Искусство звука

Химия + Музыка =

    Будучи автором гениальных музыкальных сочинений, каждое из которых занимает значительное место в истории музыки, А.П. Бородин, кроме того, был выдающимся ученым - химиком, чьи достижения сыграли важную роль в развитии химической науки, а также выдающимся педагогом и общественным деятелем.

Borodin.jpg


    Феноменальна и личность А. П. Бородина. Его неповторимо яркая человеческая индивидуальность раскрывалась в самых различных своих проявлениях – в педагогической, в научно-исследовательской, общественной, творческой деятельности. И несмотря на такое многообразие различных сфер этой деятельности, поражает цельность его личности, «у которой никаких деланных принципов не было, - отмечал его ученик, а затем ученый-химик А.П. Дианин, - все поступки вытекали прямо из его богато одарённой натуры». Музыкальный критик Н.Д. Кашкин вспоминал о композиторе так: «Бородин располагал к себе всех, кому приходилось с ним встречаться». Чайковский после смерти Бородина писал Стасову: «Покойный оставил во мне самое симпатичное воспоминание. Мне чрезвычайно по душе была его мягкая, утонченная, изящная натура». По словам современников, композитора особенно отличала «удивительная доброта, отзывчивость, сочетавшаяся с непринуждённым остроумием, искренностью и прямотой».

    Известной стала и рассеянность Бородина, о которой складывались легенды, и которая объяснялась его постоянной занятостью и необходимостью делать множество дел одновременно, и при этом ещё сочинять музыку. В своих воспоминаниях Александра Орлова пишет, что композитор «то во время проверки документов на границе забыл имя своей жены; то отправил самому себе письмо в другой город; то, просидев со своими гостями весь вечер, начал прощаться, намереваясь уйти домой. Брат моей бабушки, учившийся у Бородина в Медико-хирургической академии, рассказывал мне, что однажды Бородин пришел на лекцию в кальсонах, забыв надеть брюки».

    Н.А. Римский-Корсаков оставил в своих воспоминаниях картины из  повседневной жизни Бородина: «…Не считая воспитанниц, которые у них в доме не переводились, квартира их часто служила пристанищем и местом ночлега для разных родственников, бедных или проезжих, которые заболевали в ней и даже сходили с ума, и Бородин возился с ними, лечил, отвозил в больницы, навещал их там. В четырёх комнатах его квартиры часто ночевало по нескольку таких посторонних лиц, так что спали на диванах и на полу. Часто оказывалось, что играть на фортепиано нельзя, потому что в соседней комнате кто-нибудь спит. За обеденным столом у них царствовала тоже великая неурядица. Несколько поселившихся в квартире котов разгуливали по обеденному столу, залезали мордами в тарелки или без церемонии вскакивали сидящим на спину. Коты эти пользовались покровительством Екатерины Сергеевны, рассказывались их разные биографические подробности. Один кот назывался «Рыболов», потому что зимою ухитрялся ловить лапой мелкую рыбку в проруби; другой кот назывался «Длинненький» - этот имел обыкновение приносить в квартиру Бородиных бездомных котят, которых он где-то отыскивал и которым Бородины давали приют и пристраивали к месту. Сидишь, бывало, у них за чайным столом, кот идёт по столу и лезет в тарелку; прогонишь его, а Екатерина Сергеевна непременно заступится за него и расскажет что-нибудь из биографии. Смотришь – другой кот вспрыгнул уже Александру Порфирьевичу на шею и, разлегшись на ней, немилосердно её греет. «Послушайте, милостивый государь, это уже из рук вон!» - говорит Бородин, но не шевелится, и кот благодушествует у него на шее…»

    Особенно удручала композитора болезнь жены, из-за которой она не могла жить в Петербурге и полгода обычно проводила у родителей в Москве или Подмосковье. Да и приезды её в Петербург отнюдь не облегчали жизнь Бородина. Римский-Корсаков так вспоминает об этом: «Екатерина Сергеевна продолжала хворать астмами, проводя бессонные ночи и вставая в 11 или 12 часов дня. Александр Порфирьевич возился с нею по ночам, вставал рано, недосыпал».

    Александр Порфирьевич Бородин был очень добрым и отзывчивым человеком, он не жалел времени, сил и средств, если нужно было помочь кому-либо из друзей, учеников или даже посторонних людей. Немалую часть своего жалованья Бородин тратил на помощь родственникам, нуждающимся студентам, на содержание воспитанниц (своих детей у Бородиных не было), на приобретение различных, всегда недостающих в лаборатории препаратов (однажды Бородин за неимением в лаборатории необходимой для опытов азотно-серебряной соли принёс своё столовое серебро), на содержание за свой счёт ассистента и служителя в лаборатории.

    Несмотря на все эти трудности вклад Бородина в отечественную науку и культуру огромен. В.В. Стасов писал: «И всё-таки как много он сделал! Сорок две научные работы, среди которых немало выдающихся, ряд впервые полученных химических соединений, прогремевшая на весь мир опера «Князь Игорь», могучие симфонии, большое число камерно-инструментальных и фортепьянных произведений, романсы и песни, нередко на слова самого Бородина (он был и поэтом), блестящие статьи о музыке и о музыкантах – это неполный список того, что создал Бородин».

    Оба жизненных пристрастия Бородина – музыка и химия – определились уже в ранние годы. Однако выбор жизненного пути всё же определила наука. Семнадцати лет Бородин поступил в Медико-хирургическую академию. Учёба проходила успешно. Уже на третьем курсе Александр начал работать в лаборатории знаменитого профессора Н.Н. Зинина – выдающегося химика-органика, гения русской химической школы, академика и первого президента Русского физико-химического общества. В период учебы в академии для музыки оставалось все меньше времени. Однако на четвёртом курсе Бородин, параллельно с занятиями по специальности, изучал гармонию и полифонию.

    В 1856 году, в возрасте 23 лет, Бородин блестяще окончил Медико-хирургическую академию и был оставлен в ней преподавателем. Тогда же его назначили ординатором во Второй военно-сухопутный госпиталь, где он работал патологом, терапевтом и токсикологом. Во время службы в госпитале Бородин выполнил первую научную работу по химии – «Исследование химического строения гидробензамида и амарина», а спустя два года он получил степень доктора медицины, избрав тему диссертации с уклоном в область химии «Об аналогии фосфорной и мышьяковой кислоты в химических и токсикологических отношениях». Тогда же Военно-медицинский ученый совет направил Бородина в Солигалич для изучения состава минеральных вод водолечебницы, основанной купцом В.А. Кокоревым в 1841 году. Отчёт об этой работе был опубликован в 1859 году в газете «Московские ведомости» и принёс автору широкую известность.

    Всё это время Бородин не забывал и о музыке. Были созданы несколько романсов, инструментальных пьес и камерно-инструментальных ансамблей, часть из которых был издана. О поразительном факте сочетания двух начал – химии и музыки в натуре Бородина было замечено следующее: «все его грандиозные начинания в области музыки почти всегда совпадали со временем, когда он предпринимал важные работы в области химии». Историк и культуролог К. Ковалев-Случевский отмечал: «То и другое было его стихией, они сливались в его душе, где происходила бурная реакция, выделявшая огромное количество энергии, остановить которую уже никто не мог».

    В сентябре 1860 года Бородин вместе со своим учителем Н.Н. Зининым и Д.И. Менделеевым участвовали в работе знаменитого международного конгресса химиков в Карлсруэ, того самого, где впервые были даны четкие определения понятиям «атом» и «молекула».

    Именно А.П. Бородин открыл способ получения бромзамещённых жирных кислот действием брома на серебряные соли кислот, известный как реакция Бородина – Хунсдикера (реакция серебряных солей карбоновых кислот с галогенами, дающая в результате галогенозамещенные углеводороды), первым в мире (в 1862 году) получил фторорганическое соединение – фтористый бензоил, провёл исследование ацетальдегида, описал альдоль и химическую реакцию альдольной конденсации.

    В 1862 году Бородин занимает должность адъюнкт-профессора в Медико-хирургической академии. Эта служба требовала от молодого ученого много сил и времени: ежедневные лекции, устройство и оборудование новой химической лаборатории, лабораторные занятия со студентами, многочисленные заседания, научные конференции, диспуты, обсуждения диссертаций, участие в различных научных обществах… Один из учеников Бородина вспоминает: «Живя в самом здании и работая совместно со своими учениками, Александр Порфирьевич почти беспрерывно находился с ними. Работая без устали, он не знал точно отмеренного времени для работы или отдыха. Его можно было встретить в лаборатории как ранним утром, так и глубокой ночью».

    В доме коллеги и друга Бородина М.А. Боткина устраивались так называемые «субботы». «…На этих субботах, - по воспоминанию современника, - в течение тридцатилетнего их существования успел перебывать чуть не весь Петербург ученый, литературный, артистический». На одной из таких суббот и произошло событие, определившее во многом дальнейшую жизнь Бородина, – встреча с Балакиревым.

    Знакомство и дальнейшее общение с руководителем «Могучей кучки», а затем и с другими членами этого кружка утвердило в молодом ученом более серьёзное отношение к своему композиторскому дарованию.

    Супруга Бородина, Екатерина Сергеевна, вспоминала: «Александр Порфирьевич окончательно переродился музыкально, вырос на две головы, приобрёл то в высшей степени оригинально-бородинское, чему неизменно приходилось удивляться и восхищаться, слушая с этих пор его музыку». Тогда же началась работа над Первой симфонией. Один из учеников вспоминал, как «неслись по лабораторному коридору стройные и привлекательные звуки рояля из квартиры профессора». Но бывало и иначе: дома, посреди беседы с друзьями-музыкантами, он вскакивал, бежал в лабораторию, «чтобы посмотреть, не перегорело или не перекипятилось ли там что-либо… - писал Римский-Корсаков. – Затем возвращался, и мы продолжали начатую музыку или прерванный разговор». Химия и музыка безраздельно царили в его душе и властно предъявляли свои права на его внимание, время и творческую энергии. В его голове сутки напролёт секвенции соединялись с альдегидами, формулы химических соединений с новыми мелодиями. Работа над уплотнением валерианового альдегида и Первой симфонией шла параллельно.

    «И всегда-то рассеянный, - по воспоминаниям Екатерины Сергеевны, - он в такие минуты совсем улетал от земли. По десяти часов подряд, бывало, сидит он, и все уже тогда забывал; мог совсем не обедать, не спать. А когда он отрывался от такой работы, то долго ещё не мог прийти в нормальное состояние. Его тогда ни о чем нельзя было спрашивать: непременно бы ответил невпопад».

    Обстоятельность Бородина как ученого сказалась и в подходе к композиторскому творчеству. Перечень исторических источников – научных и художественно–литературных, которые он проработал, прежде чем приступить к созданию оперы «Князь Игорь», говорит о многом. Здесь и различные переводы «Слова о полку Игореве» и все фундаментальные исследования по истории России. Мало этого – Бородин изучал и подлинные русские летописи, научные исследования о половцах, русские народные песни и сказания, песни тюркских народов и многое другое. Тогда же по его просьбе известный венгерский ученый – этнограф П. Хунфальви прислал ему из Пешта нужные сведения о половцах и рекомендовал сборники песен.

    Здесь сказался весь характер Бородина, его свойство: работать не спеша и наверняка, находя для каждой мысли единственно верное и точное выражение, подчиняя фантазию художника дисциплине ученого.

    Вершиной эпического симфонизма является написанная композитором в 1876 году Вторая («Богатырская») симфония. К числу лучших камерных инструментальных произведений принадлежат Первый и Второй квартеты. Бородин – тонкий художник камерной вокальной лирики, ярким образцом которой является элегия «Для берегов отчизны дальной». Композитор первым ввёл в романс образы русского богатырского эпоса («Спящая княжна», «Песня тёмного леса»).

    Быть может, химия многое потеряла от того, что талантливый профессор, академик, член многих научных обществ отвлекался от науки для симфоний, для оперы. А музыка – от того, что композитор бросал работу над оперой для лекций и лабораторий. Но ведь и то и другое давало ему высшую радость – творить, сознавая, что всё им созданное нужно людям.

    «Сколько ему досталось даров: и могучий разум ученого, и гений композитора, и литературное дарование. Ни одного таланта он не зарыл в землю, всё развил и отдал своему народу, человечеству…» В. Стасов.

