11 декабря Понедельник

95 лет назад родился Николай Озеров (ум. 1997), российский теннисист, актер театра, спортивный комментатор

12 декабря Вторник

200 лет назад открылся московский Манеж

13 декабря Среда

220 лет назад родился Генрих Гейне, немецкий поэт, публицист, критик

14 декабря Четверг

225 лет назад родилась Зинаида Волконская, русская княгиня, писательница, поэтесса

15 декабря Пятница

День памяти журналистов, погибших при исполнении профессиональных обязанностей

16 декабря Суббота

85 лет назад родился Родион Щедрин, советский и российский композитор и пианист, педагог. Поздравляем!

17 декабря Воскресенье

День ракетных войск стратегического назначения Вооруженных Сил России

Сегодня 14 декабря 2017 года: 225 лет назад родилась Зинаида Волконская, русская княгиня, писательница, поэтесса

Блог Валерия Рокотова

ПО ПОВОДУ ДРАКИ ВЧЕРАШНЕЙ

Одиночный пикет разрешён законом. Согласовывать его не требуется. Поэтому ничего противоправного в действиях моих не было. Пусть охрана не врёт. Я имел право встать в пикет с плакатом и раздавать листовки о том, что «Одесса 913» – это контрафактный спектакль, и зрители имеют право вернуть свои деньги.
Когда выскочили, я всё объяснил популярно: театр шесть лет меня грабит, пора с этим заканчивать, по закону имею право. «Да наср… на ваши права, наср… на закон. Убери свой ср… плакат». Это было начало общения. А потом начали рвать мой плакат, и произошло то, что произошло. В двух заявлениях, которые на меня подали, указано, что я избил охрану, вёл себя очень нехорошо: испортил штаны, купленные в бутике, и разбил какие-то часы офигительные. Я заявления подавать не стал. У меня же на этом фоне – сущая мелочь: сломали нос, ударили в затылок. Что ж, у мальчиков такое случается. Поэтому не будем тревожиться по пустякам.
Не пустяк здесь другое. Был у меня друг, Володя Ларионов, человек редкого обаяния. Умер от цирроза печени – такую выбрал форму самоубийства. И основной причиной было не то, что его довели до отчаяния крокодилы из нашей реальности (разрушили бизнес, который он долго выстраивал), и не то, что его не поддержала семья. Основной причиной, как я понял, было то, что ему не удавалось творить. Он писал, а у него рождалось то, что его никак не устраивало. Он впал в беспросветное отчаяние, стал вести страшный дневник, бросая обвинения богу, и погиб. Прости его, Спас.  
И вот зачем я про это пишу. Творчество – это великая ценность. Искусство (когда ты прорываешься и восходишь) спасает. Оно связано с драмой человечности, со счастьем человечности так, что не разорвать. Это для охранника брюки из бутика – великая ценность, а разбитые часы – драма, почти трагедия. Для художника ценности и драмы – в другом.
Поэтому творчество своё, не позволяющее отчаяться, как бы х…во не приходилось, никому отдавать нельзя.

ОБРАЩЕНИЕ К АРТИСТАМ ЕРМОЛОВСКОГО ТЕАТРА

Господа артисты! «Одесса 913» – это воровское произведение. Её сварганили деляги из девяностых. Афиши сообщают, что она поставлена по произведениям Исаака Бабеля. Но не сообщают, что она поставлена и по повести Валерия Рокотова «Трагедия чёрного рыцаря» (оно же «Рыцарь с большой дороги»).
Это произведение было опубликовано в газете «Совершенно секретно», книге «Великие авантюристы России» и экранизировано Первым каналом.
Режиссёр Овчинников и продюсер Роберман смешали тексты двух авторов и торгуют контрафактным товаром уже шесть лет.
В 2015 году они были предупреждены о нарушениях, но продолжили в том же духе. Об «Одессе 913», как плагиате, написала «Литературная газета». Весной 2017 года автор повести подал на нарушителей в суд. Процесс идёт полгода. Ответчики тянут его, как могут, потому что каждая постановка приносит под миллион прибыли. Адвокат Овчинникова ссылается на частичную потерю памяти своего клиента. Он не помнит, ставил ли сцены, нарушающие чужие авторские права? А таких сцен четыре: №№ 3, 5, 7, 9. Адвокат Робермана не может объяснить, как в постановку попали герои, которых нет ни у Бабеля, ни в официальном тексте инсценировки. Адвокат театра не может объяснить, куда исчезли акты приёма-передачи костюмов двух персонажей.
По документам идёт одна постановка, а на деле – другая.
Дорогие Елена Пурис, Екатерина Кузнецова и Наталья Сычёва! Вы играете Лизу Мельникову, русскую анархистку. Такого персонажа у Бабеля нет. Как нет и сцен налёта на варьете «Мон амур», и ограбления банка под анархистскую проповедь. Это героиня и сцены из моей повести. Платье, которое вы надеваете, сшито подпольно в цеху имени Гурвича, бывшего директора Театра Ермоловой.
Дорогой Андрей Попов! Вы играете бандита-неудачника «Мимо Кассы». Такого персонажа у Бабеля нет. Как нет у него и сцены наказания «Мимо Кассы» за ограбление Фёдора Шаляпина. Эти персонаж и сцена вырваны из моей повести. Костюм, который Вы надеваете, сшит подпольно в цеху имени Гурвича.
Дорогой Григорий Антипенко! Вы играете Беню Крика. Ваш герой просто сыплет цитатами из моей повести. Он наделён чертами, которых у героя Бабеля нет: ярко выраженным артистизмом и благоговением перед людьми искусства.
У меня к артистам претензий нет. Но есть предложение – прекратить этот театральный позор и отказаться от участия в воровской антрепризе.
Валерий Рокотов,
писатель и сценарист

ВЧЕРА РОДИЛАСЬ

У либералов появилось мощное идеологическое оружие – девочка, которая вчера родилась. В этой среде меняются поколения публицистов, и из рук старших товарищей в руки цветущей юности передаётся эстафета либерализма.

Новый публицист выращен в колбе. Девочку мудро оберегали от избыточных знаний и ненужных волнений. Её кормили чистым искусством. Она ничего не знает о девяностых: сбросе общества в нищету и разгроме культуры, бандитско-ментовском беспределе и втягивании гибнущего государства в войну. Ей сказали, что это был «модернизационный скачок». Она не знает о союзе олигархии и либеральной интеллигенции, и их совместной работе по организации грабежа и дебилизации населения. Она не знает о демографической катастрофе – «русском кресте». Ей сказали, что байки про девяностые сочиняют те, кто чужд свободе и толерантности. Девочке впечатали в сознание пропагандистские штампы, и она стала машиной их повторения. Для неё всё, что находится за границами либерального примитива, враждебно и отвратительно.

Когда читаешь девичьи тексты и слышишь звонкий голос из колбы, возникает ощущение дежавю. Тебе до боли знаком весь этот презрительный антипатриотизм, все эти карикатуры на русский тип сознания – дремучего, дегенеративного, желающего водки и военных парадов. Это публицистика перестройки, которая сегодня воспринимается как нечто забавное.

Мы, дремучие, дегенеративные, пьющие милитаристы, худо-бедно продвинулись. Мы без бутылки разобрались в причинах краха могучего, вооруженного до зубов государства и практике идеологических войн. Мы осознали, как работают превращённые формы, и всмотрелись в искусство и философию, несущие смерть. Мы отодвинули в сторону все банальности и полюбили сложность рефлексии. А наши либеральные друзья тратили время, деньги и силы на направлении совершенно ином. Они создавали девочку, которой теперь передают идеологическую труху и убеждают нести её дальше.

Нельзя сказать, что девочка не талантлива. Она примечательна именно тем, что старается стать публицистом – взросло артикулирует, овладевает искусством вещания. Но есть проблема, о которой она не догадывается и которая со временем разнесёт её сознание вдребезги.

Кураторы, которые ставят девочке руку, знают, что делают. Они в своей «школе гражданской журналистики» производят гомункулов для либеральных изданий. Им вовсе не улыбается исправлять недостатки системы (этим занималась советская журналистика). Им нужны охотники за здешним уродством, поддерживающие протестный огонь и по сигналу раздувающие пожары. Не случайно же, «школу» окормляют знаковые структуры. Кураторы в стараниях своих предельно циничны. А девочка-то ещё нет. Она живая. Она принимает то, что ей внушили, за истину, и негодует на происходящее за стеклом. Она атакует «святош», душащих передовое искусство, не понимая, что атака на символ веры – это правило информационной войны. Она показывает ублюдочность «патриотической моды», не понимая, что все эти шорты с медалями шьют провокаторы. Девочка нападает на «гомофобов», не понимая, что легализация ЛГБД – это способ превращения общества в слизь. И заняты этим крупные корпорации, которые строят мир Постмодерна. Она спешит за словом правды к «порядочным людям», не понимая, что в её уши и микрофон дуют прожжённые лицемеры.

Её вдохновляют оппозиционность и свободомыслие. Она смотрит на свои отражения и видит героя, светоносца, перед которым простирается царство тьмы.

В её наивном сознании обязательно произойдёт слом. Рано или поздно она столкнётся со сложностью, и тогда колба лопнет. Она увидит нечто, находящееся по ту сторону примитива, по ту сторону ироничности. Девочка увидит, что идёт война мировых проектов, война метафизик, и «вечный бой», про который писал поэт, совсем не фигура речи. Она откроет для себя, что нонконформизм связан не с эпатажем и нападками на ветхие нормы, а с противостоянием мощному тренду насаждения гнили, и её вызубренные штампы перестанут убеждать даже её саму. Девочка увидит, что там, на территории, которую она считает сумрачной и населённой злобными орками, живёт Эрос и открываются пути восхождения. А там, где она бултыхается, возможны лишь сектантский протестантизм и танатальное прозябание.

И тогда исчезнут её кураж и самоуверенность. Она хмуро осознает либерализм как профессию. Как то, что приносит ей деньги. Шустрая девочка, ставшая медлительной дамой, продолжит писать, остывая и мучительно признавая, что каждый новый текст даётся тяжелее вчерашнего.

Она осознает, что у неё нет читателя, и даже босс, который платит и гладит по седеющей голове, её не читает. Это крайне мучительное состояние, которое, как правило, переходит в психоз.

В один прекрасный день дама взовьётся и начнёт орать матом. Она захочет, чтобы её услышал весь мир – чтобы враз повернулись все головы. Мы посмотрим на неё в этот момент и увидим очередного либерального профи, впавшего в сумасшествие. Мы увидим пародию на гражданского публициста. И нам станет мучительно жаль девочку, которой вложили в руки не факел, а кадило нелепое, и загубили талант и здоровье.





Эссе впервые опубликовано на сайте "Свободная пресса".

КОГО ОН ХОЧЕТ ОБМАНУТЬ?

Зюганов зачастил в Кремль. Кому-то кажется, что его интересует расположение Путина. Подозреваю, что его больше интересуют бумажники, часы и казённые авторучки. Я бы предложил коменданту Кремля проверять у Зюганова карманы на выходе. Логика здесь проста: если он с друзьями по партии автора этих строк обокрал (подробности – в эссе «Почему коммунисты воруют»), то и любого другого может.

Инициатива, которую лидер КПРФ на днях сгенерировал, очевидно хитра. Интерес к ней со стороны Президента можно объяснить лишь усталостью, на которую, в принципе, и делается расчёт. Все увидели по телевизору два лица – уставшее и свеженькое. Почему лица разные – ясно. Один собеседник занят историческим делом, а другой анекдоты рассказывает.

Давайте рассмотрим последнюю инициативу лидера садово-дачного кооператива, объединяющего людей с партбилетами. Вот он призывает «красных» и «белых» подписать великий акт примирения. Здесь очень много возникает недоумений.

А кто у нас «красные» и кто «белые»? В принципе, это известно. «Красные» у нас – это Кургинян и его окружение. В России никто другой красную метафизику не развивает и ей присягать не торопится. «Суть времени» на этом поле выглядит трагически одинокой, и понятно, почему оно так. Современный коммунизм – это до чрезвычайности сложно, это крутой подъём, который по силам немногим. Никаким Зюгановым здесь просто не пахнет. Зюганов и его лавка заняты монетизацией советской ностальгии и социального недовольства. Он просто не имеет права подписывать акт примирения от имени «красных». От имени политических приспособленцев или вороватых работодателей – может, а от имени «красных» – нет. И это недоумение первое.

В «белых» у нас – тьма народу: от режиссёра Михалкова до публициста Просвирнина. На этом фланге не только тесно. Здесь люди подобрались очень разные – искренние и хитрые, здравые и буйно помешанные. Здесь кто-то просто «белый», а кто-то – «чёрно-белый». В этом лагере одни мечтают возродить монархию, другие вынести Ленина, третьи – улучшить позиции в бизнесе и во власти, а четвёртые – расстреливать «красных» из пулемёта на полигонах с криком «Ещё! Ещё!». «Белым» между собой договориться непросто. И это недоумение номер два.

Ситуацию, при которой Кургинян подписывает акт примирения с Михалковым представить легко, потому что они друг другу приятны и потому что Михалков – романтик, который не лезет в политику. Он снимает кино и мягко, с большим искусством проповедует по телевизору. А вот с другими персонами – едва ли возможно или невозможно вообще. С другими идёт большая драка под лозунгом «В огне брода нет!» Какое там примирение? И это недоумение третье.

В «белой» среде есть люди, интегрированные в мировые элиты. Это игроки высшей политической категории, которые играют свою игру. Зюганов с ними собирается договариваться? А чьи интересы он будет иметь в виду? Это недоумение номер четыре.

Пятое недоумение состоит в том, что объединение «красных» и «белых» патриотов – это дело неновое. Им много лет занят Проханов и его «Завтра». Им занят Изборский клуб. При чём здесь Зюганов? Он рядом с этим не стоял никогда. Он хочет оттеснить Проханова и за раз сделать то, над чем другие работают четверть века? А вальсом его вдоль забора не попросят пойти? Что Зюганов для этого объединения сделал? Что он об этом сложнейшем синтезе, когда соединяется то, что можно соединить, вообще знает? Да он просто ведёт себя как политический вор, если не хуже. Когда с идеей примирения направляются к игрокам, то результатом становится сдача позиций. «Красные» на это согласны? Очень сомнительно. А если в процесс примирения втягиваются ещё и непримиримые, то процессу конец.

Дальше недоумения лишь нарастают. Если подписывать акт примирения, то надо подписывать его широко. Почему только «белые» и «красные» патриоты? А патриоты и либералы? А церковь и бесы? А натуралы и члены ЛГБД? Все должны подписать акт примирения. Вот только зачем он либералам, бесам и ЛГБДшникам? Во имя России, стабильности и национального процветания? Они на всё это забили.

Они могут подписать лишь в одном случае: если что-то получат. А значит, патриоты, церковь и натуралы должны будут им что-то дать. Требования либералов известны: отдать Крым и Донбасс бандеровцам, заплатить 50 миллиардов долларов Ходорковскому и сдаться американцам. Бесам нужно, чтобы церковь учредила день открытых дверей и позволила им танцевать у Царских врат в балаклавах. Ребятам из ЛГБД требуется разрешение проводить гей-парады, совращать малолеток и публично обнажать член. Это очень сомнительный путь к общественному согласию.

