — на Вену.

Белградский опыт по разминированию зданий здесь тоже пригодился. Жемчужина Европы была спасена, а с лёгкой руки австрийских газетчиков Фёдор Иванович стал «маршалом всего Дуная».

«Что слава? Яркая заплата!» Скромный от природы Толбухин не оставил нам мемуаров, он не был на слуху, как многие коллеги, да и звание Героя Советского Союза ему присвоили уже посмертно, через двадцать лет после окончания той войны. Можно, конечно, всё списать на причуды Сталина, но ближе к истине другая версия: маршал Победы, как настоящий русский офицер, не выпячивал свою роль, которая по праву принадлежала простому солдату.  

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Казнокрады с Воробьёвых гор

Опыт борьбы с коррупцией при императоре Николае Павловиче

Что такое шестнадцать миллионов рублей времён Александра Благословенного, эпохи освободительных сражений против армады Наполеона, что на протяжении ряда лет вела Россия? Даже с учётом инфляции, неизбежной в период любых войн, это очень большая сумма, соизмеримая, пожалуй, с нынешними сотнями миллиардов рублей.

Именно столько средств было выделено казной Российской империи и собрано в качестве народных пожертвований для строительства храма Христа Спасителя в честь победы нашего народа в Отечественной войне 1812 года. Благородная идея, принадлежавшая дежурному генералу Русской армии Петру Кикину и получившая высочайшее соизволение у императора, уже осенью 1817 года была готова воплотиться в жизнь.

При огромном стечении гвардии и городских обывателей (говорят, почти вся Москва высыпала) у подножия Воробьёвых гор Александр Первый заложил в камень нового храма крестообразную золочёную доску. Это сооружение должно было превзойти своими размерами мировые достижения в области создания культовых строений: от подошвы горы до креста ни много ни мало, а 230 метров — на такую высоту не поднимался и храм Соломона в Иерусалиме!

Скромный выпускник отделения истории живописи Российской императорской академии художеств Карл-Магнус Витберг, удостоенный победы в международном конкурсе по строительству московского храма, этой «новой поэзии архитектуры», теперь смело соотносил себя с легендарным зодчим Хирамом Абифом. Молодой талант не очень, правда, смущался тем обстоятельством, что по образованию он вовсе не архитектор, а всего лишь мало кому известный художник. Для члена масонской ложи «Умирающий Сфинкс» это не имело какого-либо значения: главное, что проект получил одобрение у высшего круга «вольных каменщиков» — «не столько с архитектурной его стороны, сколько со стороны внутренней масонской идеи».

Просто удивительно, каким образом дилетант возглавил уникальное строительство, не имея для этого соответствующей подготовки. Да, конечно, в какой-то мере его деятельность подстраховывала Комиссия для сооружения храма во имя Христа Спасителя. Но инженерного обеспечения этой «группе поддержки» явно не хватало. На Воробьёвых горах даже не были исследованы грунты, и грандиозный объект предполагалось возвести на … «зыбучих песках».

А что тут непонятного? Воровство в государственных масштабах всегда зиждется на двух вещах: на мутной воде и зыбкой почве, которой по каким-то причинам не захотели придать нужную устойчивость. Так легче тащить!

О том, что происходило дальше на Воробьёвых горах, можно узнать не только из криминальной хроники первой половины девятнадцатого века, но также и в одиннадцатой главе знаменитой поэмы Николая Гоголя «Мёртвые души». Оказывается, коллежский советник Павел Иванович Чичиков имел честь служить в той самой злополучной конторе:

«Комиссия немедленно приступила к делу. Шесть лет возилась около здания; но климат, что ли, мешал или материал уже был такой, только никак не шло казённое здание выше фундамента. А между тем в других концах города очутилось у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры: видно, грунт земли был там получше».

А если от высокой прозы русского классика перейти к докладу, который был представлен на имя теперь уже государя императора Николая Павловича специальным человеком, расследовавшим все дела этой жуликоватой комиссии, — генерал-адъютантом Степаном Стрекаловым, то растрата казённых средств обнаружилась немалая — около миллиона рублей.