12 ноября - 185 лет со дня рождения Александра Порфирьевича Бородина

Осенняя симфония Чайковского

     Пётр Ильич предпочитал осень летнему времени и любил её почти так же, как весну. Осенью 1885 года он писал: "С наступлением настоящей хмурой и ненастной осени здоровье моё совершенно исправилось и теперь, кроме утомления от работы, никаких болезненных проявлений я не испытываю. Прихожу к заключению, что для моей натуры лето - самое неблагоприятное время года".

    В одном из писем к Н.Ф. фон Мекк в 1879 году Чайковский писал: "Любите ли Вы такие серенькие деньки, как сегодня? Я их люблю ужасно. Да и вообще начало осени по прелести можно сравнить только с весной. Мне кажется даже, что сентябрь с его нежно-меланхолической окраской природы имеет преимущественное свойство наполнять мою душу тихими и радостными ощущениями... Я просидел около часа сейчас на этом месте и испытал одну из тех чудных минут, когда всякие заботы и треволнения куда-то скрываются. Вместо них предаёшься самым разнообразным и отрывочным мыслям и фантазиям".

IMG_9010.JPG

    В другом письме: "Каждое утро я отправляюсь на далёкую прогулку, отыскиваю где-нибудь уютный уголок в лесу и бесконечно наслаждаюсь осенним воздухом, пропитанным запахом опавшей листвы, тишиной и прелестью осеннего ландшафта с его характеристическим колоритом".

    Пётр Ильич очень много гулял, он придавал большое значение ежедневным прогулкам в любую погоду. В Клину эта выработанная с годами привычка стала потребностью. "Только в одиночестве и на лоне симпатичной природы можно испытать минуты действительного счастья. Даже искусство не может дать тех моментов экстатического восторга, которые даёт природа", - писал Чайковский Надежде Филаретовне фон Мекк.

IMG_8980.JPG

    Шестая симфония Чайковского написана от первого до последнего такта в Клину. Готовясь к сочинению Шестой симфонии, Пётр Ильич писал в начале 1893 года А.И. Чайковскому: "Главное дело теперь в симфонии, а я нигде так работать, как дома, не могу."
    Гёте говорил: "Все мои произведения лишь отрывки одной большой исповеди. Чтобы понять их, надо знать их происхождение, уловить момент зачатия". Шестая симфония стала душой дома композитора в Клину, последней квартиры Чайковского, где вся обстановка, природа, окружающая дом помогают почувствовать творческую атмосферу, которая способствовала рождению великих произведений, лучше и глубже понять их эмоциональную силу.


IMG_8864.JPG

    Надпись на табличке: "Дома нет. Просят не звонить" не менялась с 7 октября 1893 года, когда П.И. Чайковский уехал из этого дома в последний раз. Пётр Ильич уехал из Клина сначала в Москву, а затем, 9 октября, в Петербург.


IMG_8860.JPG      

    16 октября в абонементном концерте Русского музыкального общества ему предстояло дирижировать концертом, в котором исполнялась Шестая симфония. Юрий Львович Давыдов, племянник П.И. Чайковского, в своих воспоминаниях рассказывает, что Пётр Ильич не пожелал раскрыть содержания программы Шестой симфонии. Сам композитор считал эту симфонию "наилучшей, в особенности наиискреннейшей" и любил её "как никогда не любил ни одно из других моих музыкальных чад". Он был "горд и счастлив сознанием того, что сделал в самом деле хорошую вещь". Вложив в свою симфонию всю силу творческих чувств и высочайшее мастерство, Пётр Ильич по окончании сочинения отмечал: "редко я писал что-нибудь с такой любовью и увлечением", с тем "горячим, мучительно сладким душевным волнением". Сочинение музыки было для Чайковского подлинным выражением жизни, которую великий композитор бесконечно любил.


IMG_8828.JPG


    В одном из писем к брату Анатолию Пётр Ильич, характеризуя отношение к жизни, пишет: "Жалеть прошедшее, надеяться на будущее, никогда не удовлетворяясь настоящим, вот в чём проходит моя жизнь". Эти слова, по убеждению Ю.Л. Давыдова, являются ключом к пониманию программы последней симфонии Чайковского.

IMG_8866.JPG

«Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространилась, чтобы увеличивалось число людей, любящих ее, находящих в ней утешение и подпору».

Пётр Ильич Чайковский

(25 апреля [7 мая] 1840, пос. Воткинск, Вятская губерния — 25 октября [6 ноября] 1893, Санкт-Петербург)
125 лет со дня смерти великого русского композитора

Все фото сделаны в Государственном музее-заповеднике П.И. Чайковского в Клину

"Музыка" Горького

Поэзия слова даёт мысль, и по ней нужно создать
образ и настроение, а музыка даёт настроение,
и по нем надобно воссоздать мысль и образ.
Н. Римский-Корсаков

 

Горький очень остро чувствовал могучую силу воздействия музыки, она всегда волновала воображение писателя. В музыке он рано ощутил ту гармоническую целостность, которую позднее искал в жизни, в искусстве - в литературе и живописи. Слова «музыка», «музыкальность» в применении к литературе означали у Горького наивысшую художественную оценку. В пору своей дружбы с Чеховым Горький писал ему о спектаклях МХТ: «Музыка, а не игра». Рассказывая Чехову о намерении написать пьесу для этого театра, Горький говорил, как хочется добиться ему истинно художественного совершенства: «Чтобы стройно и красиво было, как музыка».

    Пианист Григорий Гинзбург вспоминал о встрече с Горьким, когда он играл перед писателем в знаменитом особняке на Малой Никитской: «Я сразу понял, что сегодня он одержим музыкой, что она нужна ему в этот вечер, как глоток воды жаждущему человеку. Но, может быть, и даже наверное, музыка была для него не только наслаждением – она пробуждала в нём полёт художественной фантазии, рождала литературные образы многих его шедевров… Я начал с «Лунной сонаты» Бетховена. Иногда во время первой части мне удавалось краем глаза увидеть сосредоточенное лицо Горького. Его углублённость в музыку была столь велика, что, даже не зная, кто это, можно было сказать – это слушает человек исключительной душевной силы и воли.

800px-Portrait_of_Maxim_Gorky_sitting_in_an_armchair_wearing_a_light_shirt._(14728267252).jpg


    …Играл я невероятно много – «Аппассионату» Бетховена, «Карнавал» Шумана, Сонату b-moll, мазурки, полонезы, вальсы, баллады Шопена. Никакого чувства усталости я не ощущал. Но и Горький словно не мог насытиться. Он всё воспринимал с живейшим интересом, я бы сказал, с какой-то неутолимой жадностью». Какие мысли и образы волновали писателя?

    Музыка способна передавать тонкие, почти неуловимые движения чувств. Она рождает в воображении слушателя неожиданные связи, ассоциации. Но можно ли словами передать содержание совершенно бессловесной музыки? Великие писатели могут выразить словами почти любой психологический нюанс, любое чувство и «заразить» им читателя. Они способны и раскрыть музыку великолепным образным словом.

    У Горького есть рассказ, который так и называется – «Музыка». Действие происходит в кабинете жандармского полковника, куда молодого писателя, подозреваемого в революционной деятельности, привели на допрос. И тут он услышал звуки рояля:

    «Уходя, полковник притворил дверь неплотно, и теперь в кабинет вливается тревожными ручьями музыка, - где-то в доме играют на рояле.

Было нестерпимо скучно, музыка звала ближе к себе; я встал, подошёл к двери и выглянул в светлую, полную солнца комнату.

Музыка уводит от действительности, забыл, где нахожусь, - приподнял ковёр и очутился в небольшой гостиной. Около двери стоял высокий трельяж с цветами. Я встал между ним и драпировкой, - здесь было очень хорошо слышно, и я видел сквозь листья цветов музыкантшу: она сидела спиною ко мне, - очень тонкая, с голой шеей, в каком-то восточном халате из шёлка, пёстром и лёгком. Голова у неё была маленькая, в кудрявых, тёмных волосах. Она играла без нот, негромко, медленно, как бы вспоминая забытое. Её тонкие пальцы перебирали клавиши басов неуверенно, правая рука суетливо бегала по среднему регистру, и я долго следил за трепетом её рук, чувствуя в различности их движений что-то смятенное, робкое и печальное...»

    Между жизнью чувств и жизнью ума словно перекидывается мостик, и музыка воспринимается глубже, осмысленней, ярче. Мы проникаем в её глубины, постигаем её содержание. Писатель находит красочные, образные слова, чтобы передать свои впечатления от игры на рояле, которую он однажды в молодости услышал. Возникла, по словам Ромена Роллана, та тетива слов, которая помогла стрелам звуков проникнуть в сердце.

«А клавиши точно смеются. Сначала мелодия пьесы была неуловима; альты и тенора звучали бессвязно, тяжёлые вздохи басов говорили о чём-то настойчиво и строго, а в общем это напоминало картину осени: по скошенным лугам, по жухлой траве течёт сырой, холодный ветер, зябко трепещет лес под его натиском, роняя на землю последние золотые листья. Вдали уныло поёт колокол невидимой церкви.

Потом среди поля явился человек с открытой головою: высоко подняв руки, он бежит, гонимый ветром, как «перекати-поле», - бежит и всё оглядывается назад. Глухой, тёмный гул сопровождает его, а дали полевые становятся всё шире, всё глубже, и, умаляясь пред ними, он исчезает с земли.

Женщина перестала играть и сидит неподвижно, опустив руки, - она сидит так очень долго.

Я смотрю на неё сквозь цветы, ни о чём не думая, в груди всё ещё звучит красивое эхо; я помню только одно: не надо шевелиться.

Потом правая рука её, медленно и как бы неохотно, снова легла на клавиши, и снова меня обнимают торжественные аккорды. Я слушаю их, закрыв глаза. Мне кажется, что большая толпа людей стройно и единодушно молит кого-то, - молит со слезами гнева и отчаяния. Это очень тяжёлая, мощная пьеса, и странно, что такая маленькая женщина может так сильно играть.

И эта пьеса совершенно лишила меня сознания действительности...»

    Музыка пробуждала в Горьком глубокие эмоциональные ощущения, вызывала богатые образные ассоциации, сопоставления, внутренние видения, обнаруживавшие в нём тонкого ценителя и знатока. Б.В. Асафьев вспоминал, как после первого исполнения Рахманиновым своих прелюдий Горький говорил о присущем композитору чувстве русского пейзажа и его удивительном умении «слышать тишину».

    Рассказ «Музыка» начинается словами: «Я сижу в кабинете жандармского полковника, в маленькой комнате, сумрачной и тесной…» Но затем, откликаясь на зов музыки, молодой человек выглядывает «в светлую, полную солнца комнату». И здесь вспоминаются другие слова Горького: «…искусство действует, как солнце, оно возбуждает энергию».

    Луч этого солнца искрится и трепещет также на страницах романа Горького «Мать», когда Софья играет Ниловне и Николаю Грига:

«Она открыла ноты, несильно ударила по клавишам левой рукой. Сочно и густо запели струны. Вздохнув глубоко, к ним прилилась еще нота, богатая звуком. Из-под пальцев правой руки, светло звеня, тревожной стаей полетели странно прозрачные крики струн и закачались, забились, как испуганные птицы, на темном фоне низких нот.

Сначала мать не трогали эти звуки, в их течении она слышала только звенящий хаос. Слух ее не мог поймать мелодии в сложном трепете массы нот. Полудремотно она смотрела на Николая, сидевшего, поджав под себя ноги, в другом конце широкого дивана, разглядывала строгий профиль Софьи и голову ее, покрытую тяжелой массой золотистых волос. Луч солнца сначала тепло освещал голову и плечо Софьи, потом лег на клавиши рояля и затрепетал под пальцами женщины, обнимая их. Музыка наполняла комнату всё теснее и незаметно для матери будила ее сердце.

...

Софья бросила куда-то начатую папиросу, обернулась к матери и спросила ее:

— Вам не мешает мой шум, нет?

Мать ответила с досадой, которую не могла сдержать:

— Вы меня не спрашивайте, я ничего не понимаю. Сижу, слушаю, думаю про себя...

— Нет, — вы должны понимать! — сказала Софья. — Женщина не может не понять музыку, особенно если ей грустно...

Она сильно ударила по клавишам, и раздался громкий крик, точно кто-то услышал ужасную для себя весть, — она ударила его в сердце и вырвала этот потрясающий звук. Испуганно затрепетали молодые голоса и бросились куда-то торопливо, растерянно; снова закричал громкий, гневный голос, всё заглушая. Должно быть — случилось несчастие, но вызвало к жизни не жалобы, а гнев. Потом явился кто-то ласковый и сильный и запел простую красивую песнь, уговаривая, призывая за собой.