Если вдуматься, такой акт патриотам, церкви и натуралам тоже без надобности. Зачем им подписывать акт с сидящими по щелям маргиналами? Чтобы обеспечить им респектабельность и вытащить из щелей? Это Зюганов хочет?

Инициатива кремлёвского гостя производит весьма странное впечатление. Хорошо, если это его личный способ проникнуть в Кремль и что-нибудь в карман положить. Ну а если планы другие? Если он нацелился не на бумажники или мелочь казённую, не на плоды чужой давней страсти, а на президентство, которое он может получить только в результате внутренних потрясений? Поедет с «актом» по адресам и доездится – предложит себя в качестве компромиссной фигуры тем, кто заточился на Путина и имеет выход на Запад. Значит, на словах – примирение, а на деле – разъединение «красных» и «белых» патриотов, активизация маргиналов и новый русский майдан?

Так ведь, дорогой товарищ?


PS. Однажды во время записи передачи к автору этих строк подошёл Зюганов и заговорил о своём визите в Америку. Он стал рассказывать о том, как его потрясающе принимали, как возили по стране с лекциями и как ему стоя аплодировали американские студенты. Он светился в этот момент, переживал наслаждение заново. Было видно, что эти почести для него суперважны.

У нас был один такой, обменявший огромную страну на аплодисменты, а потом основавший маленький фонд имени себя. Нам второго не надо.

ПРОЩАЙ, НОСТАЛЬГИЯ!

Иногда тянет купить бутылку, поставить фильм «Неуловимые мстители» и хотя бы на время про всё забыть. Про нынешние волчьи законы и низменную, душную суету. Это рецепт исцеления души, когда ты вместе с диваном въезжаешь в светлое прошлое. Тебе становится потрясающе хорошо.

Жаль только длится радость недолго. Картина кончается, прекращается чудесное действие алкоголя, и ты возвращаешься в современность. Ты видишь бескрылый мир с его обыденным беззаконием, рвачеством и позором современной культуры, где глумливому постмодернизму противостоит бездарный официоз.

Ты наполняешься презрением, горечью и снова бежишь. Тебя влечёт экранное зазеркалье – потрясающий мир иного, утраченного навсегда бытия, и все трудности жизни при социализме представляются тебе потрясающей мелочью. Ты видишь великое благо, заслоняющее все эти дефициты и очереди: культуру, обращённую к лучшему в человеке, работающий закон, веер социальных гарантий. Ты вспоминаешь другие лица, атмосферу доверия, счастье насыщенного мыслью общения, и тебя охватывает чувство острой тоски.

В какой-то момент ты срываешься: начинаешь ставить один советский фильм за другим, глушить водку стаканами, и внезапно осознаешь себя проигравшим.

Ты отдал себя на съедение ностальгии. Ты по собственному хотению уехал на печке в прошлое. И в этом не только беда твоя, но и вина.

Ты капитулировал перед реальностью. Она, конечно, сволочная и вязкая, но ты даже не попробовал найти в ней точки опоры.

Ты проиграл. И кому? Посмотри на эти лица фуршетные, на эти «классовые» тусовки, которые никакие ивент-агентства не способны расшевелить. Посмотри внимательно, и ты увидишь, что «это» способно побеждать только при условии паралича твоей воли. Почитай внимательно журналы и сайты, опекаемые наднациональными группами, и ты поймёшь: твоё бегство, твой эскапизм – это ровно то, что им нужно. Они очень рады твоей мучительной ностальгии. Они подпитывают её всеми этими зовущими в прошлое сериалами. Они творят миражи, к которым ты тянешься, оставляя им современность. Твоё исчезновение позволяет им говорить от её имени на безальтернативной основе.

И будь уверен: они накачают её пустотой до предела. Их мельница всё перемелет скрипучими жерновами Танатоса. Какие бы чувства ни охватывали страну в результате воссоединения территорий, как бы ни  умножался «Бессмертный полк», они сотрут всё это счастье и эту гордость в песок.

Недавно в адрес одного патриотического писателя прозвучало: «Мы не оставим о тебе даже сноски в энциклопедии». Это не пустая угроза, слетевшая с языка. Это вполне серьёзно.

Существует технология мирного умерщвления, сведения температуры общественного тела к нулю, и она мастерами спецкреатива освоена. Они будут выпячивать всё эпатажное и подменять интеллектуалистику культорологическим мусором. Они будут поощрять энтропию, наращивать пошлость, возводить в культ абсурд и ждать, пока современность вызовет отвращение у людей культуры, и ностальгия утянет их в прошлое. И тогда они исполнят свои угрозы – всё живое в искусстве будет проклято или выстебано и окажется за бортом. Русский мир уподобится гигантскому дряхлому кораблю из рассказа Эдгара По, который некая неназванная сила несёт к краю бездны.

Поэтому, пока не поздно, надо отрываться от миражей. Прошлое нельзя боготворить. В него нельзя возвращаться. Прошлое нужно понимать, и это понимание делать достоянием современности, отвоёвывая её у тех, кто в ней по-наглому разместился.

Это сложнее, чем пить водку у телевизора, но в этом есть то, за что можно себя уважать. Вот за вписанность в сегодняшнюю торгашескую реальность себя уважать нельзя. А за постижение советской трагедии, за творческое противостояние инфернальному, за строительство здания метафизики – можно.

Поэтому прощай, ностальгия!

«ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ» ЗЮГАНОВА

Смотрю я на фальшивку, изготовленную в зюгановской бухгалтерии, и думаю: ведь это же исторический документ! Он стоит в одном ряду с ленинскими декретами о мире и о земле. Только с противоположного края.

Эта бумажка знаменует собой полное вырождение политической силы, которая её изготовила. Коммунистическая партия от великих исторических дел дошла до мелких криминальных делишек.

Как же так вышло, дорогие товарищи?

А вышло так, поскольку коммунистической она была очень недолго – при Ленине, отце-основателе. При Сталине это уже была советская партия. Она не коммунизм двигала вперёд, а советскость. При Хрущёве и прочих это уже была партия бюрократии, которая любила себя, раздувалась от фанаберии и мечтала о приватизации государства. При Горбачёве был создан антисоветский ревком. Он подготовил перестройку с переворотом.

Ну а Зюганов… Этот после краха СССР просто гонялся за брендом. Как коммерсант. Если бы он был красным героем и народным заступником, то был бы в октябрьские дни в «Белом доме». А его там не оказалось.

Не забуду забавный момент во время записи программы о событиях 1993 года. В аппаратную вбегает холуй Зюганова и передаёт его просьбу – не задерживаться на событиях вокруг «Белого дома». Два слова и – переход на общие рассуждения. «Это ещё почему?» «Потому что он оттуда свалил!»

Конечно, Зюганову «Белый дом» был без надобности. Он хотел прихватить бренд «Компартия» и открыть политическую лавчонку. Он знал, что к нему начнёт стекаться народ – простецы и люди авторитетные. Они будут возлагать на него надежды, а он будет спекулировать на несчастьях и советской ностальгии и решать вопросы личного обогащения.

Сначала красный бренд приносил солидный доход. Платили аккордно: за отказ от власти, от сопротивления дикой приватизации. Потом доходы уменьшились. Пришлось торговать членством в партии и социальным протестом: по команде – сливать, по команде – накачивать. Теперь вот продают последние завоевания Октября, подделывают подписи и воруют у наёмных работников.

Что же делать с этой фальшивкой? Может, выставить на торги? Объявить стартовую цену – в размере украденного? Вдруг какой-нибудь красный миллиардер вложится в операцию по возвращению КПРФ девственности?

В принципе, такая бумага может быть интересна коллекционерам. Как «Чёрный квадрат» Малевича, она говорит о конце пути. Она олицетворяет мрак партийного черепа. Вставленная в рамку, она может украсить интерьер офиса или жилища. Её можно возить по музеям мира.

Конечно, бумажке этой самое место – в полиции. Но туда её не берут.  Ты им эту ценность предлагаешь бесплатно. Дескать, возьмите, братцы, это не просто вещдок. Это «Чёрный квадрат» Зюганова, свидетельство конца великого исторического пути.

А менты крестятся и, убегая, кричат: «Мужик, это власть! Пройти мимо нас с этим квадратом! Дома дети малые. Не губи!»

03ceb98039a86cc303268e79d2aac7f9.jpg

ГЛОБСТЕР

Иногда на берег моря выбрасывает безжизненное непонятное существо. По сути, это мешок из жира и кожи, которому один криптозоолог придумал название – глобстер.

Когда читаешь про эту тушу, неизвестно чем бывшую, внезапно осознаешь, что нечто похожее выбрасывает на берег поток человеческой жизни.

Глобстеры морской и мирской поразительно схожи. Один жил среди рыб, но не рыба. Другой – среди людей, но не человек. И то, и другое – это нечто бесхребетное, безголовое. И то, и другое – бесформенное скорбное тело. Отъевшееся, толстокожее, оно вызывает вполне законное отвращение. Ясно, что оно жрало, спало, совокуплялось и мутными глазами смотрело на мир. Его мало что трогало. Ни к чему не привязанное, оно болталось по свету и всё лишнее из себя исторгало: душу, любовь, стержень личности. Даже облик былой, сущностный, ему оказался не нужен. Жир придал форму мешка.

Тело активничало, когда были свежи впечатления. Но вскоре потеряло интерес к тому, что его направляло. Оно как-то быстро устало от всего – вида рыб и людей, произносимых слов и суеты жизни, – поплыло по течению и где-то благополучно издохло.

Про рыб пусть думает тот, кто их любит. Нам же интересно, что происходит с людьми?

Конечно, соблазнительно полагать, что глобстер – это итоговое превращение обывателя. Но это не так. Обыватель – это человек низких истин, приземлённый, но не оторванный от всего.

Оторваться он не желает и не способен. Он привязан к своей семье и вещам. Он друг общественному порядку. Обыватель сочувствует активистам и государственникам. Он никогда себя не проявит как гражданин, но сочувствия в нём хоть отбавляй. Обыватель знает, что культура находится этажом выше, и относится к ней с почтением. Иногда его охватывает желание пойти в театр или полистать книжечку. Он ни в какой театр не пойдёт и к книжке не прикоснётся, но этот зуд тоже не даёт душе зачерстветь. А значит, он в принципе не может стать глобстером. Но кто же может?

Им может стать только псевдоинтеллигент. То есть человек, отказавшийся от социальной мечты и интеллектуальной страсти в пользу покоя и благодушия.

Образованный, с мозгами, вспаханными культурой, он начинает встраиваться в опошленную реальность. Он ищет в информационном потоке то, что отражает философию приспособленчества. А здесь особо копать не приходиться, поскольку это мощнейший тренд. Сегодня целые институты заняты проблемами мозга. Они создают глобальный заказ на искусство, философию, публицистику, освобождающие человека от догм и избыточной щепетильности.

Ему многое ещё неприятно. К примеру, когда рубят иконы или представляют родину в виде расчленённой свиньи. Он не в восторге от сучьих плясок в церквях, крестоповала, публичных оргий. Он вжимает голову в плечи, когда его выдёргивают на модные митинги. Он понимает, что вся эта уличная активность направлена на снос государства. В глубине его души трепещет огонёк несогласия. Но он сделал выбор и понимает, что нужно через себя перешагивать – избавляться от рефлексий, мешающих вписаться в глобальный мир.

И вот приходит день, когда огонёк протестного чувства гаснет и становится всё равно. В этот день человек встречается с пустотой. Она растекается в его душе и дарит приятное чувство освобождения. Она вводит в особое состояние, с которым человек очень быстро свыкается. И любая попытка вывести его из этого состояния вызывает резкий протест. Мы часто наблюдаем эти внезапные истерические реакции, когда в ответ на негромкое проявление убеждений или уважения к прошлому несётся примитивная ругань или поток высокомерной издёвки. Такая реакция означает, что перед тобой блуждающий атом с мозгом, отформатированном глобальными институтами.

Но это далеко не финальное превращение. Это пока протоглобстер.

С виду он вполне человек. Да и внутренне он ещё многое сохраняет. Но в нём идёт необратимый процесс. Пустота выгрызает человечность у каждого, кто вступил с ней в контакт. Такая у пустоты особенность. Однажды продырявив сознание, она только расширяет дыру.

Дыра эта становится некомфортной. Её тянет заделать: чем-то заполнить мозг, куда-нибудь себя запихнуть, во что-нибудь влиться. И здесь на помощь приходят пастыри из массмедиа. Они указывают, что читать, смотреть, слушать и посещать. Они пасут и стригут своё стадо, воспитывая единые вкусы и стандарты мышления. Они очень нужны протоглостерам, и не только потому, что позволяют заполнить мозг и утомить тело. Они позволяют именовать прозябание жизнью.

Угасание человечности – причина, по которой протоглобстер начинает дурить. Он куражится в социальных сетях: поддерживает любой эпатаж, повторяет запредельные шутки и голосует за всё природное. Он спешит туда, где есть возможность впасть в дикость. В него вселяется чёрт.

Но кураж этот недолог. Пустота высасывает энергию, и пополнить её отказывается неоткуда. Искусство, воюющее со смыслами, выхолощенные передачи о кино, литературе, рок-музыке, салонная журналистика – всё это не зажигает, а усыпляет.

Пустота разрастается. Она гасит желания и погружает в тоску. В этой пустоте угасает даже жажда греховной предельности. Из неё даже чёрт убегает, так ему становится грустно.

И когда даже чёрт убегает, не остаётся уже ничего. Вот тогда глобстер формируется полностью. Он отдаёт себя течению волн и в креслах самолётов и на кроватях гостиниц медленно превращается в тушу. Уже скоро становится непонятно где у него голова и где задница. Такое существо впадает в особый транс от повторяющихся событий, формальных улыбок, высококлассных услуг. Оно становится странником с отключенным мозгом. Ни к чему не привязанное, ни к людям, ни к землям, ни к смыслам, оно плывёт по течениям, пока не сотрутся черты и океан времени не выбросит его тело на берег.

5297bf332751fa225854635d6ccc31f6.jpg

ПОЧЕМУ КОММУНИСТЫ ВОРУЮТ

В начале 2014 года возник этот крохотный конфликт – наёмные работники против КПРФ. Он был почти незаметен, а как много высветил.

Казалось бы, обычное дело. Работодатель поступил, как жулик и вор. Многие сегодня так поступают. Но ведь это особый работодатель. Он гнёт правду с трибун. Он радеет за народ и призывает к ответу мучителей. Он шагает под красными флагами.

Так почему же он ведёт себя, как банальный капиталистический хищник, лишённый уважения к людям и малейших представлений о чести?

В 2013 году мы приняли приглашение от КПРФ, рассчитывая на то, что там работают честные люди. Честность – очень сильный магнит. Человек так устроен: он всегда ищет место, где можно дышать. Он говорит себе: пусть зарплата невелика, но я буду работать в человеческой атмосфере.