Герой Двенадцатого года, получивший под Бородином сильную контузию, генерал Стрекалов не потерпел такого глумления над памятью русских воинов. Он быстро навёл шороху в делах этого сомнительного предприятия, действовал решительно и вытащил казнокрадов на чистую воду. Всё имущество отданных под суд «предприимчивых» чиновников, читаю я в одной из работ доктора филологических наук, старшего научного сотрудника Института мировой литературы Виктора Гуминского, «было взято в казну и продано с публичных торгов».

Вот так следует бороться с коррупцией, искореняя её имущественной метёлочкой! Это средство даже действеннее ссылки в Сибирь без права подачи на УДО. Учиться нужно у императора Николая Павловича абсолютно всем: и нынешним оппонентам режима, и его рьяным охранителям! Где бы вот только найти нам генерала Степана Стрекалова? В пределах столицы его пока почему-то не обнаруживается…

Понимая, что одним только Стрекаловым прореху на теле государства не заткнёшь, император Николай Павлович сделал свой главный выбор на директоре Особенной канцелярии Министерства внутренних дел Максиме фон Фоке (1777-1831), одном из создателей тайного политического сыска в России. Собственно, в Третьем отделении он был в двух ипостасях: и генератором идей, и рабочей лошадкой, тогда как Александр Бенкендорф, который нам более известен как шеф Отдельного корпуса жандармов, главным образом являлся к царю с докладом. Фон Фок добился того, чтобы в Третьем отделении отказались от прежней агентурной сети, существовавшей при Министерстве внутренних дел. Сексоты хитрили, давали ложную информацию, чтобы только получить положенные премиальные. Ничего не поделаешь: это тоже коррупция и главный внутренний враг империи — чиновная бюрократия, о которой Максим Яковлевич выражался крепко, требуя установить за ней негласный надзор:

«Бюрократия, говорят, это гложущий червь, которого следует уничтожить огнём или железом; в противном случае невозможны ни личная безопасность, ни осуществление самых благих и хорошо обдуманных намерений, которые, конечно, противны интересам этой гидры, более опасной, чем сказочная гидра. Она ненасытна; это пропасть, становящаяся всё шире по мере того, как прибывают бросаемые в неё жертвы...»

Офицеры Третьего отделения, этой особой структуры в государстве, имели широчайшие полномочия, в том числе они ведали даже тем, «кто и как начинал себе состояние и какой кому и в каком виде он сделал ущерб». Как следствие — эпидемия взяточничества в огромной державе пошла на спад.

Школьные представления о деятельности «великого и ужасного» Третьего отделения, созданного в силу необходимости императором Николаем Первым, напрочь разрушаются при «работе с документами». Тогда отчётливо видны идеологические «уши», большие, как у Чебурашки, что начали расти в советском обществе с 1917 года.

К примеру, узнав о смерти фон Фока в один день с известием о взятии русскими войсками столицы Царства Польского — Варшавы, первый поэт империи Александр Пушкин 4 сентября 1831 года записал в дневнике следующее:

«На днях скончался фон Фок, начальник Третьего отделения государевой канцелярии (тайной полиции), человек добрый, честный и твёрдый. Смерть его есть бедствие общественное.
Государь сказал:
— Я потерял Фока; могу лишь оплакивать его и сетовать, что я не мог его любить.
Вопрос: «Кто будет на его месте?» важнее другого вопроса: «Что сделаем с Польшей?»

Согласитесь, что эти слова литератора никак не укладываются в сложившийся образ поэта, вечно гонимого царской властью.

Любопытно, что именно фон Фок стал фактически «крёстным отцом» нежинского провинциала Николая Гоголя, когда юноша мыкался по гражданским учреждениям Санкт-Петербурга, надеясь получить хоть какую-нибудь должность. Фон Фок, как позже вспоминал Фаддей Булгарин, вошёл в «несчастное положение молодого человека, близкого к отчаянию», и дал ему место в канцелярии Третьего отделения.

Правда, Николай Васильевич являлся туда только за получением жалованья, если опять же верить Булгарину, но это, собственно, не сильно меняет дело. Оказывается это он, главный и бесчувственный «сыскарь» России, боровшийся с подавлением всяческой либеральной мысли и крамолы, наступавший своей чугунной стопой на плодовитую бюрократическую гидру, спас от голодной смерти будущего гения русской литературы.