Сердце матери налилось желанием сказать что-то хорошее этим людям. Она улыбалась, охмеленная музыкой, чувствуя себя способной сделать что-то нужное для брата и сестры».

На высоте своего призвания. Пётр Иванович Юргенсон

    Музыкальное искусство в процессе развития прошло несколько стадий исторического формирования своих специфических свойств. Наступил момент, когда большое значение стало иметь уже не само наличие нотации, а то, что нотный текст предназначался не только для исполнения, но и для издания и стал одной из форм социального бытия произведения. Таким образом, в музыкальной культуре произведение существует словно бы в двух ипостасях, каждая из которых необходима: в виде множества реальных звучаний и в виде лежащего в их основе нотного текста, представляющего собой законченный результат творческого труда как самого композитора, так и издателя.

    Шестидесятые годы XIX века стали временем крупнейшего прогресса русской общественной и научной мысли, это было время могучего расцвета русского искусства и русской музыки в частности. Музыкальное дело в России совершило такие смелые и решительные шаги вперёд, уровень музыкального развития общества повысился настолько, что этот период явился одной из блестящих страниц истории русского искусства. В эти годы началась деятельность крупнейших отечественных музыкальных художников: Мусоргского, Римского-Корсакова, Чайковского, тогда же было положено начало серьёзной организации музыкального образования в России. В музыкальной жизни страны начались важные перемены. По инициативе братьев Антона и Николая Рубинштейнов в 1859 году создаётся русское музыкальное общество, а в 1862 году открывается Петербургская и в 1866 – Московская консерватории, дающие возможность обучаться музыкальным дарованиям и способствующие распространению здравых музыкальных принципов в обществе. Начинает свою деятельность Бесплатная музыкальная школа, основанная М.А. Балакиревым и Г.Я. Ломакиным. Инициаторы этого активного музыкального движения ставят перед собой высшие художественные цели, содействуют ознакомлению публики с величайшими произведениями европейского и отечественного музыкального искусства. Вот как описывает эти события современник и непосредственный их участник – Пётр Ильич Чайковский: «Композиторы, поощрённые возможностью исполнения своих произведений наряду с лучшими творениями западноевропейских симфонистов, получают благодетельный стимул для своей деятельности; появляются стоящие на высоте современных успехов музыки рецензенты; публика, заинтересованная оживлением музыкального дела, начинает живо сочувствовать и поддерживать это движение, - словом, закипает жизнь, и из сонного прозябания, музыка переходит в область кипучей общественной деятельности».

    В период этого бурного роста и развития музыкального творчества важным и неотложным делом явилось создание крупного музыкального издательства.

    Человеком, отдавшим всю свою жизнь музыкальному просветительству в России, заложившим лучшие традиции отечественного нотоиздательского дела стал Пётр Иванович Юргенсон – личность деятельная и предприимчивая, наделённая от природы незаурядным умом и огромной энергией. Пётр Иванович Юргенсон как никто другой чувствовал величие современного ему музыкального искусства, его грядущее бессмертие и чувство это отразилось в созданных им изданиях, запечатлевших многие бесценные страницы музыкальной жизни того времени.  

IMG_0734.JPG


    Нотопечатня Юргенсона стала лучшей в России по технической оснащённости и качеству полиграфического исполнения. 521 страница каталога содержала перечень 35 300 изданий произведений практически всех отечественных и зарубежных композиторов. В этом числе издано: 20 оркестровых партитур опер и балетов; 200 партитур оркестровых произведений, 224 партитуры для военного оркестра, 126 клавиров для пения с фортепиано, 84 — для фортепиано в 2 руки, 112 произведений камерной музыки, 1520 духовно-музыкальных сочинений, 2000 хоровых произведений, 90 школ для разных инструментов и пения, 820 томов «Дешёвого издания в томах», 150 книг по теории музыки и многое другое. Юргенсоном были изданы полные собрания сочинений Шумана, Шопена, Мендельсона, полное собрание сонат Бетховена, а также сочинения Баха, Генделя, Моцарта, Шуберта, Листа, Вагнера и многих других; из русских авторов — почти все сочинения Чайковского, Н. Рубинштейна, Аренского, Ипполитова-Иванова; а также сочинения Глинки, Даргомыжского, Балакирева, Бородина, Кюи, Мусоргского, Направника, Римского-Корсакова, А. Рубинштейна, С. Танеева, Гречанинова, Калинникова, Кастальского, Конюса, Ляпунова, Пахульского, Рахманинова, Ребикова, Скрябина и многих других.[1]

    В одном из писем издателю М.А. Балакирев писал: «…я всегда признавал за Вашей фирмой серьёзное значение и всегда ей симпатизировал… От всей души желаю Вашей фирме процветания как материального, так и нравственного, т.е. чтобы она всегда была на высоте своего призвания и служения родному искусству».

    Сын рыбака, Пётр Иванович Юргенсон проделал огромный, стремительный путь до крупнейшего музыкального издателя, одного из директоров Московского отделения Русского музыкального общества и всю свою жизнь посвятил пропаганде русской музыки, распространяя сочинения лучших русских композиторов в России и за рубежом.

    Он родился 5(17) июля 1836 года в Ревеле (ныне Таллин) в очень бедной семье. Его отец, Юхан Кирс – эстонский рыбак, «селёдочный шкипер», и мать – Аэта, датчанка по происхождению, – оба тяжёлым трудом зарабатывали на хлеб семье, состоявшей из двух дочерей и трёх сыновей. Отец принял позднее фамилию своей жены – Юргенсон. В 1850 году Юхан Кирс умер от туберкулёза и мать осталась одна с детьми на руках. Младшему, Петру, исполнилось тогда четырнадцать лет. Не окончив и второго класса уездного училища, Пётр был отправлен в Петербург. Там старший брат Иосиф, служивший в музыкальной торговле Бернарда, устраивает мальчика учеником гравёра к издателю Ф.Т. Стелловскому. Прослужив около четырёх лет сначала гравёром, а затем приказчиком в музыкальных магазинах Стелловского и Битнера, и завоевав себе репутацию энергичного и знающего работника, в 1859 году молодой Юргенсон получает приглашение занять место управляющего нотным отделом торгового дома Шильдбаха в Москве.

    Через два года Шильдбах разорился и Юргенсон остался без работы. Не находя иной перспективы, Пётр Иванович решается на смелый для него шаг – открытие собственного нотоиздательского дела. В те годы в Москве и Петербурге уже существовали музыкальные магазины, владельцы которых занимались изданием нот и музыкальных журналов. Наиболее известными были петербургские магазины К.Ф. Гольца, Н.К. Круга, М.И. Бернарда (владельца популярнейшего музыкального журнала «Нувеллист», Л.К. Снегирёва, П.И. Гурскалина («Одеон»), В.Д. Деноткина, Ф.Т. Стелловского (приложение к журналу «Пантеон», «Музыкальный и театральный вестник») и московские А.А. Каспари, А. Миллера, А. Гутхейля, торгового дома «К. Шильдбах» и другие. Большинство из них довольно быстро прекращало своё существование.[2]

    В это же время Юргенсон знакомится с известным музыкантом – пианистом и дирижёром Н.Г. Рубинштейном, который своим участием, выразившемся в редактировании и выборе произведений, иногда даже в их корректуре, а также материальной помощью, заключавшейся в предоставлении фирме заказов от Музыкального Общества, – оказал немаловажную услугу начинающему издателю и во многом способствовал процветанию его дела.

    10 августа 1861 года на углу Б. Дмитровки и Столешникова переулка в доме Засецкого, почти не имея собственных средств, но при активной поддержке и финансовой помощи Н.Г. Рубинштейна, Юргенсон открывает собственный музыкальный магазин и издательство. Одновременно он становится доверенным лицом и комиссионером Московского отделения Русского музыкального общества. [3]

C5CB0F70-0803-402D-90BE-3E77A86452BB.jpeg

Столешников переулок сегодня


    В первый год существования фирмы Юргенсон выпустил пятнадцать изданий; это были сочинения Баха, Вебера, Даргомыжского, А.Г. и Н.Г. Рубинштейнов. Они вполне определили направление дела, поставившего своей целью не исключительное стремление к выгоде, но благородное желание содействовать начавшемуся тогда распространению музыкального просвещения в России, внести сознательный и ощутимый вклад в развитие музыкального искусства.

    В 1862 году выходит в свет первое Полное собрание фортепианных сочинений Мендельсона – единственное в то время не только в России, но и за границей. Появляются многочисленные сборники романсов Булахова, Гурилёва, произведения Венявского, Гензельта, Дюбюка. В 1863 году Юргенсон выпускает сборники романсов Шуберта и Шумана под редакцией Н.Г. Рубинштейна с эквиритмическими переводами А.А. Горчаковой, А.Н. Майкова, А.Н. Плещеева, И.Ф. Тюменева.

    В 1866 году печатаются первая оркестровая партитура – «Казачок» Даргомыжского и первая книга по теории музыки – «Руководство к изучению инструментовки» бельгийского музыковеда и композитора Ф. Геварта, которую перевёл и снабдил примерами П.И. Чайковский.

    Начиная с 1862 года Юргенсон тесно связан с Московским отделением Русского музыкального общества. Здесь на протяжении более чем тридцати лет он является одним из наиболее деятельных сотрудников. С 1875 года в течение пятнадцати лет Юргенсон – член дирекции, а с 1888 года – казначей Московского отделения РМО и консерватории. Все эти годы он – неизменный поставщик нот для Русского музыкального общества. Два экземпляра каждого своего издания он бесплатно передаёт библиотеке Московской консерватории.

    Фирма Юргенсона в большом количестве выпускала педагогический репертуар, русскую и зарубежную классику, сочинения современных русских композиторов. Однако выдержать конкуренцию с другими издателями можно было, выпуская высококачественные издания при наименьших затратах. И в июне 1867 года Юргенсон получает разрешение московского генерал-губернатора на открытие «литографии и металлографии». Первоначально она помещалась в доме Ладыженского по Столешникову переулку и состояла из двух ручных литографских станков и голландера – машины для изготовления бумаги. Через год нотопечатня переезжает в дом княгини Голицыной на Б. Дмитровке. Для работы требовались опытные нотные гравёры, металлографы, которых в России в то время не было. Глава фирмы выписывает из Германии нескольких специалистов и приставляет к ним пятнадцать мальчиков-учеников. Через десять лет в печатне не осталось ни одного гравёра-иностранца.

    В связи с быстрым ростом своего музыкально-издательского дела П.И. Юргенсон в 1875 году приобретает для нотопечатни большой старинный дом по Колпачному переулку, в котором до 1873 года находился архив Министерства Иностранных дел и который в конце ХIХ – начале ХХ века становится самой крупной нотопечатней в России.

    В 1878 году Пётр Юргенсон снизил цены своих изданий более чем вдвое и произвёл этим переворот в нотной торговле по всей России.

    Он вникает во все мелочи и в издательстве, и в печатне, и в магазине; «…я не могу допустить, чтобы в моём собственном деле кто-нибудь мог знать больше, чем я сам», - считал он. Почти каждое издание проходит через его руки. Все сохранившиеся в архиве корректурные листы изданий фирмы имеют пометки, сделанные рукой Юргенсона.

    В 1873 году Юргенсон выпустил первое Полное собрание фортепианных сочинений Шопена, долгое время считавшееся лучшим в мире изданием произведений великого польского композитора. В 1881 году началась подготовка издания собрания духовных сочинений Д.С. Бортнянского в партитурах и голосах под редакцией Чайковского. К 1890 году относится следующее начинание – выпуск недорогих клавиров опер иностранных композиторов. Издание выходило тремя сериями, каждая из которых состояла из двенадцати опер. Текст печатался на языке оригинала с русским переводом.

IMG_0735.JPG Неглинная, дом 10, где в 80-е годы ХIХ века располагалась фирма П. Юргенсона


     П.И. Юргенсон всегда старался делать всё возможное, чтобы помочь начинающим композиторам и музыковедам. В 1899 году Ц.А. Кюи обратился с письмом к П.И. Юргенсону: «Многоуважаемый Пётр Иванович. Позвольте Вам представить молодого музыкального этнографа Сергея Гавриловича Рыбакова, который участвовал во многих музыкальных экспедициях, получил золотую медаль от Географического общества и т.д. Кроме того, г. Рыбаков бывший ученик нашей консерватории. У него собраны киргизские песни, …татарские и башкирские песни с его гармонизацией. Не захотите ли издать эти песни, во всяком случае представляющие значительный интерес». Пётр Иванович Юргенсон немедленно издал эти песни.[4]

    Чуткий к новому, Юргенсон охотно брался печатать произведения молодых композиторов. У него опубликовали первые опусы С. Н. Василенко, А. Т. Гречанинов, М. М. Ипполитов-Иванов, С. М. Ляпунов, Н. К. Метнер, А. Н. Скрябин, С. В. Рахманинов, А. А. Спендиаров, И. Ф. Стравинский, С. И. Танеев, Н. Н. Черепнин, С. Прокофьев и другие.