И вот эти «честные» показали себя. Они сразу начали с воровства. В первый же месяц, когда мы в стрессовой обстановке запустили программу на канале «Красная линия» и отработали по-стахановски, нам выплатили половину зарплаты. Мы тогда выбили деньги, пригрозив полицией и коллективным уходом. Через четыре месяца – новый сюрприз. Зюгановцы отжали у нас отпускные (как потом выяснилось, они изготовили фиктивное «допсоглашение» к трудовым договорам и подделали наши подписи). Мы снова пригрозили уходом, и нам пообещали компенсацию: в новом году – повышение зарплаты, оформление по ТК и всё прочее.

В конце года нам железно всё подтвердили: будет новый договор, не волнуйтесь. Нужно только повременить с подписанием. Юристы загружены. Они подготовят договоры, как только освободятся.

Под «честное коммунистическое» мы отработали на канале январь. А в конце января зюгановцы спровоцировали скандал. Нашу группу обвинили в невиданных преступлениях – нападках на Гайдаровский форум и фашистку Лени Рифеншталь. В тот день мы увидели перед собой не просто хамло, а хамло, впадающее в политическое безумие.

Мы заявили, что так работать не будем. Нам тут же предложили расчёт – половину зарплаты. Ни о каких компенсация, положенных по закону, разговора не было вообще, поскольку нет договора. Его никто не готовил.

Вот такие у нас «коммунисты».

Поскольку действия КПРФ подпадали под статьи УК (подделка подписи и невыплата заработной платы), автор этих строк обратился в полицию.

Помните крики «коммунистов» о том, что на «Единую Россию» закон не распространяется? Сообщаю: над ними тоже нет судьи.

Уже полтора года работает машина изматывания. Мещанский ОВД не делает ничего. Он отказывает в возбуждении дела на том основании, что КПРФ не реагирует на обращения из полиции. Так прямо и пишут: коммунисты по вызовам не являются, документацию не предоставляют, и поэтому в возбуждении дела отказано.

Прокуратура отменяет это решение, как незаконное, но полиции на это плевать. Как не делала ничего, так и не делает. А КПРФ плевать на всё вообще: полицию, прокуратуру, трудовую инспекцию. Там твёрдо знают: если запахнет жаренным, Зюганов подключит связи.

По этой причине «коммунисты» воруют спокойно, уверенно, смело. Но эта причина не главная. Главная, конечно, в другом. Они воруют, потому что они не коммунисты.

За год работы на телеканале КПРФ мы так и не смогли заставить зюгановцев говорить о марксизме и коммунизме. Им плохо становилось от таких предложений. О ЖКХ, олигархии – это пожалуйста, это часами. А о философии, идеях – ни слова.

Мы были этим разочарованы, потому что мечтали о диалоге  православия и коммунизма. Нам казалось: вот мы посадим священников и коммунистов, высечем искры, и из них возгорится пламя прекрасного философского синтеза. Сегодня, когда в памяти встают партийные рыла с лукавыми глазками, думаешь: как же мы были прекрасны в своей наивности!

Помню реакцию одного из руководящих хмырей на наши эксперименты. Она была однозначна: «Нам здесь попы не нужны!» Но «попы» нужны были нам, и мы их всё равно тащили в эфир. Священники были вполне готовы к философскому разговору. А вот с другой стороны говорить было некому. Здесь всё оказалось предельно тупо.

Я помню, как всё пытался понять, кто же они, мои неожиданные работодатели? Я вглядывался в лица партийной элиты, в обстановку ведомственного санатория, в разбросанную всюду литературу, от которой отдаёт нафталином, и вскоре пришёл к выводу, что КПРФ – это большая песочница, где играют взрослые люди. Здешние начальники живут в выдуманной реальности. Они считают, что возглавляют великую партию, занятую историческим делом. Они делают куличики в виде Госплана СССР, ракеты «Союз», колхозных клубов, коровников. Именно поэтому им не нужен огонь философии. Им нужен песок. Очень много песка.

Потом это снисходительное отношение изменилось. Я увидел, как они становятся яростны, когда речь заходит о деньгах. Как они страстно говорят о материальном и раздражаются, когда речь заходит об идеях и смыслах. Как они боятся этих идей, этих смыслов и ничего не хотят о них слышать. Я пришёл к выводу, что это гуляш-коммунисты. То есть партия, считающая, что достаток трудящихся, полный желудок – это цель их политической деятельности. Поэтому им не нужен живой марксизм. Им нужен гуляш. Очень много гуляша.

И уже после увольнения, обращаясь к партийным лидерам с предложением не позориться и видя стаю, уверенную в своей безнаказанности, я понял, что ошибался. Элита КПРФ и её ближний холуйский круг – это не взрослые дети и не гуляш-коммунисты. Это вырожденцы.

Поэтому, как у всякого вырожденца, у них глубокая скрытая ненависть к тому, что они предали. Они Маркса, Ленина и всё подлинно коммунистическое ненавидят. И ловят особый кайф от омертвления марксизма и коммунизма. Оттого и книги издают, от которых воняет застоем. Оттого и Ленин у них в виде дешёвой чеканки.

Через пару месяцев после расставания с этой структурой нам стала поступать удивительная информация. Оказалось, что там, в глубинах, есть оппозиция. Там есть люди, которые смотрят на руководство своё с отвращением. Нам сообщают: а вы знаете, что красный телеканал финансируется при содействии либералов в правительстве?

Это сообщение нам многое объяснило. Если властные либералы вложились в КПРФ, значит, речь идёт о каком-то стратегическом снюхивании. Во всяком случае – шла.

Телеканал – это всегда радость двойная. Это и пиар, и воровство (липовые акты, мёртвые души и прочее). Если «коммунистам» доставляют такую радость, значит, на них делают ставку те, кто счёл себя проигравшими. А либералы после Поклонной горы поняли, что они в заднице.

Нам стало ясно, почему КПРФ защищало «узников Болотной» и нападало на Путина. Мы поняли, откуда такая реакция на нашу критику либерального форума и наши слова в адрес Лени Рифеншталь, которая для либералов – кумир и эстетический символ.

Конечно, для либералов вложение в КПРФ – это прекрасная инвестиция. КПРФ – наследница застоя, она адресуется к гниющей эпохе. Она бездарна и воровата. Она может помочь раскачать лодку, но её лидерам встать у штурвала – слабо. Их можно будет купить и отставить в сторонку.

Путин, конечно, переиграл либералов и их псевдокрасных союзников. Он ответил на внутренние и внешние вызовы, вернул Крым, и все заговоры притухли.

Люди, разбирающиеся в политических играх, полагаю, испытывают особый восторг от просмотра официальных новостей. Недавно был забавный сюжет. Зюганов приходит к президенту с подарками и явно просит: ты меня только не раздави. А в глазах Путина читается некое равнодушие: зачем мне тебя давить? Мне нравится, что ты такой жалкий.

Вот пишешь это и вспоминаешь о достойных людях, примкнувших к КПРФ по принципу «А коли идти больше некуда?» Это громкие имена, которые зюгановцы явно используют для прикрытия. Хочется сказать этим достойным людям: товарищи, не стоит поддерживать своим авторитетом это позорище. Политическая работа важна. Поэтому создавайте свою партию, а эта пусть догнивает.

56d4a314ce8f8c1b5058572ea53b63b7.jpg

ПЕВЦЫ ТАНАТОСА

Главное оружие против России – это не ядерные бомбы, а мёртвые воды культуры

Сегодня мы смотрим смерти в лицо. Она широко гуляет в искусстве,  выпячиваясь в громких премьерах, на распиаренных презентациях. Ей аплодирует эстетствующая критика. Мы постоянно видим певцов Танатоса на телеэкранах, страницах газет, торжественных церемониях. И смерть, обласканная, несёт свои воды туда, где вьются родники жизни – в ядро культуры.
Однажды мы уже проходили это, и всё плохо кончилось. Мы не заметили, как под видом критики закостеневшего официоза, издеваясь над нашей жаждой обновления и прорыва, в ядро культуры проникает и барски размещается в нём нечто игровое, эпатажное и бессмысленное.
Мы не смогли понять, что вместе с мумиями эмиграции и кумирами западных обывателей к нам стучится наша погибель. Что сегодня не нужны ядерные бомбы и вирусы. Направьте мёртвые воды на культурные родники, и цивилизация рухнет.

Из полутьмы

В здоровом обществе смертоносное творчество загнано на периферию культуры. Чем дальше от ядра, от источника света, тем ощутимее ветер Танатоса.
Мир творческой полутьмы не особо опасен. Здесь живут себе и творят непризнанные гении и экспериментаторы всех мастей. Кто-то воюет с памятниками или беседует с духами, кто-то вдохновляется адом подполья или одиноко эстетствует, кто-то изображает безумие или реально сходит с ума. Здесь территория, откуда изгнаны смыслы, где ненавидят героев, презирают социальных мечтателей и глумятся над Эросом восхождения. Здесь царство художников, движимых волей к смерти.
Смертоносцы могут быть вполне респектабельны и высоко образованны. Но все они – маргиналы, которым в здоровом обществе прорваться в ядро культуры не суждено. Государство всегда защитится, потому что для него этот прорыв равносилен самоубийству. Да и само общество не примет такого творчества, потому что ему не хочется жить в перевёрнутом мире, где чествуют антигероев и люди нормы подвергаются ежедневному оскорблению.
Прорыв маргинала возможен только в случае трагического перерождения, когда в результате потрясения у творца меняется философия. Когда человек сам себя вытаскивает из болота за волосы.
В больном обществе или предназначенном на заклание смертоносцы перемещаются в культурное ядро механически. Их переносят и делают модными. Их включают в образовательные программы и пиарят по телевидению. Из них создают современную классику. Им вручают премии и вешают на грудь ордена.
Массовое, стадное перемещение маргиналов не может не породить катастрофу. Оно чревато либо стремительным обрушением, как было в СССР, либо перерождением цивилизации, когда она из примера для человечества превращается в жупел. В цивилизацию смерти, отринувшую стыд, закон, веру и отправляющую войска туда, где преступно вырос уровень жизни.

Певцы и лохи

Маргинальная революция сама по себе невозможна. Смертоносцы не способны восстать и взять штурмом ядро культуры. Их искусство неизбежно разоблачает себя как убожество, скрытое за эстетической имитацией или издёвкой.
Они проникают в ядро, только обретая союзника. И становится им либо фашиствующая элита, либо педальные лохи, которые, мечтая о невозможном, действуют против себя.
У нас в роли таких лохов выступили кремлёвские и лубянские националисты. Именно они, подрывая советский строй, втащили в культурное ядро как певцов национального возрождения, так и певцов Танатоса.
Страна Советов не могла уцелеть, как бы единодушно народ не ратовал за её обновление. «Обновлённый СССР», где в ядре культуры разместились певцы России и певцы Танатоса, это умерщвлённый СССР.
Заветной цели властные националисты достигли. Только радость оказалась невелика, поскольку Россия любимая вместо возрождения сразу пошла вразнос. Общество отшатнулось от советских культов, объявленных ложными, а ухватиться за новые не смогло. Не за что оказалось хвататься.
Не оказалось ни идей, ни героев, способных окрылить русский мир, вырвать его из банальности. Народу были предъявлены бубличные фантазии и крайне сомнительный список для почитания.
И хвалёное русское зарубежье нашу землю не осчастливило. Не родила эмиграция ничего по-настоящему вдохновляющего и достойного восхищения. Это родная сторонушка разродилась красной религией и великой культурой, которая в итоге и удержала страну от исчезновения. А эмиграция жила с глазами на затылке и копила «тяжёлый бред души больной». Её мумии выползали из склепов и пугали возмездием. Народу светила порка за убийство царя и вечное непрерывное покаяние.
В чём певцы России оказались по-настоящему состоятельны, так это в эскалации ненависти. Они просто гениально раскручивали вихрь антисоветизма. Так как Солженицын не лгал никто в истории русской литературы. Да и другие старались не отставать.
Но на ненависти ничего не построишь. Антисоветский агитпроп культуру не создаёт. Её создаёт огонь творчества, загорающийся от великих идей и великого созидания, а с этим дело обстояло неважно. Идея возвращения в прошлое была просто смешна, поскольку прошлое это кончилось двумя революциями. А постсоветское созидание свелось к грабежу.
Состояние культуры после 1991 года неслучайно оказалось катастрофическим. В ней бил скромный родничок национального творчества, которое поддержки не получало, поскольку не было национальной буржуазии. И по полной программе вспухал Танатос.
«Цветы зла» всходили быстро, приобретая безумные формы: самоунижение, самооговор, тотальный стёб, шизофренический гедонизм, атака на человечность. Уши спонсоров торчали здесь всюду – художники благодарили благодетелей своих и тусовались с ними на презентациях. Творчество смертоносцев поддержала антиэлита, присосавшаяся к власти и стремящаяся создать такой строй, где никакие социальные мечты не воскреснут. Для этого ей нужно было обрушить общество, влив в ядро культуры весь яд и заткнув рот тем, кто болтает об идеалах.
Вернувшийся Солженицын быстро расстался с надеждами стать глашатаем мудрости и наставником кесарей. Его увешали орденами, включили в школьную программу и очень быстро заткнули. А когда мудрец ломанулся в эфир с речами, где каждое слово – золото, всплыл компромат. Не грубые фальшивки, как раньше, а нечто вполне убедительное. Ему ясно дали понять: он нужен только как антисоветчик. И не ему одному. Неслучайно газета «Завтра» умножилась авторами, которых на её страницах невозможно было представить.

Эпоха Танатоса

В девяностые годы смертоносное творчество полностью совпало с официальной идеологией. Власть объявила национальной идеей деньги. Библейская аналогия её не смутила. Так началась невиданная глава в истории нашей страны – эпоха Танатоса.
В ядро культуры втащили всё, что дышало смертью. Одним из первых в неё втащили обглоданного Платонова. Новых идеологов интересовало лишь то, что он написал в годы отчаяния – только антиутопии и издевательства над символами собственной веры. И их особенно радовал его русский максимализм, указывающий верное направление – в смерть, в озеро Чевенгура.
На невероятную высоту был поднят Булгаков, ставший одной из главных фигур в игре чёрными. Булгаков ностальгировал по России, которую невозможно вернуть. Он создал Шарикова. Он заполнял сознание бесовщиной. Но его главным блюдом был гностический пафос – прощание с отвратительным земным бытием и переселение в смерть, в долгожданный покой.
Новых идеологов не заботили метания и прозрения русских гениев. Им нужны были мёртвые воды литературы. Поэтому возрождение Платонова и интерес Булгакова к Сталину они снисходительно причислили к конформизму.
Им нужно было заменить всё это русское беспокойство обречёнными нотами и звоном стилистики. Им нужно было принизить Маяковского с Шолоховым. В них было слишком много жизни и подлинности. Поэтому раздувался Бродский с его камланием и предсмертной истомой. Поэтому вкатывали в гору Набокова с его имитациями и демонстрацией техники.
Священной коровой стал Герман с его похоронным гимном и эстетикой отвращения. Над чем потешается главный герой в омерзительном «Хрусталёве»? Славного доктора забавляет то, что больные не верят в смерть. Уже гниют, но не верят. А поверить должны!
Следом за пробивными фигурами в ядро культуры хлынула вся маргинальная мертвечина: обэриуты, Ходасевич, Мамлеев, целая толпа пишущих и поющих постмодернистов. Мы помним, как пиарили фильмы Муратовой, где нет ни проблеска света, или Литвинову, чьи герои – это просто проводники в мир иной.
Новые идеологи вбросили в русский мир всё, что шокировало и ломало культуру: от Тинто Брасса на широком экране до тяжёлого порно видеотек, от де Сада до Трахтенберга, от «Лесоповала» до «Х** забей». Не перечислить всех, кто в это время включился в танатальное рвачество и начал торговать гнилью – импортировать или производить её здесь.
Возникла танатальная критика, приветствующая маргинальное творчество и встречающая в штыки любое проявление социальной мечтательности или ностальгии по норме.
И как следствие – пала реальность. До сих пор передёргивает, когда вспоминаются эти годы.