Что ж, спасибо фон Фоку за это! Да и государь Николай Павлович, я думаю, тоже заслуживает добрых слов: это он находил нужных профессионалов, подбор которых ничего общего не имел с фактом личной преданности и маленького, но частого прихлёбывания из кооперативного корыта.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

По улицам ходила...

Роковой Февраль в оценке патриарха Серебряного века

Горькая эмигрантская жизнь научила его быть острословом. Его, намного пережившего современников, которые, как и он, тоже были свидетелями крушения великой Империи. В своих воспоминаниях писатель Борис Зайцев (1881-1972) ностальгировал по былому и, следуя чеховской манере, изъяснялся кратко и афористично. О традиционном литературоведческом делении двух культурных эпох выразился так: «Наш Золотой век — урожай гениальности, Серебряный — урожай талантов».

Классически точным можно считать и его высказывание относительно рокового Февраля, оно впервые появилось у писателя в эмигрантском сборнике «Москва», увидевшем свет в Париже в 1939 году.

Мемуары классика о том периоде, когда «прежний, грозно-крепкий строй обратился в некий призрак», в значительной степени носят дневниковый характер, имея несколько амбициозное название «Мы, военные…» Но Зайцев тут же поправляется, переходя на сленг в пояснении для читателей: «Записки шляпы». Как продукт Серебряного века, он невольно впитал в себя его ироничный модернизм.

«Шляпа» — это прозвище обозначало «безнадёжно штатского и нерасторопного человека». И такой «шляпой» Борис Константинович стал осенью 1916 года, когда его, уже известного в России литератора, зачислили ратником ополчения 2-го разряда, а писатель всё же решил получить чин пехотного прапорщика на ускоренных четырёхмесячных курсах Александровского военного училища в Москве. Окончание учёбы 35-летнего юнкера совпало с «медовым» месяцем второй русской революции — печальными событиями февраля-марта 1917 года.

Разложение армии, во многом инициированное самим Временным правительством, набирало обороты, и это хорошо показано у Зайцева во второй части его военных мемуаров «Офицеры (1917)». Правда, изобразительные средства здесь используются иные, непривычные для его детализированной, живописной прозы. Зато они предельно рельефны — почти густые мазки. Вот сцена отправления железнодорожного эшелона на фронт. Духовой оркестр играет популярный марш «Дни нашей жизни», который ещё считается официальным гимном одного из пехотных полков, только теперь маршевую музыку сопровождают хулиганские куплеты:

По улицам ходила
Большая крокодила.
Она, она, зелёная была…

Где она только в те «окаянные дни» ни звучала, эта песенка сомнительного содержания! «О знаменитая музыка революции, Блоку мерещившаяся, — Большая крокодила», — именно так, мысленно полемизируя с ушедшим в вечность Поэтом, охарактеризовал Борис Зайцев это состояние полной раскрепощённости общества.

От себя добавлю: когда рушатся устои, человек как биологический организм реагирует мгновенно — он высвобождает порой самые низменные инстинкты. И в этом железная логика любой революции. Кстати, «совместная российско-американская революция» образца 1991 года, растянувшаяся на четверть века с гаком, вовсе не исключение.

Она наглядно демонстрирует: хочешь узнать человека как следует — совсем не обязательно съесть с ним пуд поваренной соли, достаточно однажды вступить в товарно-денежные отношения…  

Революция — это всегда разрушение, а где «осколки разбитого вдребезги», там почти не находится места для творческих изысков, ведь чрезвычайные обстоятельства зачастую рождают что-то низкопробное, а то и вовсе плагиат. В песнях тех революционных лет он просто зашкаливал. Скажем, «Марш сибирских стрелков», созданный на стихи «дяди Гиляя» в 1915 году, с уже изменённым текстом стал у белых гимном Дроздовского полка. Свои слова к этой же мелодии были даже у махновцев, а песенники, сражающиеся в отрядах дальневосточных партизан, опять же внесли свою лепту (известный всем шлягер «По долинам и по взгорьям»).

В том злополучном Феврале рушилась не только культура, но и судьбы. Тему грядущей русской Голгофы патриарх Серебряного века обозначал в «Офицерах» пунктирной метафорой:

«Юношеское лицо в пенсне, конечно, в слезах, виднелось из окна вагона. Белый платочек да ветер, да солнце. Скоро и мой черёд».