    Фирма Юргенсона принимала участие в десяти торгово-промышленных выставках в России и за рубежом. Изданиям фирмы было присуждено восемь золотых и серебряных медалей, три почётных диплома. У Юргенсона складываются прочные деловые отношения с зарубежными фирмами. Он становится торговым партнёром Г. Литольфа (Брауншвейг), Ф. Кистнера (Лейпциг) и других. Его издания продавались в Петербурге, Киеве, Варшаве, их можно было купить в музыкальных магазинах всех европейских городов, а также в Турции, Египте, США, Мексике, Аргентине, Австралии. Ежегодно за границу продавалось нот почти на 60 тысяч марок. Такой успех объяснялся не только коммерческими способностями Юргенсона, но и явился следствием роста популярности во всём мире русской музыки.

   Авторитет фирмы Юргенсона неуклонно рос. Повышалась издательская культура. Большое внимание он уделял подготовке оригинала, качеству печати. Интересно прослеживается по корректурным листам и работа над оформлением титульного листа: подбор шрифтов, расположение и соподчинение элементов. Некоторые нотные издания, напечатанные у Юргенсона, и сегодня являются образцом художественного оформления музыкальных сочинений. Уникальное юргенсовское обрамление и шрифт запоминались сразу. Он стал своего рода символом ушедшей великой музыкальной эпохи.

800px-Jurgenson-Titul.jpg

Фото из Википедии


    В 1891 году нотный магазин из дома № 10 по Неглинной улице переместился в дом № 14.

IMG_0732.JPG

При магазине в 1903 году открылась бесплатная читальня с музыкальными журналами, книгами, справочниками.

4905AEDB-5CA0-4B87-9C64-4AE815698948.jpeg

Неглинная, дом 14 сегодня


    В 1907 году, уже после смерти П.И. Юргенсона, завершился выпуск собрания сочинений М.И. Глинки, приуроченного к 50-летию со дня смерти композитора. Это издание было не только лучшим, но и самым дешевым. «Русская музыкальная газета» писала по этому поводу: «…Но и за то, что сделала теперь фирма П. Юргенсона для Глинки – и сделала так своевременно и прекрасно, - она заслуживает большой и искренней признательности публики и русского музыкального мира. Она сделала общедоступными издания произведений Глинки и издания, ценные и по внутренним качествам, и по внешности».

    Отдельная большая тема – взаимоотношения Юргенсона и Чайковского, издателя и композитора, далеко выходившие за рамки деловых, составляющие одну из интересных страниц в истории русской музыкальной культуры. Познакомились они, вероятно, в 1866 году, когда Чайковский переехал в Москву. Знакомство переросло в дружбу, продолжавшуюся до конца жизни композитора. Всеобщей любовью и уважением пользовался Чайковский и в доме своего издателя, где всегда был желанным гостем, отвечая искренней привязанностью и взрослым и детям. Память об этом сохранилась в музыкальных произведениях, посвященных П.И. Юргенсону и членам его семьи. Самому Петру Ивановичу посвящён романс на стихи А.К. Толстого «Слеза дрожит» оп. 6, № 4 (1869), его жене, Софье Ивановне, посвящён Экспромт-каприс (1884), дочери, Александре Петровне – пьеса «Резвушка» оп. 72 № 12 (1893).

    В 1867 году Юргенсон впервые выпустил Две пьесы оп. 1 Чайковского, в следующем году вышло его «Воспоминание о Гапсале» оп. 2, и почти одновременно Юргенсон приобрёл право на издание всех последующих его сочинений. Издатель, друг, доверенное лицо, Юргенсон сделал всё, что мог, чтобы поддержать огромное дарование Чайковского. Располагая официальной доверенностью композитора, он вёл все его юридические и финансовые дела: получал и высылал причитающуюся тому поспектакльную плату, оформлял счета, пересылал гонорары и корреспонденцию, в случае нужды одалживал деньги, выписывал газеты, собирал и передавал появлявшиеся в периодической печати рецензии на произведения композитора, выполнял множество разных деловых поручений композитора, предоставлял нотный материал для всех гастролей Чайковского в России и за рубежом. Нуждаясь в финансовой помощи, Пётр Ильич обращался к своему издателю за музыкальными заказами и получал их.

    Прекрасно понимая значение и ценность автографов Чайковского, Юргенсон собирал их и бережно хранил все. Он нередко “надоедал” композитору просьбами прислать ту или иную рукопись для своего “кладохранилища”. Чайковский имел обыкновение раздаривать свои рукописи знакомым и иронизировал по поводу “неоцененного счастья владеть моими подлинными каракулями”. В ответ Юргенсон убеждал его: «Я их собираю не для себя, а для потомства, для России и считаю себя как бы временным хранителем клада, дрожащим над ним, считая себя ответственным за каждый листок... У меня они в сохранности и со временем будут доступны всем интересующимся наукой или искусством». Юргенсон не только собирал у себя рукописи, которые ему так или иначе удавалось получить от Чайковского, но и старался выкупить автографы, подаренные композитором другим лицам. Тщательно систематизированные и переплетенные автографы Чайковского хранились в сейфах во втором этаже старого дома, вместе со многими манускриптами других композиторов,— так дом еще раз стал архивохранилищем, на сей раз документов по истории русской музыкальной культуры.[5] Сохранил он и свою обширную (1216 писем) переписку с Чайковским.

    Пётр Иванович Юргенсон – основной издатель сочинений Чайковского, по существу открывший миру гениального русского композитора, самоотверженный пропагандист русской музыки, выпустивший произведения более 500 авторов. Страстная любовь к музыке, как источнику красоты и радости жизни, чудодейственному средству нравственного и эстетического воспитания, стремление приобщить к музыке самые широкие круги слушателей проходит через всю жизнь этого незаурядного человека. Он ясно осознавал своё жизненное призвание, хорошо понимал общественную и культурную значимость своей издательской деятельности, чувствовал моральную ответственность за неё.

    В завещании Юргенсона, деловом документе, лирической нотой звучит его излюбленная мысль:  «…Я всей душой предавался служению этому делу, оно мне очень близко к сердцу было, не только по выгоде, но как создание моё, приносящее пользу не только мне, но и очень многим».

[1] Статья о П.И. Юргенсоне в «Русской музыкальной газете» № 15 от 11 апреля 1904 г.

[2] Масловатая Р.М. Издательство «Музыка». М.: Музыка, 1987. С. 7

[3] Там же. С. 6

[4] Белов С.В. Музыкальное издательство П.И. Юргенсона. СПб: РНБ, 2001. С. 39

[5] Чирков С.В. Служение русской музыке//У Покровских ворот. М.: Московский рабочий, 1997. С. 201

Diminuendo жизни Эдварда Грига

  «Жизнь ведёт здесь вечную борьбу со скалами и побеждает. Кто любит жизнь и иногда боится мысли, что смерть победит её, пусть приходит сюда, и среди этих камней он увидит, что значит жажда жизни».
Норвежский писатель Арне Гарборг
Григ не хотел стареть и ворчал на нелюбезность природы, которая не позволяет нам выбрать наиболее устраивающий нас род болезни и смерти. В одном из писем своему издателю он скорбно иронизирует над собой и своим старчеством (письмо от 5 сентября 1900 года): « В последнее время я настраиваюсь на философию здоровья и пытаюсь – как Вы – больше не плакаться. Как действительной музыке свойственны не только crescendo*, fortissimo**, но и diminuendo***, те же нюансы обнаруживает перед нами и жизнь. С crescendo и fortissimo мы покончили. Теперь пойдёт игра diminuendo. И некое diminuendo может даже быть красивым. Мысль о грядущем pianissimo для меня уже не столь несимпатична, но к некрасивому в diminuendo (страдание!) я питаю наибольшее почтение».
32DC3B45-1819-43AB-B7A7-E2276F1B11E3.jpeg

    Конечно, в искусстве Эдварда Грига до конца дней не иссякли ни юность, ни свежесть, они сохранялись и в его душе, светились во взгляде. Пётр Ильич Чайковский так писал о своей первой встрече с Григом: «Черты лица этого человека, наружность которого почему-то сразу привлекла мою симпатию, не имеют ничего особенно выдающегося, ибо их нельзя назвать ни красивыми, ни неправильными; зато у него необыкновенно привлекательные голубые глаза, неотразимо чарующего свойства, напоминающие взгляд невинного прелестного ребёнка». Тяжело Григу было убедить себя в неизбежности старости и конца жизни. К этой «неизбежности» он не раз возвращался в письмах и беседах. И возможно, что меланхолическое в его музыке – в музыке всё же жизнелюбивого и жизнестойкого человека – навеяно подобного рода мотивами. Таковы, например, «Тоска» - элегически скорбная импровизация из фрагмента-интонации – хандра, «смятенность души», мрачное раздумье («Tungsind», ор. 65), примыкающий к ней по настроению «меланхолический вальс» («Valse tranquillo», ор. 68); и даже в самых светлых и радостных его звуках можно уловить оттенок грусти. И всё же в лучших и тончайших григовских созданиях веет непреодолимая сила жизни, восторг перед красотой действительности: и природы, и человеческого сердца. «Сколько теплоты и страстности в его певучих фразах, сколько ключом бьющей жизни в его гармонии», - так выразил Чайковский свои впечатления от музыки Грига.

    На страницах тетрадей его «лирических высказываний» преобладает возвышенно-созерцательное настроение, часто встречаются вдумчиво-сосредоточенные остановки на мысли о прекрасном – прекрасном, несмотря на суровости природы, быта и на людские скорби; прекрасном в силу неуёмной всепобеждающей власти жизни, весны, солнечных лучей и творческой инициативности в человеке, его внутреннего побуждения, осознанного стремления и способности к преобразованию, движению.     Эдвард Григ был человеком открытым и общительным, любившим делиться своими мыслями не только в музыке. По приблизительным оценкам, он написал более 17 000 писем. Со стилистической точки зрения – это чистые шедевры. Они полны хорошим настроением и жизнерадостностью, но могут рассказать и о горе, тоске и глубокой скорби, в них всегда чувствуется душевная теплота и искренность. «Я не сказал бы, что боюсь жизни или смерти. Но есть одна вещь, которой я действительно боюсь: увидеть вдруг, что старею во взглядах; что молодёжь уходит в плавание, а курс этих рейсов мне уже непонятен. Иными словами, я боюсь, что потеряю способность чувствовать, что именно истинно и велико в том духовном авангарде, который спешит вперёд, пока мы стареем. Поэтому я чувствую инстинктивную потребность знать все оттенки того, что происходит в духовной жизни - сейчас – более, чем когда-либо… Лежать полузабытым на дороге и ждать, пока время перешагнёт через мой грешный труп, - вот, кажется мне, самая печальная судьба, которая может постигнуть человека», - пишет Григ в одном из писем.

  «В такие-то именно мгновения он вступает в настоящее душевно-чуткое общение с человечеством, верящим, что любовь, а значит и весна, и солнечные лучи (северная весна и северное, особенно желанное людскому сердцу, солнце), и призрачный свет летних ночей, и встреча с девушкой в горах (вокальный цикл – один их замечательных среди романтических циклов о странствованиях!) – во всём этом возвышающая душу и мысль радость безусловной победы жизни над смертью. Вот только горько со всем этим расставаться, когда с годами чувствуешь в себе истаивание жизненных сил! Тогда в музыке вновь пробиваются скорбно-меланхолические тона. Но и в них, как всюду у Грига, душевное тепло и улыбка, и ласковое прощанье, никогда не перерастающее в замкнуто-субъективное самоуглубление или в вопль отчаяния. Так, мыслится, можно в образном облике передать непередаваемое, то есть то, что в музыке и составляет музыку и без чего она не имела бы права стать своеобразным видом искусства, - в данном же случае передать неуловимо тонкое ощущение от слышания личного тона в даровании Грига», – писал о великом норвежском композиторе Борис Асафьев.