В полутьму

Сегодня ядро русской культуры наполнено смертью. Ушедшие певцы Танатоса прославляются в статьях, передачах, книгах и фильмах. Из них делают носителей истины, погубленных тоталитарным режимом или сумевших спастись. Истина эта не особо затейлива: все надежды угасли, а идеи не стоят ломаного гроша, поэтому «на смерть, на смерть держи равненье».
А здравствующие певцы Танатоса наслаждаются почётом и инвестициями. Они пишут учебники и говорят в микрофоны, указывая государству кратчайшую дорогу на кладбище. Под флагом защиты детства пропагандируют ювеналку. Под флагом современности – гендерную революцию и секспросвет. Под флагом гуманизма – эвтаназию и торговлю детьми. Они представляют свои творения, где стебутся над историческими страстями и утверждают сладостное бесчувствие.
Нельзя сказать, что у этой публики всё идёт гладко. Русское сознание оказалось сложней. Оно велось, катилось ко дну, а затем как-то затормозило. Шок, вызванный колоссальными жертвами новой эпохи, породил советскую ностальгию и культурный протест. Мёртвые воды стали спадать и на затопленном поле обнажаться островки жизни.
Спонсоры смерти запаниковали и бросились к обманутому союзнику. Соловьям, поющим об утраченном рае, подбросили денег на агитпроп и даже отсалютовали юбилею Романовых. Но союзник давно не тот. На фоне русской беды его былая ненависть поутихла. Белое стало сближаться с красным. И только часть национальных мечтателей, как Вечный Лох, сомкнулась с Братством Танатоса, даря ему свою удаль и возрождая диссидентство в его классическом виде. Кому-то мало одного Русского Креста. Нужен второй и последний.
Нас не убили мёртвые воды. Нас защитила советская эпоха с её героями, культом жизни и человечности. Но о спасении пока нет и речи. Вот когда мёртвое будет оттеснено в свою полутьму, свою заграницу, когда у каждого певца Танатоса будет печать на лбу, как у Горбачёва, тогда можно будет говорить о спасении. А пока мы смотрим смерти в лицо, и она улыбается.

ЖУЛЬЁ ПОД КРАСНЫМ ФЛАГОМ

Против КПРФ крайне трудно возбудить дело. Следователи ловко перевирают заявление и стряпают «отказное». Они не признают факт мошенничества. Они закрывают глаза на поддельные документы, изготовленные в зюгановской бухгалтерии. Они очень стараются, чтобы жульё, снующее под красным флагом, ушло от ответственности за обман и подлог. Но уголовное дело против КПРФ неизбежно, как крах капитализма.

Бывает, жизнь преподносит сюрприз. Звонит сердечный человек с предложением поработать на коммунистов. Они создают свой канал. Его лицом должна стать программа «Точка зрения», для которой ищут главного режиссёра.

«Это будет партийная будка?» «Нет, они хотят собрать здоровые силы общества. Всем дать слово». Тогда всё в порядке, работаем.

Ты приходишь на съёмочную площадку, где видишь кондовый интерьер и банальную графику. Как режиссёр, ты понимаешь: картинку, конечно, можно улучшить, но важнее другое – вдохнуть во всё это жизнь, и зритель забудет про мелочи. Его увлекут тема, люди, позиции.

Ты включаешься и начинаешь пахать: предлагаешь темы, определяешь драматургию, направляешь ведущих, вылизываешь монтаж. Ты делаешь живую программу, где люди говорят то, что думают, резко, по существу.

Программа стремительно набирает рейтинг в Сети. Мы на подъёме. Тебя смущают только два обстоятельства.

Обстоятельство первое – на канале КПРФ невозможно организовать разговор о марксизме и красных смыслах. И то, и другое страстно обсуждают «здоровые силы общества» на соседних порталах, а здесь, где, казалось, сам Бог велел говорить о Марксе и коммунизме, никто слово брать не желает. Начальство «Красной линии» ужасается этой инициативе и хочет, чтобы мы об этом забыли. А нам как-то не забывается, и мы всё дергаем коммунистов за больные места, пристаём, раздражаем вопросами.

Главный редактор «Точки» вместе с группой писателей направляется на встречу с Зюгановым, где главному коммунисту задаётся вопрос: есть ли у КПРФ идеология? Зюганов приветлив и откровенен. Он говорит: ребята, конечно, есть, вот она! И достаёт брошюру «Анекдоты от Зюганова». Ему кажется, что это прикольно.

А потом мы видим Зюганова у себя на площадке. Глава партии вплывает вальяжно, как босс, и в его оборотах речи чувствуется что-то заученное. За все наши 115 эфиров это был единственный случай, когда к нам влился дух партийной номенклатуры. Тогда программу о событиях 1993 года спасли Бабурин и Болдырев.

И обстоятельство второе – хамство и жульничество коммунистического продюсера.

Вокруг нашей группы вертится плут, мелкий бес, который всех пытается перессорить. У него масса идёй: как отнять часть зарплаты, как обмануть на доверии, как заставить переработать, не платя ни копейки. А ещё – как в нашу программу ввести «улучшения», позволяющие откусить от бюджета. Он предлагает тебе делать минисюжеты и получать деньги, часть которых нужно будет кому-то отдать. Через него, разумеется.

Он прибегает между эфирами и подсовывает бумаги об оплате труда. Он спешит и поэтому просит довериться. Потом по этим бумагам тебе выплачивают половину зарплаты.

Он заявляет, что гостевые редакторы (две интеллигентные дамы) пропили деньги, отпущенные на чай для гостей. Ему, мол, принесли чек из пивного бара. Дамы требуют позорный чек предъявить, он отказывается.

Тем, кто служил в армии, известен этот тип – политрук из дремучей воинской части, у которого ни слова без мата. Стравливать людей, выдумывать мерзости, врать в глаза, прикрываясь чудовищной демагогией – вот методы этого существа.

Наша программа ему крайне нужна, потому что закрывает львиную долю эфира. Только он хочет и работу получать, и жульничать, и хамить. Он так воспитан в дремучем политотделе.

В конце концов, красный продюсер достаёт так, что ты его посылаешь. Ровно туда, куда принято. Казалось бы, всё, работа на канале завершена. Оказывается, нет. Через день-другой он наводит мосты, заявляет, что ему всё равно, куда его посылают, для него «дело – главное». Другими словами, он не может найти замену.

Ты возвращается к программе покинутой, к своей творческой группе, которая отказалась работать с другим режиссёром, и дорабатываешь остаток контракта. Всем нам громко гарантируют новый контракт и прибавку к зарплате. Юристы, мол, уже трудятся над составлением документа, где всё будет прописано: и медицинская страховка, и даже оплачиваемый отпуск! Короче, отныне всё будет по-человечески. Поэтому надо работать и ждать. Верьте: никто никого не обманывает! Это говориться публично, при десятках свидетелей. И в итоге оказывается совершенно отмороженной ложью.

Нет никакого договора, как выясняется. Никто и не думал его составлять. Думали о том, как надуть «Точку зрения» в самом сложном месяце года, январе, когда экспертов крайне сложно найти. Планировали мошенничество – чтобы группа отработала этот разгонный месяц, а потом ей сунули ползарплаты по старому договору и – до свидания! Штрейкбрехеры к тому времени были уже наготове.

Расставались с нами чисто по-свински. Нас ведь нельзя просто обокрасть и прогнать. Нам нужно выкатить истерические претензии. И вот их выкатывают. «Точку зрения» обвиняют в том, что она не стоит в партийном строю (а мы на это и не подписывались) и что «улучшений» в программе немного (то есть мы не даём полакомиться бюджетом).

Но главным преступлением оказывается не это. Нас обвиняют в излишней критике Гайдаровского форума и совершенно непозволительных высказываниях в адрес… Лени Рифеншталь.

Оказывается, мы слишком грубо отозвались об этом деятеле кино в программе, посвящённой Блокаде. Либералы, действительно, пригласили её на свой форум, но в этом нет ничего особенного. Никакого неуважения к памяти ленинградцев. И в показе «Триумфа воли» в городе, где погибли 800 тысяч жителей, тоже нет ничего особенного. И во вручении автору этой фашисткой агитки премии, да ещё в знаковый день, 22 июня, тоже нет ничего особенного. Это вовсе не плевок в лицо всем, кто знает, что такое нацизм.

Завершение диалога с руководством «Красной линии» передаю полностью, потому что ситуация походила на постмодернистский гротеск:

- Лени Рифеншталь – бестия Третьего рейха.
- Ну вот, «бестия»! Гиммлера тоже «бестией» называют, а он спас сто евреев.
- Это были представители богатейших семей, которые откупились от газовых камер.
- Ну и что!
- Лени Рифеншталь была любимицей Гитлера.
- Ну и что!! У Сталина тоже были любимцы!
- Ей на съёмочную площадку привозили людей из концлагеря, а после съёмок отправляли обратно и умерщвляли.
- Ну и что!!!

После этого мы просто встали всей нашей «Точкой зрения» и ушли. Есть предел, согласитесь. Мы же на «Красной линии» хотели работать, а не на «Чёрной».

Уже на улице, испытывая жгучее желание вымыть руки, ты осознаёшь во всём железную логику. Вот была бы жива философия, не свелась бы идеология к книжечке анекдотов – не возникло бы болота, в котором завелись бесы.

А вскоре выясняется, что ты вляпался во что-то совсем гнилое. КПРФ, как работодатель, тебя просто грабит, выплачивая половину зарплаты. Да ещё в бухгалтерии ты натыкаешься на поддельные документы. Оказывается, коммунисты подпись твою подделали, чтобы украсть отпускные. И что они там ещё начудили – великий секрет.

Ты обращаешься к руководящим товарищам с просьбой одёрнуть своё жульё. Но товарищи всем видом показывают: мы – власть, мы – под охраной и с кучей бабок, и твои обращения нам, хозяевам жизни, до фонаря. Ничего ты не добьёшься, голь беспартийная, как ни кричи.

И пока их прогнозы сбываются. Заявление футболят из отдела в отдел. Следователи лгут без стеснения и отказывают в возбуждении дела, где обман и подлог очевидны. КПРФ явно воспринимается как часть властной системы – корова священная, которая мычит о правах трудящихся только для того, чтобы хорошенько кормили.

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 4

Пастырь

Однажды один бард пришёл к другому с подарком – звонкой, весёлой песней:

«Бывало в обороне
Мы мокли под дождём,
Теперь сидим в «Риони»,
Едим и вина пьём…
Имей же, Рейган, совесть,
Пойми, к чему клоню –  
Ведь всё, за что боролись,
Записано в меню!»

Есть нечто показательное в этой песне. Нечто демонстративное. Вот не просто указать на своё ничтожество, а ещё по струнам махнуть – чтобы на весь мир разнеслось.
Казалось бы, интеллигенция обречена мыслить сложно. Её мотивы не могут быть примитивными. Она не может уподобляться мещанам. Так почему она это поёт? С какой дури она утверждает такое? Ведь боролись за человечность, за свою страну, за историческое бытие, которое Гитлер хотел прекратить. Не за меню же.
Но в том-то и дело, что и поющий, и слушающий – это интеллигенция особого рода. Это «псевдо», перерожденцы – новая, быстро растущая общность, предавшая собственный класс и ставшая ядром армии обывателей. Эта общность сохраняет все внешние признаки интеллигенции. Она вежлива, умыта, причёсана. Она читает, пишет и рассуждает. Но она абсолютно враждебна всему, что жизненно важно интеллигенции. Она враждебна её вечному беспокойству, её увлечённости делом, её духовному восхождению. Она враждебна русской хилиастической ностальгии. Ей отвратительно историческое движение, государственное строительство. Она презирает людей, которые в это вовлечены. Ей смешны поиски истины, каких-то там метафизических оснований. Она абсолютно всё знает. Ей любо другое – желудок, комфорт и фрондёрство.

Охрименко песенку свою, привычно отмороженную, посвятил Окуджаве,  который с каждой её строкой оказался полностью солидарен. Он написал практически то же в стихотворении «Божественное». Там знаменитая тройка на фронтоне Большого театра срывается вниз и несётся по магазинам.

«…мимо троллейбусов, через снег,
чтобы под дикий трезвон уздечки
прочно припасть на все времена
к розовым россыпям сытной гречки,
к материкам золотого пшена…  
С Духом святым, и Отцом, и Сыном  
по магазинам... по магазинам...»

Булат Окуджава... Сакральное имя позднесоветских времён, усомниться в котором немыслимо. Он – гуру, нравственный символ и вообще «наше всё». Его любят слепо и предано. Всё, что он поёт, гениально. Всё, что говорит, мудро. Он символ движения, объединяющего поэтов с гитарами. На его выступлениях люди встают и качаются, взявшись за руки.
Так было вплоть до девяностых годов. А потом пришла история, и её ветер стал срывать лукавые маски. Слетела она и с лица Окуджавы. «Поэт и гражданин» приветствовал расстрел Белого дома, поддержал «реформаторов», поклонился Ельцину, с руки которого ел, и истерично, на всю страну, восславил террориста Басаева. «Нравственный символ» ни единым стихом и аккордом не отозвался на горе миллионов людей, сброшенных в нищету и отчаяние. Он увлечённо смотрел «Санта-Барбару», ездил на заседания казённых комиссий (где собирались сплошь люди-символы) и обвинял в бедах, постигших страну, национальную психологию – русскую суть.
Число его поклонников в эти годы резко пошло на убыль. Трудно любить поэта, даже сладко поющего, если он встал на сторону ликвидаторов государства, да ещё в оправдание этой публики несёт злобную чушь. В ком восторжествовала ужасная национальная психология? В его друге Чубайсе? В Гайдаре, Бурбулисе, Березовском и прочих, ни к ночи помянутых? Русская суть проголосовала за сохранение СССР и его обновление. Она не голосовала за распад, дикий рынок, анархию. Эта суть очень консервативна. А если речь идёт о русских маргиналах, которые сгрудились в банды, то создайте условия, и они появятся в самой благопристойной стране.
«Поэты плачут, нация жива!» – пел бард в эпоху, когда страна поднималась. А когда она катилась в пропасть, демонстративно уставился в телевизор. Убийство комара в 1982 году Окуджава пережил тяжелее, чем отчаяние и гибель миллионов людей в девяностые. В то время многие задавались вопросом: ну и где твои слёзы, поэт? Может, ты поплачешь немного, чтобы нация не умерла?
В планы барда это никак не входило. От него услышали нечто далёкое от сострадания. Он обозвал людей, отстаивающих советские ценности, «войском без крыл», которое атакует свободу, но уже не победит, как «в том, сорок пятом». Он призвал подсадить «Ивана» на «деньжата», чтобы он шкурничал, а не ездил на танке. И сочинил позорнейший «Гоп со смыком», где прокричал про «фашистов», которым рукоплещет толпа, не заслуживающая называться народом.