Но от окопов и германских снарядов прапорщика 192-го запасного пехотного полка Московского гарнизона спасла тяжёлая форма воспаления лёгких — сказались военные лагеря, Бог писателя уберёг. Он не стал ограничивать в свободе выбора, а вмешался лишь в самый ответственный час, определив окончательно, что мастер философско-лирической прозы никоим образом не воин.

«День и ночь, радость и горе, достижения и падения — всегда научают. Бессмысленного нет».

Соглашусь и я с русским классиком: школа жизни, донесённая до современного читателя, хотя бы избавит от многих ошибок, причём не только личного плана.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Подпись в Реймсе

Как войти в Историю? Спросите у Суслопарова

Смелость генерал-майора артиллерии Ивана Суслопарова (1897-1974), этого крестьянского парня из самой что ни на есть вятской глубинки, просто на грани невероятного. В условиях всеобщего страха, царившего в стране, когда даже у маршалов дрожали коленки, если Хозяин вдруг выражал своё недовольство, Иван Алексеевич решился на отчаянный шаг.

Не дождавшись ответной шифрованной телеграммы из Москвы, он, официальный представитель Ставки Верховного Главнокомандования в штабе союзнических войск в Париже, поставил свою подпись под актом о капитуляции фашистской Германии. Это случилось в Реймсе ещё 7 мая 1945 года, в 2 часа 41 минуту ночи, в присутствии полпредов США и Великобритании, а также посланника гросс-адмирала Дёница — генерал-полковника вермахта Йодля, которому в апреле удалось выбраться из рейхсканцелярии в резиденцию нового калифа на час на севере Германии.


Но что такое в данном случае подпись советского генерала под историческим документом? Это не что иное, как финальный и почётный аккорд самой страшной войны. Брать на себя такую ответственность смог бы далеко не каждый военачальник, будь он трижды увенчан лаврами и обласкан изменчивой славой. Скорее наоборот: баловень судьбы вряд ли бы стал рисковать.

Пытаюсь разобрать на составляющие эту беспрецедентность в поведении русского человека и отмечаю природную сметливость генерала. Понимая, что без вердикта Москвы он действует очень уж самовольно, Суслопаров оставил за собой право на маленькое примечание к исторической бумаге. Оно гласило, что в случае каких-либо возражений со стороны одного из союзных государств акт о капитуляции может рассматриваться как предварительный и должен быть перезаключён.

У генерал-майора в Реймсе не было референтов и консультантов, к такому решению он пришёл сам, внимательно изучив составленный текст договора. Не оказалось рядом и радиста-шифровальщика: его Суслопаров оставил за сотню километров в Париже, и это, может быть, единственный просчёт военного дипломата, что удлинило время на обратную дорогу, отправку и расшифровку закодированной телеграммы в Генштабе, а также принятие решения Сталиным.

О том, что ничего подписывать Суслопарову не нужно, Москва ответила только днём 7 мая, когда ночью дело было уже сделано. Черчилль с Рузвельтом переподписанию в Берлине поначалу воспротивились. Это и понятно: зачем отдавать такой козырь в руки Советского Союза, который на занятой им германской территории становился хозяином положения? Но примечание Суслопарова никуда не денешь: что написано пером — не вырубишь топором, даже если это уже и не топор вовсе, а заносимая над миром ядерная дубина грядущего агрессора…

Слова Верховного главнокомандующего можно включать в список крылатых фраз Истории: «Договор, подписанный в Реймсе, нельзя отменить, но его нельзя и признать».

Говорят, в Карлсхорсте при оформлении 8 мая 1945 года окончательного и бесповоротного документа о капитуляции Германии генерал Суслопаров тоже присутствовал (маршал Жуков такую возможность ему милостиво предоставил), но и лёгкий нагоняй генерал, я полагаю, наверняка получил. Главным образом, как младший по званию, конечно, и не настолько приближённый к верховной власти, каким был доблестный маршал. Следуя логике железного характера, Георгий Константинович самодеятельность не любил, да и не мог он терпеть, когда кто-либо перетягивал тёплое одеяло славы на себя. А благородные мотивы о скорейшем окончании кровопролитной войны и возможность альтернативного заключения Германией сепаратных соглашений на него не очень-то действовали, и он срочно отправил проблемного генерала домой, в распоряжение Генерального штаба РККА. Пусть там разбираются со своим подчинённым, не то артиллеристом, не то разведчиком…