    В последней из десяти тетрадей «Лирических пьес», «тетради воспоминаний и прощаний с былым» (ор. 71) присутствует и повествовательно-балладное по своему тонусу элегическое раздумье «Так однажды было» («Der var engang»), и явно «дневниковый» автобиографический фрагмент, родившийся из ощущений надвинувшейся старости, - сумрачное Andante doloroso («Forbi»), и, наконец, что особенно примечательно, как из «прекрасного далеко» возникающие «Отзвуки» («Efterklang») – перефразированная ми-бемоль-мажорная ласковая «Ариетта», ор. 12, та, с которой начались серии «Лирических пьес». Сердце композитора «сдавало», уступало старости. Ариеттой – воспоминанием – он прощался со своей весной, с порой юности и молодости и ею завершил свои лирические высказывания.

«Нет, чем больше старею, тем чаще говорю самому себе: Не консервативен, не либерален, но и то и другое. Не субъективен, не объективен, а и то и другое. Не реалист, не идеалист, а и то и другое. Одна сторона должна заключать в себе другую». Эдвард Григ, норвежский композитор, музыкальный деятель, пианист, дирижёр (15 июня 1843 – 4 сентября 1907)    

_______________________
Обозначение динамических оттенков в музыке:
* crescendo - постепенно усиливая
** fortissimo - очень громко
***diminuendo - постепенно затихая

Музыка как средство воздействия на внутренний мир человека. II

Возникновение учения о музыкальном этосе: от Гомера к Пифагору и Платону (продолжение)

    Уже начиная с Пифагора (VI век до н.э.) становится очевиден разрыв эстетики с господствующим ранее мифологическим мышлением. Вместо прежнего мифологического мировоззрения, где музыка осознавалась как оргиастическое, стихийное начало и как магический, регулирующий принцип поведения, можно увидеть рационально разработанную систему моральных предписаний и начало научного подхода к катартическому, то есть очистительному воздействию музыки на человека. Архаическая музыкальная культура ещё мало выделялась из бытовой, религиозной и вообще всякой личной и общественной жизни. Она ещё мало говорила о внутреннем настроении человека и существовала только вместе со всей его жизнью. Трудовые, свадебные, похоронные, а также все религиозные песни, конечно, выражали собой некоторого рода внутреннее состояние человека, но они непосредственно были связаны с трудом, обрядами, культовыми действами и разнообразными формами быта. Коллективные и обрядовые, - они выражали скорее общественные чувства и мысли, чем чувства индивидуальные. Характеризуя развитие античного учения об этосе К. Закс пишет: "Господствовавшие ранее представления о сверхчувственном, магическом воздействии музыки сменились новыми воззрениями - о влиянии этическом. Учение о связи известного рода созвучий и соотношений тонов с космическими явлениями, с временами года и часами дня, с произрастанием растений и погодой, с мужским и женским началом, с рождением, исцелением от болезней, смертью и переселением душ и, попутно, представления о воздействии музыки на силы и деятельность природы - подверглись критической переоценке и заменены были другими воззрениями; теперь на первом месте оказалось учение о связи музыки с темпераментом и способностями человека и о влиянии её на настроение и характер, который она или ослабляет или укрепляет" [4. С. 133].

IMG_4328.JPG


    Первые упоминания о воздействии музыки на настроение человека можно встретить у Гомера. Например, он повествует о распалённом от гнева Ахилле, успокаивающем себя игрой на лире. Герой словно бы осознавал, что занятия музыкой способны преодолеть его плохое настроение:

К сеням пришед и к судам мирмидонским, находят героя:

Видят, что сердце своё услаждает он лирою звонкой,

Пышной, изящно украшенной, с серебряной накольней сверху,

Выбранной им из корыстей, как град Этионов разрушил:

Лирой он дух услаждал, воспевая славу героев.

(Илиада. IX 185 – 189, пер. Н. Гнедича)

         Ямвлих в своём трактате "О пифагорейской жизни", одном из главных источников истории раннего пифагорейства, приводит пример очищения аффектов при помощи музыки. Этот же случай упоминают Квинтилиан, Марциан Капелла и другие. Речь идёт о Пифагоре, который однажды при помощи спондеической мелодии на флейте погасил ярость одного юноши, вспыхнувшую из-за ревности. Пифагор предложил молодому человеку, который сам был флейтистом, переменить фригийскую игру (мелодию) на спондеическую, при помощи которой незамедлительно пришедший в себя юноша скромно отправился домой. Уже отсюда становится видно, что Пифагору были известны и использовались им на практике этические свойства ладов, ритмов и мелодий. Возникла целая теория, провозглашающая музыку силой, воздействующей на душу человека. Пифагорейцы также пришли к выводу, что сила воздействия музыки на человека не зависит от того, участвует он в танцах и пении сам или является зрителем (θεατής) и слушателем. Музыкальное искусство, по их мнению, в равной мере оказывает влияние и посредством действия и посредством созерцания. Более того, позицию созерцания Пифагор считал наиболее благородной, так как её придерживались не ради стремления к славе и выгоде, но исключительно ради стремления к познанию.

    У Ямвлиха также упоминается о том, что Пифагор изобрёл и начал использовать способы воспитания с помощью музыки, тех или иных мелодий и ритмов, благодаря которым, по его мнению, происходит исправление человеческих нравов и страстей и восстанавливается гармония душевных способностей в том виде, какими они были изначально. Кроме того, вся пифагорейская школа осуществляла то, что они называли "настройкой" и "музыкальным сочетанием", используя различные диатонические, хроматические и энгармонические мелодии, при помощи которых, как они считали, легко можно было обращать к противоположному состоянию настроения, возникшие в результате нарушенного эмоционального равновесия, а именно: скорбь, раздражение, ревность, страх; разнообразные вожделения, гнев, разнеженность, распущенность, горячность. Пифагору приписывалась способность исправлять каждый из этих недостатков, направляя эмоции и аффекты в благоприятное русло при помощи подходящих мелодий, словно при помощи целебных средств. Тем или иным специальным пением и мелодическими приёмами, получаемыми игрой на лире, он, по словам Ямвлиха, мог освобождать своих учеников от дневной суеты и взволнованного умственного состояния, когда они готовились вечером ко сну. А утром наоборот избавлял от сонливости, расслабленности и лености. Помимо Ямвлиха о пифагорейском музыкальном катарсисе неоднократно упоминает Плутарх. В его трактате "Об Изиде и Озирисе" также говорится о звуках лиры, которыми пифагорейцы пользовались пред сном, чтобы таким образом избавить себя от нежелательных порывов и движений души. Пифагор предпочитал именно лиру, считая звучание флейты резким, напыщенным и неблагородным. Этот факт также может указывать на существование у древних пифагорейцев довольно четкой классификации этических свойств музыкальных инструментов, имеющей, однако, давнюю традицию. Духовые инструменты и прежде всего авлос, напоминающий флейту, греки заимствовали у Востока. Только этот инструмент мог вместо разрозненных, не связанных между собой звуков воспроизвести цельную мелодию. Античные греки остро реагировали на звучание авлоса, воспринимая его как призыв к оргиям. Авлос получил главное распространение в культе Диониса, позже в драме и в танце, в то время как лира - в культе Аполлона. Лира и кифара были собственно народными греческими инструментами и были столь просты, что ими мог пользоваться каждый. Эти два музыкальных инструмента понимались греками столь различно, что не связывались в одно понятие инструментальной музыки: ещё Аристотель особо говорил о "кифаристике" и особо об "авлетике".

    Объясняли силу воздействия музыки пифагорейцы тем, что звуки родственны чувствам. Благодаря такому родству звуки выражают чувства, и наоборот, они вызывают чувства, воздействуя на душу. Звуки находят в душе отзвук, она созвучна им: происходит то, что случается с двумя стоящими рядом лирами, - если ударить по одной, другая тоже откликнется. Из всего этого пифагорейцы делали вывод: с помощью музыки можно воздействовать на душу, хорошая музыка может её улучшить, а плохая - испортить. Можно, как они полагали, вводить душу в хороший либо в дурной этос (ἦθος ).

    В этом русле и сложилось учение об этосе музыки, о её воспитательном воздействии, ставшее постоянным элементом древнегреческого понимания музыкального искусства. Многочисленные последователи этого учения делали особенный упор на том, чтобы в столь серьёзном с моральной и общественной точки зрения деле, каким является музыка, не допускалось произвола и связанного с ним риска. Пифагорейцы считали музыку исключительным искусством, не похожим на другие. Они утверждали, что музыка не является порождением человеческой мысли, а дана "от природы", что ритмы заключены в природе, а человеку свойственны от рождения - произвольно придумывать он их не может и должен только к ним приспосабливаться. Душа в силу самой своей природы высказывается с помощью музыки, музыка является естественным её выражением. Пифагорейцы говорили, что ритмы являются "портретами" психики, "знаками" или выражениями характера. Предпосылки к такому пониманию ритма можно встретить в самом раннем периоде греческой лирики – в поэзии Архилоха (VII в. до н.э.), где передана его философия жизни в следующих хореях:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой:

Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады, - твёрдо стой, не трепещи.

Победишь – своей победы напоказ не выставляй;

Победят – не огорчайся, запершись в дому, не плачь!

В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй;

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.

(Пер. В. Вересаева)

    Значение Архилоха в древнегреческой поэзии велико, он впечатляет разнообразием своих собственных поэтических ритмов, пользуется так называемым «паракаталоге» - исполнением, средним между пением и чтением, чем-то вроде мелодекламации или речитатива. Известно, что Архилох сам сочинял музыкальные произведения для флейты. Но главное – это замечательное содержание его лирики, в которой мораль предстаёт в весьма остроумной и блестящей форме, лишенная всякой скуки.

    В. Татаркевич называет целый ряд положений пифагорейской теории очищения посредством музыки (катарсиса):

1) музыка есть выражение души, её характера, настроения, этоса; 2) она есть "естественное" её выражение и в своём роде единственное; 3) хороша музыка или дурна - это зависит от того, какой характер она выражает; 4) благодаря связи души с музыкой можно посредством музыки воздействовать на душу, как улучшать, так и развращать её; 5) поэтому целью музыки является отнюдь не доставляемое ею удовольствие, но формирование характера; 6) в связи со всем этим музыка представляет собой нечто исключительное, единственное, не похожее на другие искусства.

    Эти свидетельства говорят как о практически-медицинском значении и использовании музыки, так и о музыкально-теоретических воззрениях раннего пифагорейства, которые отличались и морально-общественным, и религиозным характером. Мы видим, что прежде всего Пифагор делает акцент именно на воспитательном значении музыки, влиянии её на человеческие нравы, особенности поведения и характера; считает возможным создание определённой психологической настроенности личности и даже изменение при помощи музыки всего образа жизни.

    Пифагорейцы, одними из первых начавшие заниматься теорией музыки, больше всего повлияли на отношение к ней со стороны древних греков. Подход пифагорейцев к музыке был, во-первых, подходом математическим: на основании математико-акустических рассуждений они пришли к выводу, что гармония есть результат пропорции, числа. Плутарх формулирует это следующим образом: «Пифагор в своём рассуждении о музыке отверг показания чувств; он говорил, что ценность этого искусства надлежит постигать разумом». Во-вторых, пифагорейцы заложили основы этической теории музыки: они утверждали, что ритм и лад влияют на моральную позицию человека, воздействуют на его волю, парализуя или возбуждая её, могут ввергнуть в безумие или же, наоборот, успокоить, оказать целебный эффект.

    Для более полного и точного понимания пифагорейского учения о воздействии музыки необходимо принять во внимание следующие замечания.