«…зря я обольщался в смысле масс.  
Что-то слишком много сброда —  
не видать за ним народа...  
И у нас в подъезде свет погас».

Когда знаменитый актёр Владимир Гостюхин сломал пластинку Окуджавы на митинге, либеральная общественность усмехнулась. Она была уверена: всё это только добавит певцу популярности. Но в тот момент что-то фундаментально треснуло. Нырнуло это имя куда-то, прямо с митинга – в тень, где сегодня и пребывает. И как бы ни усердствовал в наши дни хам биограф, как бы ни обзывал всех, кто не возлюбил Окуджаву, былого уже не вернуть. Поступки и откровения барда заставили взглянуть на его творчество трезво. И нарисовался настоящий портрет – таящегося до поры русофоба, псевдоинтеллигента с гитарой, который растянул на десятилетия один до омерзения расчётливый звук.

Окуджава рано сделал своё открытие. Он первым увидел, что существует на свете не просто маленький человек, а человек, дорожащий собственной малостью. Этого человека пугают марши и громкие фразы. Ему никакое движение, никакие лозунги и поиски не нужны, а нужны умиротворение, покой, бестревожность. Этот человек измучен песнями о героях, которые горят в самолётах и бросаются на пулемёт. Ему это неприятно, потому что сам он на месте героя не хотел бы оказаться даже во сне. Он заждался другого – того, чего в советской культуре просто не существует: песен о малом, интимном, печальном. Того, чего эта культура упорно не желает производить. Она ведь так навязчиво и шумно устроена – всё взывает, учит и не даёт попечалиться. А не надо учить, не надо шуметь. Нужно тише, спокойнее, обречённее. Нарастить вокруг себя скорлупу и насладиться своим одиночеством, своей незначительностью, своим разочарованием в жизни – вот чего этот человек ждёт. Помоги ему. Дай ему то, что он хочет, спой ему его колыбельную, и он вознесёт тебя до небес. Он будет внимать тебе словно богу.

«Когда мне невмочь пересилить беду-у,
Когда подступает отча-аянье-е,
Я в синий тролле-ейбус сажусь на ходу-у,
В после-едний, в случа-айный.
Последний троллейбус, по улице мчи-и,
Верши по бульварам круже-енье,
Чтоб всех подобрать потерпевших в ночи-и
Круше-енье, круше-енье…»

В страстном стремлении нравиться Окуджава признавался неоднократно. В этом было что-то небардовское. Когда его товарищи зачехляли гитары, оскорблённые качеством аудитории, он готов был петь дальше. Друзьям-бардам были неприятны пустые, мелкие люди. А ему они и были нужны. Он знал, что сейчас заведёт шарманку свою про троллейбус, и аудитория размякнет и станет печалиться. Каждый слушающий вспомнит о себе, крохотном и несчастном, и проникнется к автору, тронувшему его за живое, чувством светлой признательности.
Этот метод обольщения Окуджава с годами довёл до блеска. Он научился нравиться. Для этого было не так много нужно. Он достучался до своего слушателя. Он спел ровно то, что мелкодушие хотело услышать.
Вслушайтесь в песню «Бумажный солдат». Это смех над хилиазмом, над идеей служения, защиты, противоборства. И это очевидное торжество того, кто ни сражаться, ни гореть не собирается.

«А он, судьбу свою кляня,
не тихой жизни жаждал,
и всё просил: "Огня! Огня!"
Забыв, что он бумажный.
В огонь? Ну что ж, иди! Идёшь?
И он шагнул однажды,
и там сгорел он ни за грош:
ведь был солдат бумажный».

Можно представить, какой звон эмоций порождала эта песня в мелкой душе! Как она возвышала над «бумажным солдатиком», которым теперь назовут всякого, кто борется, отстаивает, «изображает героя». Песня избавляла от комплексов и наполняла невиданной спесью. Пустота, наедающая ряшки по ресторанам и хиляющая по улицам стиляжной толпой, обрела смысловое оружие – сокрушительный символ. И она держится за него уже более полувека. Неслучайно, розовый поросёнок, устроившийся в кино, ухватился за этот образ, пытаясь свалить с пьедестала последнего неуниженного героя – Гагарина. А ещё неслучайно то, что все, кто сегодня воспевает тлен и безверие, расписываются в своей любви к Окуджаве.

Он стал пастырем в глазах мелкого человека, жаждущего развенчать всех героев. Того самого человека, который вскоре будет с упоением читать мерзости перестроечных публицистов. Бард отпустил ему все грехи. Но главное – он дал этому человеку псевдомораль. Слабость, греховность и мелкодушие прекрасно сочетаются с человечностью. В них-то и проявляется человечность. Такова логика Окуджавы, охотно, а иногда навязчиво признававшегося в воровстве, трусости, конформизме, безверии, демонстративно покупавшего порно и сообщавшего о своих походах в стрип-бар. Иногда он смущал собеседников, например, журналистов, вовсе не ждущих таких откровений и не знающих, что ними делать. Не хотелось им бросать тень на барда. Наивные. Именно таким его образ и должен быть, чтобы множить поклонников. Святой не тот, кто безгрешен. Нет безгрешных на грешной земле! Святой – тот, кто не указывает «великие цели», не тычет в нос «ненадёжными истинами», не тащит всех за собой и не пособничает «султанам», а просто живёт, как умеет.
А жизнь для Окуджавы состоит из мгновений плотского и душевного наслаждения. Пришла женщина, собрались друзья, наполнилась рюмочка – в такие минуты душа оживает. Ловить «мгновения» и означает для него – жить. «За мгновения!» – любимый тост барда.

«Я сидел в апрельском сквере.
Предо мной был божий храм.
Но не думал я о вере,
я глядел на разных дам…
Как на лавочках сиделось,
чтобы душу усладить,
как на барышень гляделось,
не стесняйтесь говорить».

Окуджава – это Ницше для муравьёв. Не только сверхчеловек сам себя судит. Это позволено и букашке, рождённой ползать. Окуджава предлагает всем «муравьям» равняться на себя, «муравья московского». Его философия: лови мгновения и не особо стесняйся. Наши грешки – это ничего, это дело житейское. Малое зло не считается злом, потому что есть зло великое – тирания, мрачная громада государства с его войнами, пафосом и фанатиками. Если мы в великом зле не участвуем, мы чисты и прекрасны. «Мы крылья белые свои почистим».

На сайте «Песни Булата» поклонники Окуджавы всё договаривают до конца. Вот типичное воспоминание о себе, любимом, в эпоху СССР: «Я, живший в той стране, свидетельствую, что общественное мнение не порицало ни браконьерства, ни таскания инженерами, мобилизованными на колхозные работы, овощей и фруктов с колхозных полей. Не зазорно было и проехать «зайцем» в общественном транспорте. Иными словами, если что-то «воровалось» у государства, людьми это не воспринималось, как нечто безнравственное. Почему? Да потому что само государство воспринималось именно как нечто безнравственное, бессовестное».
Так истинные поклонники Окуджавы решали нравственные проблемы вчера. Можно представить, как они их решают сегодня. Да им просто необходима ужасная власть – «безумный султан» или «партия жуликов и воров». Чем ужасней правители, тем глуше голос собственной совести. Не дай бог, власть изменится и исполнится высоты. Тогда исчезнет и оправдание. Логика же проста: делай что пожелаешь, а потом бери гитару и очищайся высокой песней про сволочей наверху. Булат Шалвович – это великая пристань для подобного рода публики. Он для неё и поёт.

Окуджава прекрасно понимал своего потенциального слушателя, этого прозябающего и погружённого в банальную суету человека. Того самого человека, чью душу истерзали официальные лозунги и героические примеры. Того самого человека, которого тянет сбросить с себя весь этот груз (культов, смыслов, избыточно умных фраз) и удовлетвориться простыми желаниями. Он видел, что его становится много. Нужно было найти для него какие-то правильные слова. И тогда он выползет из норки своей и придёт на концерт, где возьмёт за руки обретённых «друзей», и станет раскачиваться. Он испытает оргазм псевдоколлективизма, минутную гордость от того, что влился в некое праведное и тонкое «мы». Он пропоёт лживый гимн, не заметит лукавый образ, в него включённый (утопленницу Офелию), а потом убежит домой темнеющей улицей – вернётся в своё одиночество, свою тоску, отныне озвученную некой сладостной нотой. И уже навсегда окажется к этой ноте привязан.

«Держава! Родина! Страна! Отечество и государство!
Не это в душах мы лелеем и в гроб с собою унесём,  
а нежный взгляд, а поцелуй — любови сладкое коварство,  
Кривоарбатский переулок и тихий трёп о том, о сём».

Окуджава не был сумасшедшим, чтобы объявить: мы жалкие атомы, обречённые рассеяться и исчезнуть. Мы псевдоинтеллигенция, нашедшая удобную нам правду о человеке и государстве. Мы осознали нищету своего духа и хотим прожить свою жизнь без тревог и всяческих «восхождений». И каждого, кто вовлекает нас в борьбу, социальную работу и нелепое «восхождение», мы объявим безумцем, пособником «султана» и врагом человечества. Мы отобьёмся от этой «армии врагов». Мы разгоним их звуками нашего гимна. А потом уснём, не досмотрев «Санта-Барбару».
Он не был сумасшедшим, чтобы так петь. Не хочет мелкий человек жить с клеймом обывателя. Ему нужно себя уважать. Он хочет услышать про свои чистые помыслы и белые крылья. Поэтому бард про эти крылья и пел, объявляя свою паству «братством единомышленников». Он пел про «прекрасное и высшее», о котором не имел представления. И паства, понимая не больше, чем бард, с удовольствием за ним повторяла. Он тонко обслуживал это псевдосообщество, заполняя его кричащую пустоту некими горделивыми звуками.

Как пастырь, Окуджава усердно работал над собственным образом – гиппергуманиста. Его послушать – нет на земле большего добряка. На это повелись очень и очень многие, включая людей вовсе не мелких. Ну, как было не проникнуться подобными строками:

«Виноградную косточку в теплую землю зарою,
И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву,
И друзей созову, на любовь своё сердце настрою,
А иначе, зачем на земле этой вечной живу?»

Сегодня, когда открылись глаза на всех без исключения добряков, слушать Окуджаву мучительно. Ты просто видишь приёмы. Видишь, как бард привлекает внимание гуманистической нотой, а потом вкачивает в сознание тоску, апатию, отстранённость. Как он спекулирует на теме войны. Как, пользуясь доверием к слову фронтовика, описывает то, чего не мог видеть, и наполняет фронтовую лирику плохо скрытой издёвкой. Как он под видом пацифизма протаскивает идею капитуляции и доходит в этом до крайности: рисует образ абсолютного зла («чёрный мессер») и говорит, что не желает с ним драться. Как противопоставляет ужасным генералам, думающим о войне, правильных лейтенантов, думающих о своих женщинах. Как он лукаво критикует «застой» с точки зрения революции – поёт про «комиссаров в пыльных шлемах», а потом отрекается от них по звонку политического будильника. Как постоянно намекает на некое посланное ему знание, а потом обманывает ожидания, напуская тумана. То есть просто играет на комплексе невежественного человека, который страшится признаться, что не уловил, о чём звук. Ты понимаешь цену строкам, предназначенным для женского слуха. Ты видишь личную технологию соблазнения – напеть даме, уставшей от грубой реальности, нечто для неё удивительное и тем покорить. Ведь не трепетные песни про «Ваше Величество» отражают истинное отношение барда к женщине, а шлягер «Старый пиджак», который мог состряпать только насытившийся «победами» хам.

Однако, есть и другое. Окуджава постоянно поёт о смерти. Десятки стихов и песен словно написаны живым мертвецом, полностью сконцентрированным на теме ухода из жизни. У него запахом тления, обречённостью пронизано всё, включая знаменитые гимны. Это магистральный мотив его лирики. Бард считает дни, считает «мгновения», и обречённо смотрит на трепещущий огонёк собственной жизни, уже не способный ничего осветить.

«Горит пламя, не чадит,  
надолго ли хватит?  
Она меня не щадит –
тратит меня, тратит.  
Быть недолго молодым,  
скоро срок догонит.
Неразменным золотым  
покачусь с ладони.
Потемнят меня ветра,
дождичком окатит.  
А она щедра, щедра –
надолго ли хватит?..»

Показательно то, что заканчивается Окуджава как бард ровно тогда, когда тема смерти оказывается исчерпанной. Он просто замирает у телевизора, тупо смотря сериалы. Его творчество напоминает кардиограмму спящего человека – ровные словесные колебания, ноль эмоций. Крайне редко он огрызается на происходящее, тут же убеждая себя не поддаваться, а говорить о приятном. Остатки вдохновения рационально направляются в необходимые адреса. Бард знает, что влиятельный сосед обязательно позовёт в гости, и загодя работает над песенкой в его честь.
Какая-то великая ирония судьбы заключена в том, что поэт уходит из жизни не с именем Пушкина или пронзительным откровением на последних листах, а с именем Чубайса и жадным описанием кайфа в Париже. Вот уж действительно - каждому своё.

Две песни

Две традиции существуют в авторской песне. Первая тянется от Анчарова к Высоцкому, а от него – к Башлачёву. Это живая нить, где рвутся к истине и вглядываются в трагедию, где покоряют вершины и ищут источник надежды, где смеются, но не насмехаются.
Вторая тянется от Окуджавы и Охрименко к Клячкину и Бачурину, а от них – к Гребенщикову и Фёдорову. Это мёртвая нить. Здесь поют о высоких чувствах и принципах, а потом всё предают и соединяются с конформизмом. Здесь глумятся и исторгают низкие истины, бравируя своей «природность»,  своей слабостью и своим пессимизмом. Здесь звучит нота абсолютного отчуждения. И здесь воочию отражена воля к смерти.
Эти песни («от Михаила» и «от Булата и Алексея») рождены разной любовью. Одна направлена вовне, а другая – исключительно на себя.
И ничего этой, другой, песне не нужно, кроме комфорта сознания, который обеспечивают проклятия в адрес прошлого и модные мировоззренческие клише. Она лукава и до предела эгоистична. Она наполнена симулякрами – имитацией чувств, имитацией убеждений. Она дышит обманом.