Суслопарова спасло, пожалуй, то, что Сталин не усмотрел в его действиях ничего крамольного. Но перепуганное начальство генерал-майору этой смелости не простило и постаралось задвинуть человека как можно дальше, отправив на преподавательскую работу в Военно-дипломатическую академию. Отцы-командиры даже не захотели принять во внимание, что во время Великой Отечественной Иван Алексеевич Суслопаров, выпускник инженерно-командного факультета Артиллерийской академии имени Ф.Э. Дзержинского, успешно дирижировал всей артиллерией 10-й армии Западного фронта и был удостоен высокой полководческой награды — ордена Суворова II степени.

Считается, что за грамотные действия в Реймсе его даже повысили в звании до генерал-лейтенанта (по крайней мере, так утверждается в некоторых источниках), но в любом случае это была почётная отставка для бывшего резидента ГРУ в Париже в те самые годы, что предшествовали гитлеровской оккупации Франции.

Каким образом освоил французский язык и опасную профессию разведчика-полулегала выходец из глухой деревни Крутихинцы Вятской губернии, экс-подмастерье у портного и бывший батрак у местного богача, это одному Богу известно. Нынче поэта Николая Некрасова не очень-то жалуют, но вспоминается в данном случае именно его «Школьник»:

Не бездарна та природа,
Не погиб ещё тот край,
Что выводит из народа
Столько славных, то и знай…


А вот за дальнейшее цитирование, с намёком на сегодняшние нестроения в мире, пожалуй, могут «присобачить» ещё и пресловутую, но больно уж «модную» 282-ю.

Нельзя вносить в общество, которое дружно строит «социальный капитализм», раздор и раздрай! В таком случае я ограничусь анекдотом времен Первой мировой войны: все-таки Иван Алексеевич Суслопаров был её непосредственным участником, дослужившись до младшего унтер-офицера.

Пытаясь переждать артиллерийский обстрел, солдат прыгает в воронку от снаряда и удивлённо спрашивает другого служивого, который незадолго до него уже оказался там, на сыром земляном дне:

—Ты откуда?
— Я вятский.
— И я вятский. Надо же: война мировая, а воюют одни вятские!

Я бы даже сказал, что более того. Вятские люди не только сражались на всех фронтах другой уже мировой, но и капитуляцию самого могущественного противника они, оказывается, самыми первыми, за день до маршала Жукова, принимали. Такими героями грех не гордиться!

Генерал Суслопаров похоронен на Введенском кладбище в Москве, хотя, как мне думается, он предпочёл бы покоиться у себя на малой родине. После всех взлётов и падений, интриг и подковёрной борьбы на высших эшелонах власти одна была, наверное, отрада для фронтовика двух великих войн — чтобы тихо шелестели берёзки над его могилой на милой сердцу земле, земле его отцов и дедов. В своих последних желаниях Иван Алексеевич был далеко не одинок…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Глубокое погружение Антона Ч.

Как томский страж порядка водил писателя Чехова в «яму»

Антон Чехов, который по договорённости с редактором «Нового времени» Алексеем Сувориным отправился на Сахалин через всю Россию, в мае 1890 года прибыл в Томск. На неделю писатель остановился в деревянной гостинице «Россия» и в приватной беседе с немногочисленными гостями своего номера разоткровенничался. Может быть, сверх того или уж и впрямь устал с дороги: мол, едет он на этот каторжный остров «делать двугривенные»...

Именно столько платил Суворин своему специальному корреспонденту, командированному на край света: двадцать копеек за печатную строку. При крепости царского целкового (не какой-то нашенский рубль!) — просто прекрасный гонорар, мечта литератора нынешнего.

На провинциалов это действовало, а чтобы набраться храбрости в дальнейших отношениях со знаменитостью, они скромно просили в номер водки. Вероятно, поэтому Антон Павлович составил о местной интеллигенции не очень лестное мнение. Ему и родной брат Николай своими запоями надоел, а теперь вот гляди ещё и на сибирских говорунов, столь рьяно принимающих на грудь…

Вообще о самом большом городе за Уралом у Чехова сложилось не совсем верное представление, что позволило писателю очень смело сравнить Томск со «свиньёй в ермолке». Спецкор вспомнил Гоголя, его бессмертного «Ревизора»: это выражение относилось к попечителю богоугодных заведений Землянике и означало «чванливого человека с необыкновенно большими претензиями».