    Пифагорейское учение не знает чисто эстетического ("незаинтересованного", по определению А.Ф. Лосева) катарсиса. Нет никакого намёка на то, что пифагорейцы понимали эстетическое в музыке как нечто исключительно субъективное. Ни о каком эстетическом удовольствии в древних пифагорейских учениях речь не идёт. Здесь имеет место целая система, в которую музыка входит наряду с философскими наставлениями, молитвами, постом, религиозными обрядами. Ямвлих вполне определённо указывает: "Из наук пифагорейцы более всего почитали музыку, медицину и мантику". Здесь необходимо также принять во внимание общее учение пифагорейцев о числе, прошедшее разнообразные этапы, начиная от полного отождествления всех вещей с числами и заканчивая числами, понимаемыми только как принципы вещей и их движения. "Проникнувшись математикой, они стали считать её принципы принципами всякого бытия", - говорил о них Аристотель. Особо следует отметить понимание пифагорейцами музыки как единства противоположностей. Известный последователь Пифагора Филолай (V век до н.э.) пишет: "Гармония вообще возникает из противоположностей. И пифагорейцы, которым часто следует Платон, говорят, что музыка есть гармоническое соединение противоположностей, приведение к единству многого и согласие разногласного". Для пифагорейцев именно благодаря этому единству гармония являлась чем-то положительным и прекрасным. Филолай писал: "Вещам непохожим, неродственным, разнородным необходима гармония, чтобы она поддерживала их в согласии"[5. С. 70]. Прекрасное в данном случае для пифагорейцев по всей вероятности заключалось в том, что они обнаруживали в гармонии руководящее начало, порядок – установление известных отношений тонов. Глубинный смысл этого стремления к единству в разнообразии, возможно, заключается в психофизическом требовании человеческого организма, который стремится сначала понять, уловить связь, целесообразность движения и смены тонов, после чего он уже может воспринимать и чувствовать красоту этих комбинаций. Непонятное в свою очередь в состоянии возбудить такие чувства как любопытство, удивление, ужас. Этот принцип скорее природного, естественного характера, в то время как эстетический принцип – более поздний, сформировавшийся как продукт творчества многих отдельных личностей в истории музыки на протяжении ряда веков и может зависеть от общей и музыкальной культуры отдельного человека, от эпохи, национальности и т.д. Очень хорошо это можно проследить на примере народной музыки, которая стремилась, прежде всего, к удовлетворению основного, природного, общего требования: достижения психологической ясности. И как только эта ясность была достигнута, давалась уже эстетическая оценка.

    Гармонию звуков пифагорейцы считали лишь проявлением более глубокой гармонии, выражением внутреннего порядка в самом строении вещей. Гармония для них есть не свойство отдельной вещи, но правильная система многих вещей, многих частей.

    Однако это общее музыкально-катартическое действие нельзя отождествлять и с чистой моралью. Катарсис у пифагорейцев охватывает всего человека, а не только его нравственность. Он является именно "очищением", которое заключается в просветлении внутренних основ жизни, жизненного инстинкта и носит скорее природный, естественный и внеличностный характер. Корень этого просветления в большей степени телесный, земной, а не духовный, при всей его углублённо-религиозной и философской направленности. По словам А.Ф. Лосева: "Это есть такой глубокий синтез, в котором уже нельзя отделить душу от тела, мораль от инстинкта и красоту от здоровья" [2. С. 19]. Космологизм, вечное становление, осуществляемое с помощью противоположностей и точнейшая числовая упорядоченность жизни и бытия - всё это составляет музыкальную эстетику пифагорейства.

    Психологическое, этическое, воспитательное понимание музыки получило огромное распространение среди древних греков, выйдя далеко за пределы пифагорейской школы. В Афинах самым видным защитником пифагорейской теории стал Дамон (середина V века до н. э.) — древнегреческий софист и музыкальный теоретик, советник Перикла. Дамон считался учителем Сократа. Как последовательный софист, Дамон признавал, что добродетели можно научить. Однако в отличие от других софистов главным средством достижения этой цели он считал музыку. Под влиянием идей пифагорейцев Дамон сформулировал теорию музыкального этоса, основные положения которой изложены им в речи, обращенной к членам афинского Ареопага. Согласно Дамону, музыка оказывает воздействие на нравственный характер (этос) человека, поскольку движение звуков подобно «движению чувств в душе». При этом особо подчеркивалось, что действие различных мелодий и ритмов неодинаково: «свободные и прекрасные песни и танцы порождают подобный вид души, и наоборот». Отсюда Дамон выводил социально-политическую функцию музыки: «Не бывает потрясений в стилях музыки без потрясения важнейших политических законов»[7]. Сочинения Дамона не сохранились, но их содержание отчасти известно, как, например, его послание членам Ареопага, в котором он предостерегал от нововведений в музыке и тех опасностей, которые с ними связаны. Соответствующий ритм, утверждал Дамон, свидетельствует об упорядоченной внутренней жизни и учит внутреннему порядку (εὐνομία). Пение и игра воспитывают молодёжь не только в духе отваги и умеренности, но, как утверждал Дамон, и в духе справедливости. Он полагал, что изменение музыкальных форм может повлечь за собой столь глубокие последствия, что может вызвать даже изменение государственного строя. Однако мысли об общественно-политической роли музыки скорее можно считать собственной идеей Дамона. Известно о Дамоне главным образом благодаря Платону, который разделял его взгляды и содействовал их распространению. Платон развил этическое понимание музыки, предложенное пифагорейцами, примкнув к той ветви пифагорейцев, которая занималась этическим воздействием музыки, а не одним её теоретическим исследованием. Платон также содействовал тому, что пифагорейская концепция музыки сыграла решающую роль в судьбе всего древнегреческого искусства, развивавшегося под знаком пропорции, меры и числа с одной стороны и усовершенствования, очищения души - с другой. Но особую роль она сыграла в теории музыки. Она привела к тому, что музыка стала рассматриваться в Древней Греции как искусство исключительное, не похожее на все прочие, искусство целительное, искусство, имеющее свои научные задачи, ибо оно открывает законы, управляющие всем миром, а также моральные и сотериологические и только в последнюю очередь - законы эстетические.

Фото Анастасии Колесниковой

1. Шестаков В.П. // Античная музыкальная эстетика. М., 1960, С. 5 – 11

2. Лосев А.Ф. Античная музыкальная эстетика. М.: Государственное музыкальное издательство, 1960. 330 с.

3. Риман Г. Катехизис истории музыки: История музыкальных инструментов. История звуковой системы и нотописания. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2015. 162 с.

4. Закс К. Музыкально-теоретические воззрения и инструменты древних греков // Музыкальная культура древнего мира. Ленинград, 1937. С. 133 – 155

5. Татаркевич В. Античная эстетика. М.: «Искусство», 1977. 327 с.

6. Античная литература / А.Ф. Лосев, Г.А. Сонкина, А.А. Тахо-Годи и др. М.: ЧеРо, 1997. 543 с.

7. Дамон / Э.Г. Панаиотиди // Новая философская энциклопедия. М., 2010

Музыка как средство воздействия на внутренний мир человека. I

Возникновение учения о музыкальном этосе: от Гомера к Пифагору

Музыка в практике общественной жизни древней Греции играла исключительную роль. Греки придавали музыке огромное значение, приписывая ей прежде всего общественно-воспитательные функции; медицинские - когда музыка трактовалась как средство воздействия на психическое или физиологическое состояние человека; также музыка имела большое космологическое значение - весь космос мыслился в виде определённым образом настроенного инструмента и таким образом возникла так называемая гармония сфер, учение, продержавшееся в истории эстетики не одно тысячелетие.

IMG_4359.JPG

    На музыке и музыкальном воспитании строилась вся система общественного образования древних греков.  «Хорошо воспитанный человек должен уметь прекрасно петь и танцевать, - говорил Платон, - тот, кто не упражнялся в хороводах, человек невоспитанный, а кто достаточно в них упражнялся, тот воспитан». И это не случайное утверждение. Оно полностью соответствует всей эстетической теории и художественной практике древних греков. Пифагорейцы пользовались музыкой для воспитания, изменения характеров и нравов людей и даже для лечения болезней. Исключительными социальными функциями наделялась музыка в эстетике Платона и Аристотеля. Согласно этим теориям, «всякое общественное воспитание - педагогическое, эстетическое, интеллектуальное - основывается, главным образом, на музыкальном воспитании. Вообще невозможно никакое воспитание человека без музыки» [1. С. 6]. Платон и Аристотель рассматривали музыку как важнейшее средство воздействия на нравственный мир человека, как средство исправления и воспитания характеров, создания определённой психологической настроенности личности - этоса. В соответствии с этим в античной музыкальной эстетике была разработана чёткая классификация этических свойств музыкальных ладов, ритмов, мелодий, инструментов из которых выделялись те из них, которые являлись наиболее подходящими для воспитания мужественной, благородной и героической личности. Уже в гомеровском эпосе певец выступает блюстителем нравственности:

Был же при ней песнопевец, которому царь Агамемнон,

В Трою готовяся плыть, наблюдать повелел за супругой;

(Одиссея, III 267 – 268, пер. В.А. Жуковского)

Гомер высоко ставил поэзию и высоко ставил вдохновенного поэта-певца, "подобного богам своей речью":

Также певца Демодока: дар песней приял от богов он

Дивный, чтоб всё воспевать, что в его пробуждается сердце.

(Одиссея. VIII 43 – 44, пер. В.А. Жуковского)

   Он не сомневался, что дар поэта, данный ему богами, является сверхчеловеческим: "Если бы десять имел языков и десять гортаней,  не слабеющий голос и сердце из бронзы, он не мог бы делать того, что делает, без помощи муз". Сами же греки видели в его поэзии не только искусство, но и высочайшую мудрость.

    Страбон в своей "Географии" ссылается на воззрение древних, касающееся поэзии - это словно "первая философия, которая вводит нас в жизнь с детства и, доставляя удовольствие, научает понимать характеры, страсти и действия человека". И следуя этому убеждению, жители эллинских городов воспитывали своих детей прежде всего на поэзии, не просто ради развлечения, но для формирования в них гармонично развитой личности. Так же и музыканты, обучающие петь под звуки инструментов или играть на флейте или лире считались «образователями и исправителями характеров». [2. С. 117] Подтверждение этому можно также встретить у Гомера:

Всем на обильной земле обитающим людям любезны,

Всеми высоко честимы певцы; их сама научила

Пению Муза; ей мило певцов благородное племя.

(Одиссея. VIII 479 – 481, пер. В.А. Жуковского)

Древние греки вообще часто рассматривали поэзию и музыку как одну и ту же область творчества. Это происходило по той причине, что поэзию греки понимали акустически, на слух, и занимались ею в сочетании с музыкой; как не было иной поэзии, кроме песенной, так и не было иной музыки, кроме вокальной. Поэзия, по мнению древних греков, даёт знания высшего рода: она управляет душами, воспитывает людей, может делать их лучше. Недаром знаменитый поэт Гесиод (VIII - VII вв. до н.э.) писал о вдохновляющей и преобразующей человека роли поэзии таким образом:

Если нежданное горе внезапно душой овладеет,

Если кто сохнет, печалью терзаясь, то стоит ему лишь

Песню услышать служителя Муз, песнопевца, о славных

Подвигах древних людей, о блаженных богах олимпийских,

И забывает он тотчас о горе совсем; о заботах

Больше не помнит: совсем он от дара богинь изменился.

("Теогония", 96 - 103, пер. В.В. Вересаева.)

    Музыка в древней Греции понималась преимущественно в её неразрывной связи с практикой общественной жизни и не выделялась в самостоятельный вид искусства. В то же время, греческая музыка поднялась на невиданную до тех пор высоту. Если у египтян музыка служила преимущественно для возвеличивания и украшения религиозного культа, у малоазиатских народов она содействовала возвышению и блеску роскоши дворов властителей и поручалась наёмным музыкантам, то «у греков она впервые стала свободной и доступной и в глазах народа была одним из драгоценнейших приобретений в мире духовном. И в качестве фактора, образующего ум и сердце наряду с другими искусствами и на одной ступени с философской наукой, музыка была одной из существенных принадлежностей той высокой культуры эллинского народа, которая и теперь вызывает удивление» [3. С. 21]. Однако, музыка уже становится предметом научного исследования и наряду с изучением формальной структуры анализируется характер её восприятия, даётся этическая оценка различным её элементам.

    Особенности античной музыкальной эстетики, отличающие её от современного европейского эстетического сознания заключаются в том, что для греков музыка была своего рода упражнением интеллектуальных и нравственных способностей, в то время как в наши дни музыка, как правило, представляет собой отражение внутренней психической жизни человека, изображение внутренних коллизий человеческой психики. В античности музыка не относилась исключительно к сфере эстетического сознания и не была только предметом художественного наслаждения. Кроме того, музыка имела другое общественное значение: связанная всегда со словом, она составляла часть религиозных и бытовых обрядов, использовалась в выдающихся, торжественных случаях; поэтому, не входя в ежедневный обиход, она сохраняла своё мощное, внушающее уважение и почтение влияние на массы и производила на них более сильное психологическое впечатление, чем в наше время, когда она разъединилась со словом и стала доступна для ежедневного употребления, больше частью для развлечения. Для нас парадоксальным является тот факт, что в эстетических теориях древней Греции не придавалось большого значения собственно эстетической функции музыки. И Платон и Аристотель, признавая за музыкой способность доставлять эстетическое наслаждение, вызывать эмоции, не считали эту способность главной, определяющей специфику этого вида искусства. Наоборот, считалось, что это свойство музыки могло оказывать на психику человека скорее вредное, развращающее, нежели благотворное и полезное влияние. В связи с этим возникает учение об этосе, которое характеризует и распределяет все элементы музыкального искусства соответственно назначению и характеру данной музыки, так как музыка может оказывать самое разнообразное влияние. В свою очередь именно учением об этосе объясняется то исключительное внимание, которое греки уделяли искусству музыки, а также та выдающаяся, объединяющая роль, которую музыка играла в государственной жизни и воспитательных методах эллинов.