Именно поэтому эта песня и оказалась бесчувственной к происходящему в девяностые – слепа и глуха ко всему, что могло извлечь из покоя. В период потрясений, когда от кумиров ждали настоящего слова, в этой песне зазвучала нота освобождения – от осознания прошлого и настоящего, от борьбы, веры и долга. И от любви к чему-либо, кроме себя. В ней зазвучала позорная нота умиротворения и аристократической отстранённости от проблемного бытия, шума кипящей улицы и захлестнувшего страну горя. Вдруг выяснилось, что авторская песня способна быть просто звуком, музыкальным и поэтическим упражнением, а все красивые принципы, которые она исповедует, – лишь фиговый листок, прикрывающий срам.
Именно поэтому эта песня так полюбилась «принципиальным скотам, скованным своими гневными вонючими страстями», как говорил Анчаров. То есть мёртвым душам. Она очень быстро сделалась жалкой: стала вымаливать ещё одно лето, ещё один солнечный день, глоток воздуха, встречу, взгляд, поцелуй. Её будущее оказалось удивительно предсказуемым. Она скатилась ровно туда, куда и должна была – в постмодернизм. И здесь приобрела формы уже демонстративно уродливые.

Автор выбрал четыре имени в Обществе мёртвых бардов – по числу всадников Апокалипсиса. Но имён этих «до и больше». Это живую нить тянут немногие, а мёртвую – легион. Уж очень эта традиция приятна и прибыльна. Уж очень здесь хорошо, узнаваемо, модно. Здесь тебе и барды-тяжеловесы из далёкого прошлого, и стебущийся молодняк. Здесь тебе и Борис Борисович с его вялым стёбом и медитациями, и Леонид Валентинович с его упрямой дегероизацией и сладкой, как мёд, апатией. Здесь тусовка, накрытый стол и приятные звуки. Здесь уютно и не напряжно. А что ещё нужно для счастья?

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 3

Русское сердце

«Я не мог больше жить в стране сплошной лжи», – произнёс уехавший бард.
Таких стран не существует в природе. Но не это главное. Никто не имеет право так говорить о России. И совсем дико слышать это от человека, который четверть века вздыхал и плакал о своих чувствах к Отечеству.
Когда уезжает известный бард, да ещё хлопнув дверью, остаются не только ожоги от брошенных слов. Остаётся некое недоумение. Оно связано с тем, что бард свои гонения, говоря мягко, преувеличивает. Раз, примерно, в пятьсот.
Женю Клячкина вывезли из блокадного Ленинграда, сберегли, а потом передали на руки вернувшемуся с фронта отцу. Он получил бесплатное образование, стал инженером, жил вполне сносно, а потом стал пробиваться на сцену.
Клячкин проявил себя упорным популяризатором творчества Бродского. Он оказался загипнотизирован его лирикой – сражён наповал заданной планкой и мягкой, упоительной чуждостью всему здешнему. Барда вдохновляли и другие авторы, у которых он многое перенял, но Бродский с его одинокой, ледяной нотой сделался путеводной звездой. Он бесконечно копировал его ритм, его темы, его ностальгию. В семидесятые Клячкин стал обретать собственное лицо. Своё проявлялось в искренних порывах, когда вдруг сжималось сердце и забывались стихотворные формы. Его песня, посвящённая погибшей в блокаду матери, чиста и прекрасна.

«Я должен знать, свой провожая век
И черпая из твоего огня,
Что прожил эту жизнь, как человек,
И что тебе не стыдно за меня».

Но в погоне за Бродским всё это растерялось. Погоня эта была совершенно бессмысленной. Клячкин не способен был ни догнать, ни превзойти своего кумира по простой и ясной причине – в нём было слишком много вульгарного, импульсивного, хамского.
Это сидело в Клячкине изначально. Оно засыпало и съёживалось, когда накатывали высокие чувства, и просыпалось, когда толкали в спину в троллейбусе. Оно забивалось в дальний угол под воздействием русской культуры и проявлялось во всей красе под воздействием русской реальности. Лучшее в здешнем мире возносило, худшее – приземляло. Песня Клячкина это вполне отражает. Она то взлетает, то падает.

По своим убеждениям Клячкин был пещерным антисоветчиком. Что породило эти настроения, абсолютно понятно. Их породила особая атмосфера, которая царила в кругу творческой интеллигенции. Здесь антисоветизм стал правилом хорошего тона, и Клячкин этому правилу следовал. Он слепо вторил обличителям и насмешникам. Его песенка о «товарище Фадееве» показательна. В ней подленький аппаратчик сажает барда за то, что он бард. Это ироничный гротеск, призванный позабавить людей своего круга, да ещё намекающий на того, большого Фадеева – директора советского писательского завода. Фадеев – фигура трагическая, но какое до этого дело глумливому автору? Он вообще ни в чём разбираться не собирается. Он хочет выглядеть смельчаком, атакующим советское с позиции высокой морали. В дальнейшем это станет бетонным принципом. Вставая в привычную позу, он будет моральным исполином возвышаться над советской реальностью и «беспросветною Русью».
При этом смельчак отнюдь не стремился сориться с властью. О его убеждениях знали только люди надёжные. Однажды в троллейбусе у барда конфисковали запрещённую книгу, которую он увлечённо читал. На встрече с чекистом, заглянувшем к нему на службу под видом режиссёра «Ленфильма» (поразительная тактичность!), Клячкин заявил, что с прочитанным не согласен категорически. А книга к нему попала случайно – от одного эмигранта.

В 1990-м бард поразил всех. Он не просто уехал. Он оставил после себя поэтическую грязь и проклятия.
Понять было ничего невозможно. Клячкина никто не гнобил и не оскорблял. Россия матерных слов, которыми он её приласкал, явно не заслужила. С головы евреев здесь не упал ни один волос. Это признала Елена Боннер. Здесь не получил общественной поддержки ни один кричащий антисемит, а общество «Память», на которое горячо указывал бард, считалось стаей придурков. Такие есть всюду.
Истинная причина отъезда была очевидна. Россия вступала во времена перемен – те самые времена, жить в которые желают только врагу. Клячкину не хотелось разделять судьбу Родины – тащиться с ней по этой дальней дороге. В своих песнях он предстаёт человеком опустошённым, осознающим, что жизнь уже за плечами.

«И все проблемы, бледные, как тени, -
любить и верить, помнить и жалеть, -
не требуют ни слов, ни обсуждений
и сводятся к проблеме — уцелеть».

Клячкину уже важны лишь покой и достаток. Но громко заявить об этом, значит, отказаться от написанных песен. Чего стоит любовь барда, если ради неё он не способен на жертву? Чего стоят все его вздохи? Поэтому бард кричит о другом. В дни, когда страна погружается в хаос, а интеллигенция упражняется в русофобии, он обвиняет Россию в том, что она не разорвала на части сумасшедших из «Памяти».
Ещё в начале семидесятых Клячкину пришёл вызов из-за границы. Тогда он попрощался с Россией уважительно и возвышенно:

«Я прощаюсь со страной,
где
Прожил жизнь, не разберу
чью
И в последний раз - пока
здесь
Этот воздух как вино
пью».

Он не уехал. Впоследствии бард объяснял это соображениями высокими: считал, что нужен народу. Но его песни говорят о другом. Не он был нужен, а ему было нужно. Целый цикл озабоченной лирики однозначно указывает: его удержало великое богатство России, заслоняющее собой все здешние неурядицы, – женщины. Он очень боялся это богатство утратить. Рассказы друзей вполне подтверждают эту вроде бы нелепую версию: когда в поле зрения барда появлялась красивая женщина, его сердцу становилось тесно в груди. Он шёл вперёд, не глядя на красный свет.

«Чадит ли там или горит –
всё это жалкий прах,
но если у тебя стоит –
всегда ты будешь прав».
К 90-му году эта сторона жизни его уже не волновала.

«"Вы просто Везувий! - вскричала она… –
я стойко боролась с моим наважденьем.
Пред страстью беспомощен смертный и слаб".
(И тихий, но внятный услышала храп.)»

Ему уже хотелось просто жить, сытно, комфортно, с «павлинами во дворе». За ними он и отправился на Святую землю, прося винить в своём отъезде орущих гадов, молчащий народ и реакционеров в коммунистической партии.
На новой родине Клячкину вручили пёстрый букет унижений. Барду пришлось доказывать, что он не русский. Его рязанское лицо не внушало доверия экспертам «министерства абсорбции». Он узнал истинную цену своей популярности, выступая в полупустых залах. Чтобы заработать на жизнь, он напросился на гастроли в проклятую и покрытую матом Россию. И наконец, он опустился до предела уже символического – стал служащим отдела канализации.
Клячкин унизился и без посторонней помощи – стишком «Весенняя песенка онаниста» и хлёстким хамством в адрес народа, к которому собирался ехать с гитарой. Он очень быстро превратился в банальность. Его творчество, состоящее теперь из злобных претензий и уродливых откровений, очень быстро иссякло. Бард утратил свой дар.
Кончилось всё трагедией. Сердце Евгения Клячкина остановилось в 1994 году во время купания в море. Оно просто перестало биться, послав подальше всех этих «павлинов», весь этот материальный комфорт, давшийся такой вот ценой. И в этом было что-то глубоко русское.

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 2

Анти-Высоцкий

В 1983 году ощутимо повеяло мертвечиной – словно где-то подохла крыса. Из магнитофонов зазвучала «Баллада о поэтах». Некий салонный тенор тонко глумился над Пушкиным, Лермонтовым, Маяковским, Есениным и Высоцким, чья недавняя смерть потрясла всю страну.
Вот эта лирическая забава, от строки до строки.

«Жил поэт у нас когда-то,
Всем поэтам брат старшой.
Превеликого таланта
И отваги пребольшой.
Вечно ссорился с царями,
Не вылазил из долгов,
Хоть и был любим друзьями,
Но не скрылся от врагов.
И за вызов дерзновенный
На дуэли был убит.
Но пришел ему на смену
Новоявленный пиит.
Этот был к тому ж поручик
С сердцем тяжким, как металл.
Написал стихи про тучку,
И убили наповал.
Время шло, эпохи мчались,
Мир трясло от войн и бед.
Века нашего в начале
Появился вновь поэт.
Он любовь не свадьбой мерил,
Всюду первым быть хотел,
В правду новую поверил
И на этом погорел.
Умным головы свернули,
Дураков не теребя.
Не дождавшись чьей-то пули,
Пристрелил он сам себя.
А собрат его, гуляка,
Утопив тоску в вине,
Под забором пел и плакал
По ушедшей старине.
Бился, как шальная птица,
В окна нового житья
И, не дописав страницы,
Сам повесился шутя.
Время шло, меняя даты,
Волки кушали овец.
Наконец пришел хрипатый
Необузданный певец.
Вместе с нами, дураками,
Хохотал над всем до слез
И своими же руками
Сердце вдребезги разнес.
Что-то стало скучновато,
Снег мешается с дождём.
Кто же следующий, ребята?
Будем живы – подождём!»

Автор не просто отплясывал на свежей могиле, поглядывая на могилы мемориальные. Он давал понять, что вся эта отвага и гордость, все эти слёзы, пафос и хрип – дело абсолютно пустое, и каждый, кто длит эту традицию, жалок.
И словно услышав это мелкое торжество, пришёл «следующий». Тот, кто, невзирая на холодный смешок, «встал и песне подвязал оборванные крылья». Это был Александр Башлачёв.
Салонный тенор, которым отпевалась уже не предшествующая эпоха, а живая традиция русской поэзии, принадлежал Евгению Бачурину, весьма известному барду. К тому времени он спел немало песен и вполне доказал, что талантлив.

«Я спрошу у Господа
Слова покаянного,
Отчего мы попросту
Стали окаянными.
От житья кабального
Нету часа лишнего,
Для расчёта дальнего
Не жалеем ближнего…
По какому поводу,
По чьему велению –
Были люди добрые,
Стало население.
Так помилуй, Боже мой,
Души наши грешные!
За деньки острожные,
За дела кромешные».

Бачурин – яркая и интересная личность. В отличие от Охрименко, своего творческого собрата, его мировоззрение не черно. У Охрименко, кроме стихов и гитары, есть лишь одно средство мистического прорыва – стакан. У Бачурина есть кисти и краски. Он – художник-авангардист. Он зарабатывает картинами и иллюстрациями. Он не служит официозу, как многие диссиденты, и поэтому его сознание не раздвоено. В нём нет злобы, которая порождена безысходностью и презрением к себе самому. У него нет ощущения того, что он узник. Бачурин знает, что рано или поздно дверь в большой мир распахнётся. Он уверен, что там его ждут.
Как многие барды, Бачурин переболел романтизмом в шестидесятые, когда полагалось проповедовать всё прекрасное и высокое. Но болел он недолго, и в семидесятые вошел лёгкой походной, словно сбросив с плеч груз. С его уст стали слетать весьма циничные манифесты.

«Добывая себе на прокорм,
Отрекись от великих служений,
Опасайся высоких платформ,
Берегись силовых напряжений.
Каждый миг под колеса судьбы
Сможет бросить любая ничтожность.
Осторожность превыше борьбы!
Осторожность!
Пусть болтает безглазый народ,
Будто главное в мире - доверье.
Кто других пропускает вперёд,
Тот всегда остается за дверью,
Тот всегда пропадает внизу,
Проклиная свою безнадежность,
Осторожность превыше безумств!
Осторожность!»

Это не сатира, не насмешка над осторожностью. Это спето всерьёз – как «правый марш» на подпольной маёвке. Это провозглашено как открытие, как личный закон сохранения энергии и долголетия. Если бы Бачурин его не открыл, то не глумился бы над теми, кто бросал вызов, вставал под пулю, стрелялся, лез в петлю и рвал своё сердце.
Густой осторожностью пропитано всё творчество барда. Его дежурный антисоветизм обложен семью подушками. Он поёт про глиняных пионеров, которые грохнулись и задавили старую скульпторшу. Метафора очевидна. Скульпторша – советская власть. Но догадку к делу не подошьёшь. Всегда можно сказать: «Вы сошли с ума! Я спел про несчастную бабушку».
Его знаменитый «Вальс протеста» настолько туманен, что невозможно понять, о чём звук? Кто такие «непокорные дети покорённых отцов», про которых поётся? Почему «вам колодки по нраву, вам решётки к лицу», если «здесь душе вашей тесно и противно уму»? «Протест» этот непросто расшифровать. Из песни ясно одно – надо сваливать.
А вот это не требует расшифровки:

«Я куплю себе последние ботинки,
Заработаю на свой последний хлеб,
Я в последний раз женюся на блондинке,
А потом, чтоб я оглох,
А потом, чтоб я ослеп, –
Не вернусь домой с последней вечеринки».

Слушая песни Бачурина в порядке их появления, неожиданно понимаешь, какая свобода ему мила. Это свобода падения. Его ключевая метафора – падающий лист, который, оторвавшись от дерева, обретает истинное и недолгое счастье. Чем ближе земля, тем острей твои чувства. Это падение с обратным отсчётом, исполненное эротического экстаза.