Не берусь здесь за детальный лексический разбор, но фраза явно оскорбительная: свинья есть свинья, тут уж не столько чванство, сколько грязь.

Положим, нечистот в Томске, который до постройки Великого Сибирского пути был во многом деревянным, действительно хватало: Сибирь не Европа, улицы в конце девятнадцатого века здесь ещё не мостили. Но один весьма любопытный визит многое объясняет.

В первый же вечер к Чехову, когда он сидел за столом и писал первые путевые заметки «Из Сибири», явился помощник томского полицмейстера Пётр Аршаулов. Он даже время выбрал не совсем гостевое, ближе к ночи. Имел полное право, на то он и страж порядка.

Правда, цель не совсем оправдывала средства: Аршаулов баловался сочинительством и хотел показать мэтру кое-что. Когда ещё в Сибири литератор такого уровня окажется проездом и при этом не предстанет в кандалах? Чехов нашёл рассказ гостя «недурным».

Без водки и здесь не обошлось, а дальше Пётр Петрович, этот «пристав с длинными усами», предложил писателю посмотреть на жизнь, так сказать, изнутри, отправившись в … публичный дом.

Что это было: Болотная улица или Мухин бугор, где частенько бывали приисковые старатели после завершения сезона, заглядывали чиновники, купчишки и прочий относительно обеспеченный люд, пробовавший всё на ощупь, — мы уже и не узнаем. В истории литературы осталась только одна откровенная строчка после этой импровизированной инспекции корреспондента «Нового времени» и томского блюстителя: «Противно!»

Впрочем, если уж быть до конца последовательным, дневниковая запись Антона Павловича в данном случае не оригинальна. Эта же самая фраза срывается с языка его героя — московского студента-юриста Васильева, который вместе с двумя приятелями посетил ряд злачных заведений в С-овом переулке, откуда вылетали весёлые звуки роялей и скрипок. Но рассказ «Припадок» появился в печати за два года до поездки в Сибирь. В этих первых подступах к теме юный герой лишь попытался найти решение проблемы и, конечно, не смог. Не только в силу того, что к несчастному подступил душевный припадок. Самому Чехову нужно было становиться Львом Толстым, усматривая корень зла в общественном темпераменте, для которого женщина выступала и выступает как источник наслаждения.

Может быть, именно посещение томских притонов стало для Чехова тем самым открытием, которое всё и решило в его творческой судьбе: посмотреть на грязь ещё раз и больше не браться за эту тему никогда, предоставив её другим. Потому как не его! Открытие открытием, а осадок остался.

… Купив в Томске тарантас и покидая навсегда «Сибирские Афины», Антон Павлович уже не сомневался в истинности слов, что искусство всегда требует жертв, когда дело касается глубокого погружения литератора для предметного изучения нравов. Вот она и всплыла, свинья-то!..

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Новости
10.12.2018

Поэтов ждут в Сочи

С 17 по 20 февраля 2019 года в рамках XII Зимнего международного фестиваля искусств Юрия Башмета состоится школа-интенсив для молодых авторов, с индивидуальным разбором текстов и точечными советами.
08.12.2018

ВЕЧЕР – КАК ПРАЗДНИК

В библиотеке искусств имени Алексея Петровича Боголюбова прошел второй вечер Русского ПЕНа, в котором на одной площадке, то бишь, в одном зале, за одним микрофоном сошлись... нет, не "лёд и пламень".

Все новости

Книга недели
Чингиз Айтматов.

Чингиз Айтматов.

Осмонакун
Ибрагимов.
Чингиз Айтматов.
– М.: Молодая гвардия, 2018.
– 221 с.: ил. – 3000 экз. – (Жизнь замечательных людей).
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Кабыш Инна

Хамить разрешается

Я ушла из школы. Мой последний рабочий день пришёлся аккурат на День учителя.

Болдырев Юрий

Авансы японцам

Вопрос о «национальной идее» опять оживляют – теперь к 25-летию Конституции.