    Одной из причин этического подхода древних греков к музыке можно считать их необычайную чувствительность по отношению к звукам вообще. Греки были тонкими ценителями музыки. А.Ф. Лосев указывает на существование до 15 различных типов мелодий, связанных с теми или другими национальными особенностями. Так, дорийская мелодия обладала торжественным, величественным характером и содержала мотивы строгие и даже мрачные. Искусству дорийцев была присуща серьёзная хоровая лирика. Напротив, эолийская мелодия отличалась более страстным характером, теплотой чувства, подвижностью, силой самоуверенности. Среднее место между ними занимала мелодия ионийская, отличавшаяся значительностью, но не специально весёлым характером, а скорее нежностью, тревожностью, тоской, томлением. Эпос и позже более личная лирика были достоянием Ионии. В ходу была также лидийская мелодия – печальная, употреблявшаяся в надгробных плачах, а также фригийская, содержавшая сильные порывы, патетическую возбуждённость, доходившую до экстаза. Наиболее острое противоречие греки обнаруживали между строгой дорийской музыкой и страстной фригийской. Они имели различное строение звукоряда, исполнялись разными инструментами и употреблялись в разных культах: дорийская – в культе Аполлона, фригийская – в культе Диониса, Кибелы[1] и мертвых. Фригийский лад назван в соответствии с именем исторической области на западе Малой Азии – Фригии, откуда вероятнее всего он и происходил. Возможно, вторжение в VIII - VII веках до н.э. в Грецию фригийской музыки вместе с известной волной дионисийской религии и явилось причиной возникновения учения об этосе. Развиваемое всё более обстоятельно, оно не только провозглашало общий тезис о воздействии музыки на характер, но и показывало различные формы этого воздействия, в особенности противопоставляя те формы, которые имеют положительное воздействие, и те, которые воздействуют отрицательно. Однако фригийский лад быстро укрепился в художественном сознании греков и эта противоположность дорийского и фригийского ладов, Аполлона и Диониса прочно войдёт в античное мироощущение и античную культуру.

[1] В древнегреческой мифологии богиня, имеющая фригийские корни. Известна также как Великая мать богов. От служителей Кибелы, исполнявших культ, требовалось полное подчинение своему божеству, доведение себя до экстатического состояния.

1. Шестаков В.П. // Античная музыкальная эстетика. М., 1960, С. 5 – 11

2. Лосев А.Ф. Античная музыкальная эстетика. М.: Государственное музыкальное издательство, 1960. 330 с.

3. Риман Г. Катехизис истории музыки: История музыкальных инструментов. История звуковой системы и нотописания. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2015. 162 с.

Фото Анастасии Колесниковой

Два полюса музыки

Тут целый мир живой, разнообразный,
Волшебных звуков и волшебных снов -
О, этот мир, так молодо-прекрасный,
Он стоит тысячи миров.
Ф. Тютчев

Содержание музыкальной культуры, как особой сферы духовной жизни общества, никак нельзя свести просто к музыке. Это не просто часть определённой целостности – культуры вообще, состоящей из ряда элементов. Музыкальная культура – это жизнь всего общества и отдельного его представителя, рассмотренная в её исторической ретроспективе сквозь призму искусства звуков. Музыкальная культура оказывается в высшей степени органично вписанной в социокультурный контекст каждой конкретной эпохи. Отличаясь удивительной чуткостью и точностью в фиксации мельчайших деталей и оттенков происходящего, музыкальная культура в конечном итоге превращается в обобщенно-художественную, звуковую картину увиденного, услышанного, прочувствованного и пережитого.

IMG-20180523-WA0000.jpg

Однако музыка - это не просто зеркало, отражающее идеи и эмоции, она обладает необычайной силой и мощными средствами воздействия на человека и его внутренний мир. Как проявляется взаимодействие музыки со слушателями, насколько далеко простираются её возможности?

Являясь одним из видов искусства, музыка решает все свойственные ему задачи: ценностные, нравственные, духовные. Музыкальная культура выполняет и важную социально-психологическую задачу, будучи направленной как на общество в целом, так и на отдельного человека, она является инструментом формирования мироощущения и мировоззрения личности. В зависимости от того, каким общественным силам служит музыкальное искусство, какие художественные тенденции развивает, оно может служить мощным гармонизирующим средством в наиболее важных точках взаимодействия человека с миром и с самим собой, или, напротив, средством, подавляющим в нем человеческое начало.

Одно из главных назначений музыки заключается в человеческом общении (коммуникативная функция). Особенность музыкального общения состоит в единении людей, сколь угодно великой численности. Через музыкальное искусство (при его восприятии и в процессе музицирования) люди во многом компенсируют дефицит общения и взаимопонимания. При этом речь идет о коммуникации особого рода, основным содержанием которой являются эмоциональный контакт и душевное сопереживание. Миллионы слушателей способны получать удовольствие от одних и тех же музыкальных произведений. Однако это свойство не является поводом для приравнивания всей музыки к массовому искусству. В то время как настоящее, подлинное искусство помогает человеку формировать и обогащать свою личность, суррогат искусства, его неполноценный, примитивный заменитель нивелирует индивидуальные, личностные черты и особенности. В первом случае музыка является основанием для общения личностей как носителей индивидуального, самобытного начала, во втором - образуется некая человекомасса,  утратившая личностные атрибуты - волю, разум и чувства, подчиняющаяся воздействию примитивных раздражителей покорно-активная толпа, возбуждённая, но послушная чужой воле, способная лишь зеркально отражать увиденное и услышанное, принимая и выдавая это отражение за самовыражение. Хотя как в первом, так и во втором случае средством объединения является музыка. Просто музыки эти очень разные.[1]

Восприятие музыкального произведения происходит по законам общения, схема функционирования которого не ограничивается двумя действующими лицами – автором и реципиентом (слушателем), но требует ещё одного - исполнителя. Важнейшей фигурой, безусловно, остаётся композитор, однако на практике существенную роль в том, состоится ли адекватное восприятие музыкального произведения, играют не только мастерство его создателя, но и профессионализм музыканта-интерпретатора, и талант слушателя. От слушателя требуется достаточно много: мобилизация интеллектуальных способностей, особого рода духовная активность, эстетическая одарённость, жизненный опыт, эмоциональная восприимчивость. Тогда музыка может стать неисчерпаемым источником смыслов – идей и чувств. «Музыка – это предельное проявление духа, утончённейшая стихия, из которой, как из невидимого ручья, черпают себе пищу потаённейшие грезы души» - писал немецкий романтик Вильгельм Генрих Ваккенродер.[2]

Навстречу опыту композитора, зафиксированному в сочинении, слушатель выдвигает свой собственный опыт, интонационный, эмоциональный, эстетический, проявляющий смысл данного произведения. Такое художественное общение позволяет людям обмениваться мыслями, даёт возможность приобщиться к историческому, национальному опыту, тем самым повышая их духовный потенциал. В музыке, как самом непосредственно-эмоциональном из искусств, благодаря силе индивидуальных ощущений и переживаний общее приобретает для слушателя повышенную личную убедительность. Связано это с тем, что музыкальное произведение всегда несёт определённую информацию, выраженную посредством звуков. Информативные возможности музыкального языка в чем-то даже превосходят словесную речь, поскольку он легче усваивается, не нуждается в переводе, эмоционально и образно насыщен. Кроме того, он содержит чисто музыкальные смыслы, объяснить которые с помощью языка слов ещё никому не удавалось.

Наряду с коммуникативной функцией музыка выполняет функцию, рассматриваемую в качестве первостепенной в эстетике - отражения действительности. Валентина Николаевна Холопова, профессор Московской консерватории, считает, что "по отношению к специфике музыки и её выразительным средствам всё многообразие отражаемого целесообразно сгруппировать вокруг трёх осей: отражение идей, отражение эмоций, отражение предметного мира".[3]

Отражение идей в европейской музыке составляет строгую закономерность: возникновению любых важнейших жанров, стилей, типов музыки предшествовали какие-либо установки идейно-теоретического характера. Примером может служить установка романтиков XIX века на раскрытие внутреннего мира человека, вызвавшая к жизни новое свойство музыки - самодовлеющую лирику, непосредственно передающую человеческие чувства.

Отражение эмоций: Гегель писал, что музыка – «искусство чувства, которое непосредственно обращается к самому чувству» и «постигает именно… внутренний смысл, абстрактное самосозерцание, приводя тем в движение средоточие внутренних изменений – сердце и душу как простой концентрированный центр всего человека».[4] Музыка обладает массой возможностей для передачи огромного разнообразия эмоциональных состояний, настроений и чувств. Это тонизирующая энергия ритма, задушевно-взволнованный характер кантилены, гармоничная стройность созвучий. С другой стороны - напряжение и неустойчивость диссонансов, какофония, дисгармония.

Обычно функции музыки связывают только с выражением эмоциональных состояний. Но это лишь поверхностный слой, являющийся следствием более глубоких социально-психологических функций. Музыка издревле была предназначена для того, чтобы выделять из контекста обыденной жизни некие особые, избранные ситуации, имеющие надбытовой смысл. Эти ситуации выводили человека за границы видимого мира и словно бы переключали в мир невидимый, но для него более значимый. Тем самым звук кодировал ситуацию как особую, исключительную. Более того, язык музыки мог создавать своё собственное, концептуальное время, заставляя человека мысленно перемещаться в область вневременных, вечных категорий. Всякий раз, говоря об эмоциональном содержании музыки, мы чувствуем некоторую недостаточность этого подхода. Ведь музыка не сводится к эмоциям, являясь чем-то большим, чем простое отражение или воплощение той или иной эмоции. Мы воспринимаем и переживаем музыку как некий сложный интеллектуальный процесс, в котором эмоции тесно переплетены с мыслительными операциями. Эмоции становятся интеллектуализированными, а мысли – эмоционально выраженными; чувственное начало достигает рациональной определённости, а рациональное начало убеждает при помощи развитой образности. Важно также подчеркнуть, что эмоция, заложенная в содержание музыкального произведения – это особая эмоция, не тождественная жизненной.[5]

Отражение предметного мира (вместе с психологическим отношением к предметам мира), кажущееся на первый взгляд вовсе не присущим музыке, тем не менее, этому искусству не чуждо. Осуществляется оно косвенно, через звуковое изображение, звуковое подражание. Трудно назвать типы предметов внешнего мира (включая флору и фауну), которые не получили бы в музыке изобразительного отражения (вместе с включенной в это отражение субъектно-эмоциональной оценкой этих предметов и явлений окружающего мира).

К отражательной природе музыкального искусства близка познавательно-просветительная функция музыки. Музыка способна к освоению тех сторон жизни, которые труднодоступны науке. Она может передавать богатое и разнообразное психологическое содержание, прежде всего эмоциональные переживания и образ мышления человека, осваивает богатство предметно-чувственного мира, раскрывает его эстетическое многообразие, способствует чувственно-образному постижению мира, помогает увидеть новое в обыденном, привычном. Познавательно-просветительная функция заключается и в том, что музыкальные произведения, подобно любому явлению культуры, могут восприниматься в качестве документов эпохи. Они могут быть познавательны в различных ракурсах - историко-фактологическом, философско-мировоззренческом, этико-эмоциональном и т.д; могут служить для передачи опыта, навыков, системы взглядов.

Одна из важнейших функций музыки - воспитательная. Музыка участвует в формировании духовного мира человека, строя его мыслей и чувств, его представлений о действительности и отношения к ней. Воспитательное действие музыки осуществляется не прямолинейно и не назойливо, не имеет ничего общего с дидактическим нравоучительством и идёт через идеал, который проявляется через положительные и отрицательные образы, путем развития в человеке чувства красоты, внушения ему определенного душевного состояния, соотносимого с теми или иными сторонами действительности. Следует также заметить, что воспитательная функция музыки осуществляется через различные жанры, как через произведения высокого искусства, так и через музыку, звучащую в быту, связанную с повседневной жизнью человека (песня). Очевидно, что музыка способна стать одним из самых эффективных средств воспитания человека, и в первую очередь детей. Причем воспитания не только эстетического, художественного, но и общегуманитарного, интеллектуального. Однако современная музыкальная ситуация не даёт поводов для надежд на широкое и достаточно эффективное применение позитивных возможностей музыки в воспитательных целях. При том что в данном случае речь даже не идёт о воспитании нравственном, а о «воспитании чувств», о формировании способности или хотя бы стремления слышать и понимать (угадывать) смыслы, научиться отличать красоту от уродства, красивость от красоты подлинной.