«С ветки падающий лист
В день осенний золотист,
Он по воздуху кружится
И танцует, как артист...
Нет ни братьев, ни сестёр,
Он один на весь простор,
Он пьянеет от свободы
И пылает, как костёр...
Если б листья знать могли,
Сколько лёту до земли,
А потом лежать-валяться
Под ногами и в пыли…
Так для каждого из нас
Сердцу мил свободы час,
И порой не жалко жизни,
Чтоб хлебнуть её хоть раз…»

Основной мотив творчества Бачурина – смерть. Это невозможно не видеть. Бард словно поёт, стоя на могильной плите. Он всё измеряет смертью. Он постоянно оглядывается на неё. Он торопится надышаться и ухватить последние радости. Он культивирует минуты страсти. Он боготворит лето, что будет подхвачено бардами и станет их вечным припевом. Надо жить, наслаждаясь, а не борясь. Надо освободиться от пафоса, высоких мечтаний и подвигов. Пусть все эти «рыцари» уберутся к чертям, громыхая своими доспехами! В этом его утверждение, его невроз и противоборство. Всё что исполнено идеалов, самопожертвования, душевной боли и хрипоты, должно быть осмеяно. Пусть всё это танцует вальсом, а мы… Мы возьмём под руку даму и проследуем в романтичные сумерки. Нет ничего выше любви!
Конечно. Выше нет ничего... Только бард поёт не о той любви, что творит чудеса и вдохновляет на великое дело. Он поёт чисто конкретно – «про это». Он ведёт Прекрасную Даму в «жасминовый куст», а потом провожает, как джентльмен. И видно, что она ему нужна ненадолго.

В 1993 году Бачурин сочинил «Великанский вальс», где изрядно потешился над «народом-великаном», потерявшим свою империю зла и тщетно ждущим от карликов великих решений. В этой песне впервые вслед за вульгарной антисоветчиной всплывает народофобия.
Все девяностые бард пребывает на своей наркотической высоте. Всё складывается неплохо. Он занят творчеством. Его полотна (эти модные окна в мир одиночества и бессмыслия) покупают состоятельные граждане и музеи. Он парит над грубой реальностью и погружён в свои последние страсти.

«Где страсть кипит ключом, там ни при чём семья и брак.
Нас так сближало всё – любовь к искусству и к природе,
Шампанское со льдом, а после кофе и коньяк».
Иногда его песни напоминают заметки фенолога.
«Заслонило солнце тучей,
Как лицо рукой,
И пролился дождь на землю
Ягодно-грибной».

Бачурин сходит на грешную землю лишь под занавес века. Его пробуждает дефолт. Он начинает подозревать, что может утонуть со страной. Не настолько он именит и востребован, чтобы ничего не бояться. Бард сердится – поёт про «беспредел во власти и обвал рубля», но объясняет всё исключительно русским фатумом.
«Молотом там пашут,
И серпом куют.
Дураков не учат,
А воров не бьют.
Я – Счастливый случай,
Только вот беда:
Сделаешь как лучше –
Выйдет как всегда».

Бард вздрагивает в день пожара на Останкинской башне. С крымского берега он шлёт в Москву стихи о том, что его растревожило.

«Огнеопасным стало зарево зари
На постсоветском перепаханном пространстве,
Гори, останкинская башенка, гори –
Россия в трансе…
Качайте нефть, воруйте никель и титан,
Откройте краны все, а завтра вскроем вены.
В который раз горим, полундра, капитан,
Врубай сирены».

Он просит это где-нибудь напечатать. «Зачем?» – вот вопрос.
Телебашни полыхают не просто так. Не сами собой возникают воровство и бардак. Не сама собой происходит криминальная революция.
Осмеяно идеальное – всё, что мобилизует на подвиг, дело, самопожертвование. Избыто всё, что заставляет работать «отцовским мечом», отстаивать, рвать аорту – то есть творить то высокое, то высоцкое, над которым он так мило, так аристократично прикалывался.
Кто виноват в том, что торжествует ворьё и горит башенка? Да ты и виноват, бард. Вместе со всей творческой кодлой, льющей в мир безволие и бессмыслие.
…Гуляет по стране смерть, и не с косой, а с гитарой, и поёт свои любимые песни – про минуты страсти, про лето, про глупых рыцарей. А вокруг стелется дым. Вроде крикнули где-то. Но кто это был? Человек или ворон, спорхнувший с ветки?

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 1


В России нужно обсуждать песни. Они важнее статей, книг и кино. Всё это проваливается куда-то в нижние этажи памяти, всплывая отдельными строками или кадрами, а песня живёт в душе, навек с нею соединившись.
Сегодня, пережив колоссальную катастрофу, мы не можем не вглядываться в явление, которое называется авторской песней. Эта песня стала галактикой, наполненной сотнями звёзд. Она формировала сознание и потому ответственна за очень и очень многое.
С определением «бард» все запутались. А между тем, оно лежит на поверхности. Бард – это поэт с гитарой, чья правда изливается в мир и находит в нём мировоззренческий отклик. Это тот, кто внушает.
Бард – это гордо звучащее «я», имеющее право на утверждение истины. И потому песня барда – это всегда эмоциональный гипноз. Всё остальное, как бы ни бередило душу, это шансон. Это слюни и сопли поэзии, где звуки гитары предназначены для того, чтобы создать настроение. Весёлое или сугубо меланхолическое.
Шансонье купается в благодушии. Он хочет понравиться всем, и это его принципиально отличает от барда. Бард чихать хотел на всеобщее, потому что в этом «всеобщем» есть что-то глубоко ему ненавистное. Он это атакует и стремится избыть. Он смеётся над этим, бросает ему обвинения и утверждает иное.
Бард прекрасно осознаёт, что множит не только поклонников, но и недругов. Он знает: кому-то его творчество будет весьма не по вкусу. Кто-то сквозь зубы всегда назовёт его сукой.
Авторская песня мощно стартовала в послевоенное время. Она расцвела в шестидесятые, которые без песни вообще представить нельзя. В эту уникальную пору поэты с гитарами звучали согласно. Они выглядели как нечто единое.
Но вскоре авторская песня стала раздваиваться. А вслед за ней стала раздваиваться её великая аудитория, определяя свои предпочтения и идя за теми, кто ближе. Барды не выясняли между собой отношения, но уже становились антагонистами. Их песни начинали сражаться. И в какой-то момент побеждать стало нечто тёмное, поднимающееся из глубины и разбухающее до огромных масштабов.
В семидесятые годы от бардовских шлягеров повеяло чем-то сторонним, а подчас и откровенно похабным. Что-то чуждое проявилось в творчестве поэтов с гитарами – мелочное, самодовольное и бесконечно эгоистичное. Это уловил Анчаров, открывший жанр авторской песни, и его одиночество весьма не случайно. Это уловил Высоцкий, которого стало раздражать слово «бард». Не желал он быть в этом ряду. Ему была явно неприятна лукавая бархатная интонация, охмуряющая слушателя, его задевал ядовитый смешок, сбивающий «пафос» и принижающий всё героическое. Он явным образом чувствовал в этом какую-то фундаментальную фальшь и измену.
Анчаров и Высоцкий не могли даже предположить, во что это выльется. Но мы-то увидели. Мы увидели вселенский позор авторской песни, которая, атакуя советское под флагами человечности, не отозвалась на трагедию девяностых и, обласканная властями, захваленная журналистами, выродилась у всех на глазах. Мы увидели, как барды предали свой гуманистический идеал и сели по ресторанам, «тиская песню, как шлюху в порту».
Так что же произошло? Что наполнило космос авторской песни чёрными дырами бравирующей пустоты?
Мы обязаны разобраться. Ради тех, кого унесла из жизни волна инферно, и ради своих детей. Иначе всё повторится – полыхнувший «неизвестно откуда» огонь отрицания уничтожит здесь уже всё.
Давайте вглядимся в почтенных бардов, за которыми влачится толпа подражателей. Эти люди не бесы, не враги рода людского. Они вежливы, милы, эрудированны. Они щедро одарены, а иногда – гениальны. Просто их мировоззрение творило поэзию, которая накачивала общество гнилью.

Романс на обочине

Его творчество родилось как паскудство.
Поначалу это было даже талантливо. В песне «О графе Толстом, мужике непростом» есть весёлые строки.

«Жил-был великий писатель –  
Лев Николаич Толстой,
Мяса и рыбы не кушал,
Ходил по именью босой…

Но Софья Андреевна Толстая
Совсем не такая была,
И, рукопись мужа листая,
Говядины много жрала».

Небездарен и «Батальонный разведчик» –  слёзный романс, сразу подхваченный попрошайками и ставший частью уличных звуков.

«Болит мой осколок железа
И режет пузырь мочевой,
Полез под кровать за протезом,
А там – писаришка штабной!

Штабного я бил в белы груди,
Сшибая с грудей ордена...
Ой, люди, ой, русские люди,
Родная моя сторона!»

Эти песни, написанные Алексеем Охрименко с друзьями, отпевали сталинскую эпоху. Что-то рвалось из-под её глубоких снегов. Какое-то странное зубоскальство и тяга к юродству – к выставлению своего убожества на продажу и спекуляции на сострадании. Природу этой творческой стихии тогда, в послевоенные годы, не понял никто, потому что не особенно вглядывался. Это было нечто, существующее на культурной обочине, и заслонённое великой трагедией закончившейся войны.
В среде писателей и поэтов было немало тех, кто приветствовал это маргинальное творчество, видимо, полагая его весёлым разбегом, после которого произойдёт взлёт. Автор, проявивший талант, оставит позади все эти «ошибки юности» и рванёт ввысь, к подлинной драме и истине. Так наверняка думал Олеша, слушавший Охрименко. Так думал Фатьянов, написавший песню, которая заставила плакать Сталина, – знаменитые «Соловьи».
Они просчитались. Никакого взлёта далее не последовало. Соратники Охрименко быстро исчерпали себя, а сам он вполне показал, к чему устремлён. В каждой новой песне зазвучало глумление. Он спел про Гамлета и Отелло, Шекспира и Ломоносова, Сцеволу и Ларошфуко. Все эти песни одинаково низки и расчётливо эпатажны. Это поэтический лубок, исполненный под гитару, вульгарный пересказ сюжетов и биографий, где всё приземляется и сводится с пьедестала. Это мгновения низкого торжества, какой-то уж совсем мелкой радости. Практически все песни вымучены – видно, что дарование иссякает, и в поисках ярких строк автор опускается до пошлятины.
Вот эти яркие строки, парящие над потоком очевидной банальности:

«Был Ларошфуко не воин,
Был он дипломат – орёл,
Либерально был настроен,
В бардаках всю жизнь провёл…

Под конец он стал известен,
Весь Париж держал в руке,
И погиб как рыцарь чести
С пере*ба, в бардаке».

В исполнении человека почтенного, который во времена «перестройки» дождался славы и собрал, наконец, полный зал, такая лирика звучит дико. Голос пожилого интеллигента абсолютно дисгармонирует с содержанием чисто очернительских шлягеров, и возникает неприятное чувство. Кажется, что поёт гадкий дедушка.
Кто-то скажет, что эти песни породил весёлый нрав автора. Но их явно породило другое – тщедушное «я», рвущееся к признанию и выбравшее приём, которым достичь этого легче всего.
Охрименко прожил долгую жизнь. Причём прожил её раздвоено: днём служа в советской газете и соответствуя, а вечером – осторожно выпадая из рамок. У него нет практически ничего, за что можно было бы поплатиться – сесть или оказаться на улице. Это такая особая революционность, за которую не наказывают. Есть бойкий стишок про Сталина, но он был надёжно спрятан от чужих глаз, и вынырнул очень вовремя. Вся остальная лирика не касается власти, и поэтому «за рупь за двадцать» автора не возьмёшь. За что наказывать? За вульгарность? За стрельбу по культурным символам? Нету такой статьи.
В отличие от Вийона, своего очевидного вдохновителя, Охрименко не сгорел во грехе, а оказался умерен. Его личная война была войной против всего, что находится выше. Идя в атаку на памятники, он ни разу не предъявил собственные символы веры. Похоже, что их попросту не было, и именно это порождало его раздражение.
На склоне лет Охрименко сотворил краткий дразнящий цикл «Алкаши идут, алкаши». В этот период жизни он словно ищет истину на дне стакана, зная, что там её нет. Это сильная, восклицающая поэзия, поражающая своей безнадёжностью, своим гаснущим светом. Это его реквием.

«Мой прах снеся на кладбище,
Друзья надо мной провоют,
А после, зайдя в жилище,
Глотки свои промоют…

Надо считаться с фактом
И не кичиться культом –  
Сильный убит инфарктом,
Мудрый сражён инсультом.

Очень уж безобразна
Жизни и смерти драка –  
Труса сглодает язва,
Храбрый умрёт от рака.

А я вот от алкоголя,
От синего самогона...
Твоя, о Господи, воля,
Твоя святая икона!»

Логика творчества привела Охрименко к абсолютному мраку – к констатации ужаса жизни как таковой. И невозможно не видеть, что это желанный вывод. Бард просто упивается собственным отчаянием, собственным пессимизмом. Ему мила его обречённая поза. Ему сладка его песня на краю пропасти. Не будучи безбашенным маргиналом, он хорошо понимает: надежда, вера и восхождение… – всё это пресно, скучно, накладно. Это не в почёте у тонкой, понимающей публики. Это поляна, на которой пасётся официоз. У него другой путь – петляющий по обочине. У него абсолютно иная нота. На краю, со стаканом и обожжённой глоткой – только так, только рисуя себя таким, он может окончательно оттопыриться и создать то, что запомнят. Охрименко даром не нужны ни свет, ни надежда. Мрак и отчаяние, приближение к бездне, вот что творит его закатную песню.
И только под самый занавес с бардом что-то произошло. Словно взгляд в бездну потряс его душу. Неожиданно тремя грустными четверостишиями из певца вырвалось что-то подлинное. Прозвучали камерные ноты, лишённые привычного позёрства и эпатажа – ноты сочувствия и непридуманной человеческой драмы, от которой он всю жизнь бежал.

«Ещё мужчины оборачиваются,
В какую сторону не шли,
А дни летят и укорачиваются,
Как в дальнем небе журавли.

Дублёнка петухами вышита,
Копна волос, задорный взгляд,
А жизнь и прожита, и выжита,
И горько посмотреть назад.

Ещё гуляет до рассвета
И руки к чьей-то льнут груди,
Но это – просто бабье лето,
И только осень впереди».

ВАШИ ОРГАНЫ ДОСТОЙНЫ ЛУЧШЕЙ СУДЬБЫ

Это неправда, что все социальные лифты отключены, и простому человеку теперь наверх не пробиться. Сегодня у каждого гражданина России есть возможность войти в элиту. Не полностью, конечно, войти, а частями.
Допустим, у элитария почки отваливаются. Вы можете отдать ему свои, и тогда часть вас войдёт в элиту.
Возможности эти неслыханные открываются ежедневно. Элита ведь интересно живёт. Кого-то порезали, прострелили в пяти местах или переехали снегокатом. Там, наверху, всегда что-то требуется: ухо, сердце, глаз, позвоночник.
Нужно только поймать момент, и тогда ваши органы навек срастутся с VIP-туловищем. А значит, смогут посещать лучшие рестораны и магазины, рассекать на спортивных авто, балдеть в люксах для новобрачных – то есть получат то, о чём лишь мечталось. Они ведь, согласитесь, достойны лучшей доли, чем та, что вам выпала. Почему они должны болтаться вместе с вами в метро, бояться увольнения, ждать зарплаты? Почему должны страдать, разделяя ваши неудачи и горести, когда всё лучшее рядом? Они «живут однова», а года летят быстро. Им что, до старости с вами мыкаться?
Ваша печень может войти в изысканный мир и вращаться среди звёзд, модных писателей, олигархов. Она может даже оказаться за одним столом с президентом. С вашей ногой может приключиться то, что ей и не снилось. Она может открывать пинком двери кремлёвские и отрываться по полной: прыгать по столам на приёмах или полететь в космос и дёргаться в безвоздушном пространстве.
Ваши органы, если ими правильно распорядиться, могут жить ярко, с размахом. Они могут всё успеть, всё попробовать и красиво, «на золотом уколе», уйти. Или быть закатанными в асфальт, что простому смертному тоже не всегда улыбается.
В элиту можно войти по-разному: конечностями, внутренностями, даже половой принадлежностью. В неё нельзя войти лишь одним способом – головой. Вот мозги ваши в высшем свете совершенно без надобности. Какой бы здоровый образ жизни голова донора не вела – в элиту её не примут. Свой котелок, пробитый, покоцанный, чмошный, стократ важнее для элитария любого нового котелка. Он знает секрет успеха. Всё ненужное из него давно выброшено и сохранено лишь то, что обеспечивает элитарность. Заменишь голову целиком или вставишь кусочек мозга, и успеха не жди. К тебе почти наверняка вернуться стыд, память и совесть, чувство вины, меры и справедливости. В народе же головы этим забиты. Тебя ещё, не дай бог, в церковь потянет. Или – в СССР.
В котелке элитария вообще полезно порыться. Он ведь вовсе не пуст. Там не только счёт в банке и сверхтонкий презерватив. Там даже идеи встречаются. К примеру, идея «войти в Европу». Идея эта всю душу элитариям вымотала. Уже всю страну развалили. Почти все заводы по европейской указке закрыли, уменьшили численность населения, а в Европу не принимают. Сколько не насилуй Отечество, в элиту желанную не войти. И возникает одна спасительная подсказка: если полностью влезть нельзя, то возможно частями. Ну, не своими, конечно, а государственными.
Ради этого элита живёт, ради этого набирается новых сил и здоровья. И неправда, что в заботах своих элита о народе забыла. Она помнит и открывает возможности.
В принципе, в правящий класс сегодня можно попасть спонтанно. Может, вы и не хотите элитарием стать, а новые правила трансплантации органов таковы, что вас и не спросят. Просто поскользнулся, упал, потерял сознание и очнулся другим человеком.

НОВЫЙ ГЕГЕМОН

Пролетариат исчез, но место гегемона пустовало недолго. Новая сила сгрудилась и объявила о своей диктатуре – это осознавший своё могущество хам.
Скажут: хам был всегда, а в советские времена был такой хам, что мало никому не казалось. Это горькая правда, но… Советский хам был принципиально иным. В его хамстве звенело высокомерие человека труда – осознание своей правоты и величия.
Хам-пролетарий был прежде всего пролетарием. С высоты своего положения он смотрел на «культурных людей», которые в его глазах выглядели невероятно забавно. Это были странные, инопланетные существа. Они жили в своих мирах и, соприкасаясь с нашим миром, страдали. Они не могли видеть, как кто-то писает на углу. Вздрагивали от мата. Они ничего не умели: ни полку прибить, ни собрать тумбочку. Поломка унитаза, душа или дверного замка воспринималась ими как абсолютный тупик, выходом из которого может быть только самоубийство.
Пролетарий прикалывался над этим народом, оттачивая на нём свой специфический юморок. Иногда он вылавливал из уличного потока какого-нибудь «четырехглазого», сажал рядом и учил жить. Протягивал ему стакан и объяснял, что надо быть проще.
Интеллигенцию эти приколы угнетали невероятно, и она мечтала как-нибудь с ними покончить, как-то хама-пролетария усмирить – вырвать из его рук красное знамя, отменить пятилетки, разрушить классовое самосознание. Пусть поживёт без всего этого! Может, и образумится.
Хам-пролетарий не смог без этого жить. Он послал всех подальше и сгинул: просто распался на атомы. Был пролетариат, да весь вышел – умер вместе с советской промышленностью. Обратился в некое товарищество по несчастью, униженное и стыдящееся себя.
Радоваться бы людям культуры, колесом ходить. Пала диктатура постылая! Но оттянуться не довелось. Вакантное место было стремительно занято. И, представьте, не ею. Заняло его то, пред чем просвещённый слой оказался абсолютно бессилен. Пришёл подлинный, всамделишный хам. Пришёл тот, кто сидел в глубоком подполье и у кого к интеллигенции был счёт особый. Это же она гнобила его сто лет подряд: тащила к позорному столбу и давала пощёчины. Это она обзывала его «филистером» и «клопом». Это ей он обязан был тем, что не мог поднять голову и по-настоящему забуреть, а вынужден был таиться, мимикрировать, носить очки и покупать книжки.
Явился тот, кто терпеливо ждал своего часа. И вот час настал…
Настоящий хам, хам-обыватель, огляделся и увидел, что позорный столб превратился в золотой трон, а сам он больше не клоп, а правитель. Что отныне он может всё.
С интеллигенцией новый гегемон поступил просто – взял за задницу и выкинул на обочину жизни. Он сделал это практически сразу, как только пообвыкся на троне. Это был миг триумфа. Интеллигенция получила сполна за все свои нападки и утопические мечты, из-за которых и возникла эта нелепая «диктатура пролетариата».
А потом хам взялся за то, что было символом веры его врага, – за культуру. Он изгадил всё – от детских стихотворений до Большого театра. Он смешал её воды с канализационными стоками. Он отдал её на потеху утверждающим себя извращенцам.
Советское искусство хам объявил тоталитарной чумой. Он топтал его и продолжает топтать, понимая, какая от него исходит опасность. Советское искусство взываёт к истории, а если та услышит зов и вернётся, трон закачается и снова обратиться в позорный столб. Кому-то опять придётся таиться и косить под интеллигента, а этого очень не хочется. Поэтому хам раздувает огонь ненависти – орёт об «ужасном совке». Даже слово изобрёл с перепуга – «десталинизация».
Новый гегемон многое из жизни изгнал. Ему ничего оказалось не нужно: ни наука, ни культура, ни образование, ни промышленность. Ему нужны оказались только скважины, склады и супермаркеты.
Он абсолютно самодостаточен и непробиваем. В этом его сила. Если пролетарий, прикалываясь над «физиками» и «лириками», в глубине души уважал их странные устремления, то нынешний гегемон их искренне презирает. Для него наука – нечто родственное обычному ремеслу. А искусство – вид бизнеса, где правит маркетинг и люди не реализуют себя, а «раскручиваются».
У нового гегемона свой бог – комфорт, своя религия – потребление и своё отечество – брюхо. Он вездесущ: он вверху и внизу, справа и слева. Он крайне агрессивен в насаждении своих культов и правил.
Чтобы укрепить свою гегемонию, хам проводит прозелитизм: ведёт бойкую пропаганду по телевидению, в журналах и на рекламных щитах. Он знает, что делает – выводит в жизнь новые поколения, оторванные от культуры, от истории и от неба. Он хочет, чтобы общество состояло из людей со средними способностями, средним образованием, которые вечно где-то посередине. Этот тотальный средний класс должен быть глух ко всему, что не связано с напряженной жратвой.
Формировать свои легионы гегемону вполне удаётся. И не может не удаваться, потому что противостоять этому способна только интеллигенция. А где она?
Интеллигенция большей частью пошла в услужение к гегемону. Она просочилась в новую жизнь, поклявшись никогда больше не умничать, никуда не соваться и ограничиться практическим знанием. Она засучила рукава и стала демонстрировать креативность в русле необходимых задач – строчить, рисовать, снимать, издавать. С её помощью новый гегемон воплощает свои идеи.
Постепенно эта интеллигенция полюбила хама, который дал работу и объяснил, зачем жить, прогнав её извечную тоску и сомнения. Теперь она ежедневно исполняет перед ним танец страсти.
В этом широком потоке встречаются интересные личности. Это те, кто живёт двойной жизнью – надевает маску, выходя из дому, и снимает её, возвращаясь. Я знал даму, которая днём редактировала «Спид-инфо», а вечером, чтобы не одуреть, перечитывала Достоевского. И классик спас её душу.
Часть интеллигенции очевидным образом ошизела. Она стреляет в мир конспирологическими трактатами, которые крайне интересны с точки зрения медицины.
И совсем малое число интеллигентных людей (сухой остаток) ввязалось в открытую драку, ценой огромных потерь отстояв крохотные островки жизни. Сегодня это последние бастионы, последняя ступень, с которой либо вверх, либо в бездну.

ЧУБОТЕХНОЛОГИЯ

Говорят, что нанотехнология творит чудеса и все другие технологии перед ней просто меркнут. Это величайшее заблуждение. Есть технология, которая потрясает воображение гораздо больше, чем «нано». Это «чубо».

Чуботехнологию изобрели люди, отстаивающие «либеральные ценности». Долго не удавалось понять, что эти слова означают, пока не выяснилось: «либеральные ценности» – это то, что можно украсть. Заводы, фабрики, недра, объекты недвижимости – всё это было «либеральными ценностями», которые логичным образом должны были принадлежать «либералам».

С целью невиданного в истории грабежа была изобретена технология. Общество предприимчивых граждан (ОПГ) стало скупать целые отрасли государства за деньги, взятые у государства этого в долг. То есть грабёж народа был осуществлён на народные сбережения, которые именно потому и растаяли.

В девяностые годы «либеральные ценности» просто рвали из рук. Мир не уставал удивляться такому триумфу «либерализма». В Россию стало тревожно наведываться. То есть акулы могли заплывать и с помощью здешних чуботехнологов отхватывать жирные куски «ценностей», выброшенных на прилавок. А вот рыбы поменьше рисковали сами оказаться зачисленными в разряд «либеральных ценностей» со всеми вытекающими последствиями. Скольких инвесторов замочили во времена перемен – одному богу известно.

В итоге свершилось. Строго по чуботехнологии в России был построен капитализм. Вместо русского чуда состоялось русское «чубо». То есть муть беспросветная.

В годы, когда замутился капитализм, чуботехнология развивалась победно. Было приватизировано всё самое ценное с точки зрения «либералов». Никто из ретроградов к «ценностям» близко не подошёл. Их распилили люди с высоким чувством «либерализма».

Но это было вчера. А что же сегодня?

Сегодня главной «либеральной ценностью» является российский бюджет. Его пилят по отработанной технологии. Появилось «Роснано» (оно же «Росчубо»), «Сколкого» (оно же «Сколького») и прочие «нацпроекты». То есть появились поляны, где государство зарывает золотые и удивляется, что ничего не растёт. А там и не должно вырастать. Чуботехнология ведь предназначена для другого – чтобы казённые миллиарды оседали на личных счетах.

Ещё одной «либеральной ценностью» стали дети. Их по чуботехнологии стали усыновлять за рубеж. Этот бизнес вышел на второе место по доходности после наркоторговли.

Дома, где прячутся граждане, тоже не ускользнули из вида чуботехнологов. Была внедрена система выкачивания денег «управляющими компаниями», созданными местным начальством.

Сами люди тоже оказались ценны. Они ведь состоят из внутренних органов, которые хорошо продаются. Сегодня если человек попал под колёса или расшибся, ему тут же ставят диагноз «смерть мозга», после чего набрасываются на беднягу со скальпелями.

«Смерть мозга» – это такой диагноз, который, в принципе, можно ставить любому. В этом, например, убеждаешься, когда смотришь на наше правительство, втащившее страну в ВТО. Это просто потенциальные клиенты отделений трансплантологии. Их можно сдать туда скопом.

Сегодня по чуботехнологии делается всё, за что платит казна – и в зримой области, и в незримой. Реконструкция Большого театра шабашниками, строительство атомной станции там, где не осталось заводов, или продвижение на клеточный уровень – всё оборачивается позором и воровством.

Дорога, построенная по чуботехнологии, разваливается сразу после отъезда иностранных делегаций, приглашённых на «саммит». Космический челнок к Марсу лететь не желает. Он сгорает от стыда в атмосфере вместе со своими контрафактными микросхемами.

Чуботехнология торжествует. Она внедрена в выборную систему. Как ни голосуй, победят «либеральные реформаторы». Она внедрена в систему образования и стала известна, как «дебилизация». Она стала частью экономической политики государства. Это когда Россия платит за «финансовую стабильность США». Или когда бедствующим семьям не дают ни копейки, но обогащают тех, кто отнимает детей. Она стала частью политических игр, отдающих болотной вонью. Это когда психически больную власть пытаются сменить не на здоровую, а на импортную. И в обмен на это узаконить украденное. Она возбуждает так называемую «элиту». Сегодня по чуботехнологии готовится приватизация №2. Невидимая рука рынка скоро свиснет последнее.

Чуботехнология тащит нас в феодализм или куда подальше. В мире создаётся техника пятого поколения. А что у нас есть пятого поколения? Наверное, только валенки, которые пятое поколение носит.

Не зря иностранный журналист назвал отца этой технологии самым презираемым человеком в России. Как Ксения Собчак стала символом прорвы, так Анатолий Чубайс стал символом распила и саботажа. Тип этот, судя по всему, войдёт в историю как приставка. От него останется слог и порождаемое им отвращение.

Мы помним, как Чубайс принёс Путину лампочку, и оба по этому поводу ликовали. Большевики за двадцать лет создали единую энергосистему, а «либералы» за тот же срок – лампочку. Кто-то, помню, спросил: «Ну и сколько под этой лампочкой распилили?».

Чубайс иногда ставит власти России в неудобное положение. По справедливости его нужно четвертовать. Но отдавая на суд Чубайса, ты автоматически открываешь Нюрнберг-2. Всё «либеральное» ОПГ должно сесть рядом и быть казнённым за преступления против человечности. Разница между фашизмом и «либерализмом» оказалась невелика. Одна «сила тёмная» устроила русский погром и отняла миллионы жизней, и другая сделала то же самое.

Поэтому власти Чубайса хранят. Он жив, а значит, они живы, и можно ещё поживиться.


Новости
13.12.2017

Творческий вечер Юрия Ряшенцева

В воскресенье 17 декабря в 17.00 в Москве, в Центральном Доме литераторов
11.12.2017

Умер Сергей Есин

Он не дожил недели до своего 82-летия
09.12.2017

Не стало Леонида Броневого

Народный артист СССР умер 9 декабря в возрасте 88 лет
09.12.2017

Мелодия грозы

22 декабря в Большом зале ЦДЛ состоится большой концерт композитора, певца и актёра Николая Романова

Все новости

Книга недели
Россия–Индия: книга сенсаций

Россия–Индия: книга сенсаций

Валентин Осипов. Как Россия узнавала Индию. Хроника от времён седой древности до наших дней. М.: Вече, 2017, 512 с. 1000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Воеводина Татьяна

Верую!

Оглядываюсь на прожитый год и не могу забыть историю с выступлением нашего школь...

Болдырев Юрий

По предоплате

Почему мы против «оптимизации» медицины, всяких «госуслуг» и требуем возврата к ...