Очень близка к воспитательной функции внушающая, или суггестивная. Древнегреческое предание повествует: спартанцы, обессиленные долгой войной, обратились за помощью к афинянам. Те в насмешку послали им вместо подкрепления хромого музыканта Тиртея. Однако оказалось, что это и была самая действенная помощь: Тиртей своими песнями поднял боевой дух спартанцев, вдохнул в них несокрушимую отвагу и они победили врагов. Внушающая роль музыки отчетливо проявляется в маршах, призванных вселять бодрость в шагающие колонны бойцов. В период Великой Отечественной войны один из первых исполнителей Седьмой симфонии Шостаковича, Сергей Кусевицкий заметил: «Со времён Бетховена ещё не было композитора, который мог бы с такой силой внушения разговаривать с массами».[6]  

Этическое содержание музыки - важнейший вопрос, в целом обойдённый современной теорией музыки. В музыкальных шедеврах особенно выделен позитивный полюс главной этической дихотомии добро-зло, содержание и сама суть музыкального творчества выстраиваются вокруг представлений о добре, благе, утешении, счастье. Ф. Лист в книге о Ф. Шопене писал: "миссия поэтического и художественного гения в том, чтобы окружить истину сиянием красоты, пленить и увлечь ввысь воображение, красотой побудить к добру тронутое сердце..."[7]

Музыкальное искусство располагает действенными способами этического воздействия. Прежде всего, оно использует эмоциональное сопереживание. А сопереживание сродни состраданию, категории едва ли не центральной в этике. Однако порой общий смысл музыкального произведения выходит за рамки этической положительности. В нём может популяризироваться бездумный гедонизм, разнузданность и цинизм.

Ответвление этической функции составляет функция катартическая. В искусстве вообще, так же как и в музыке, эта функция имеет самостоятельный статус - понятие катарсиса обосновано теоретически и применяется практически. Катартическое начало красной нитью проходит через всю европейскую музыку - от древнегреческих пеанов и культовой монодии средневековья к творчеству Баха, к Бетховену, чьим излюбленным изречением были слова Канта "моральный закон в нас и звёздное небо над нами", к Чайковскому, к Малеру, мыслившему в унисон с Достоевским - "как могу я быть счастлив, если где-то ещё страдает другое существо?"  Вместе с тем в истории европейской музыки именно ХХ век стал наиболее антикатартическим. Музыка наполнилась силами отрицания, механицизмом, гротеском, пародийностью, физиологической чувственностью. Всё это развивалось и в русле академической музыки. Появилась и соответствующая "эстетика" исполнения.

Важнейшая, более того - родовая функция любого вида искусства, в частности музыки - эстетическая. Это направленность на формирование художественных вкусов, способностей и потребностей человека; ценностная ориентация его в окружающем мире; пробуждение творческой активности. Красивое,  прекрасное, гармоничное, соразмерное были важнейшими критериями музыкального сочинения, руководящей задачей теории музыки. ХХ век отбросил все традиции как пережитки прошлого и характерная концепция новой эпохи, на которую откликнулось музыкальное искусство, выразилась как "враждебный себе человек во враждебном себе мире". Концентрируясь в течение многих веков вокруг прекрасного как идеала, музыка по мере развития в ней реалистического метода, включала в себя всё большую панораму жизненных явлений, вплоть до самых негативных образов.

В связи с эстетической следует сказать и о гедонистической функции. Начиная со Средневековья, в силу связанности профессиональной музыки Европы с этикой Христианства, она становится культурой ограниченного гедонизма. Однако в эпоху Просвещения в музыке стали укрепляться моменты самоценного любования - красивым голосом, изысканным ритмом и т.д. В XIX веке воплощение в музыке любовных чувств привело и к передаче гедонистически-чувственных ощущений. Всё же ещё сохранялась значимость этических идеалов, присутствующих в прекрасном, но не обязательно в красивом и порицалась самоценность красивости в музыке. "Развлекать наши чувства не составляет конечной цели художественного замысла", - писал автор «Психологии искусства» Лев Выготский.[8] В наше время, когда высшим благом и смыслом жизни объявлено одно лишь удовольствие, наоборот, востребована как раз именно эта функция.

Существенный признак музыкального искусства отражается в его компенсаторной функции. Компенсаторную функцию музыки можно понимать в том смысле, что человек восполняет с ее помощью определенные недостатки своего существования. Прежде всего, можно говорить о возмещении недостатка впечатлений, переживаний. Эта функция имеет три аспекта: отвлекающий, утешающий, и способствующий духовной гармонии человека, которая даёт ему чувство уравновешенности. Если взять элементарную роль музыки - вселить в человека бодрость, уверенность, утешить его в печали, высветлить и украсить его жизнь, - то и здесь будет содержаться значительный процент компенсации отсутствия постоянного уровня такой позитивности в повседневном человеческом бытии.

Музыке с давних времён присущи так называемые прикладные или служебные функции. Одна из них - прагматическая: музыка в данном случае имеет в первую очередь не эстетическое, а жизненно-практическое значение, то есть применяется для определённых целей, например, в медицине, в дизайне. «Врождённая» склонность музыки к выполнению разнообразных прикладных задач, её способность создавать и иллюстрировать нужный эмоциональный фон, требуемое психологическое состояние, умение выполнять разнообразные служебные функции, социальные запросы, сохранялись на протяжении всей её истории и вновь расцвели пышным цветом в сравнительно недавнее время. Свою лепту внёс технический прогресс, когда основное значение стал приобретать не нотный текст, а текст звучащий, причем не столько исполняемый вживую, сколько воспроизводимый с помощью разнообразных технических устройств.[9]

Однако никакой технический прогресс не в состоянии взять на себя полноту восприятия, постижения непостижимого, каковыми и являются подлинное произведение музыкального искусства, его содержание, его смысл.

Музыке выпало на долю вместить в себя весь мир человеческого сердца, стать языком души, воплотить такую полноту личности, которая укрупняет единичное "я" до всеобщности мира. И какова музыка, волнующая нас, таковы и мы сами.

Фото Анастасии Колесниковой

[1] Акопян К.З. Мировая музыкальная культура. М.: ЭКСМО, 2012. С. 423.

[2] Вакенродер В.-Г. Фантазии об искусстве. М., 1977. С. 152 – 153.

[3] Холопова В.Н. Музыка как вид искусства: Учебное пособие. СПб.: «Лань», «Планета музыки», 2014. С. 8.

[4] Гегель Г.В.Ф. Лекции по эстетике. Часть 3. Система отдельных искусств// Гегель Г.В.Ф. Эстетика. В 4 т. Т. 3. С. 279

[5] Музыка как форма интеллектуальной деятельности/Ред.-сост. М.Г. Арановский. М.: ЛИБРОКОМ, 2014. С. 39-40

[6] Борев Ю.В. Эстетика. В 2-х т. Т. 1. Смоленск: Русич, 1997. С. 273

[7] Холопова В.Н. Музыка как вид искусства: Учебное пособие. СПб.: «Лань», «Планета музыки», 2014. С. 10 - 11

[8] Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1987. С.47

[9] Акопян К.З. Мировая музыкальная культура. М.: ЭКСМО, 2012. С. 23 – 24.

Владимир Фёдорович Одоевский

 Человек огромной эрудиции, талантливый писатель, публицист и общественный деятель, первый русский музыкальный критик, теоретик, труды которого способствовали развитию русской музыки, основоположник научного музыкознания в России, философ, один из самых просвещенных людей своего времени - князь Владимир Фёдорович Одоевский, проявил себя также как ученый-энциклопедист и просветитель, популяризатор научных знаний. Музыка была любимейшим искусством Одоевского, всегда находилась в центре его идейных помыслов, однако деятельность Одоевского-музыканта нельзя должным образом понять и оценить в отрыве от других его устремлений. Взаимопроникновение философских, общественных, эстетических, педагогических, историко-литературных и естественнонаучных интересов характерно для творчества Одоевского и отразилось в его музыкальных статьях и исследованиях.

257200478465889aeada95431e62c3cd.jpg

    Последний представитель одной из старейших ветвей рода Рюриковичей Владимир Фёдорович Одоевский родился в Москве в 1804 году. Его отец Фёдор Сергеевич происходил по прямой линии от черниговского князя Михаила Всеволодовича, казнённого по приказу Батыя в 1246 году и причисленного позже к лику святых. Фёдор Сергеевич (1771 - 1808) с 1797 года состоял директором Московского отделения государственного ассигнационного банка и умер, когда его единственному сыну не исполнилось и пяти лет. Мать Владимира Фёдоровича - Екатерина Алексеевна Филиппова происходила из крепостных. Она обладала незаурядным умом и даже пробовала свои силы в литературном творчестве.
    В 1816 году Одоевский поступил в Московский университетский благородный пансион. В этом учебном заведении в разное время получили воспитание многие выдающиеся деятели русской культуры: Жуковский, Грибоедов, Вяземский, Лермонтов. Воспитанники пансиона получали основательные и разносторонние знания, особенно в гуманитарных науках и языках (в пансионе изучались латинский, немецкий, французский, английский и итальянский языки). Наряду с курсами гражданских и военных дисциплин в пансионе большое внимание уделялось изучению искусств (музыка, рисование, живопись, танцы). С особым увлечением Одоевский изучает философию и эстетику, вопросы морали. Способность легко и быстро усваивать предмет позволяла ему свободное от занятий время посвящать чтению, музыке, литературному творчеству и переводам. Имя Одоевского появляется в московских журналах. Первым выступлением Одоевского в печати были переводы с немецкого, опубликованные в "Вестнике Европы" в 1821 году. 25 марта 1822 года в день окончания пансиона он произносит "речь о том, что все знания и науки тогда только доставляют нам истинную пользу, когда они соединены с чистою нравственностью и благочестием".
    Трудно сказать, когда впервые проявилась у Одоевского любовь к музыке. По всей вероятности, это относится к раннему детству. "Я могу припомнить своих первых учителей грамоты; но кто обучил меня нотам - положительно не знаю. С тех пор как я себя помню, я уже читал ноты", - рассказывал Одоевский А.Фету. В период обучения в Университетском благородном пансионе Одоевский проявил себя как талантливый музыкант, композитор и пианист. Там он познакомился с творчеством Иоганна Себастьяна Баха и с той поры Бах стал любимейшим его композитором. К музыкальным занятиям Одоевский относился с большим увлечением и полной серьёзностью. В пятнадцатилетнем возрасте он был уже автором квинтета для фортепиано, скрипки, альта, виолончели и контрабаса, который дважды с успехом исполнил на фортепиано в концертах воспитанников Университетского пансиона. Имеются газетные сообщения и о других выступлениях Одоевского в качестве пианиста, исполнителя рондо из первого концерта Джона Фильда, что свидетельствует о серьёзности творческих намерений и значительном уровне развития молодого музыканта. Е.В. Львова в своих "Воспоминаниях", пишущая от своего и сестриного имени, рассказывает: "Мы обе видели во Владимире какое-то чудо артиста, потому что он тогда уже играл с удивительной быстротой и беглостью на фортепиано самую трудную музыку, между прочим, Баховы фуги, сам сочинял и посвятил своего сочинения вальс сестре моей".
    Вполне возможно, что Одоевский, всегда высоко отзывавшийся об искусстве Фильда, брал у него уроки, когда прославленный пианист-педагог в 1820 году переселился из Петербурга в Москву. К Фильду восходят музыкальные родословные М.И. Глинки, А.Н. Верстовского, А.Л. Гурилева и других отечественных музыкантов. В.Ф. Ленц - музыкальный писатель, пианист, автор книги о Бетховене, свидетельствует, что Одоевский "был ученый музыкант... Бахова музыка была ему как своя. На Фильдов лад играл он превосходно, прямо читая ноты...". А Ю.К. Арнольд подтверждает, что "Глинка, князь Одоевский и Даргомыжский были хорошими пианистами..." Позже сам Одоевский признавался в письме к Глинке: "Никакая партитура меня не пугает и всякая удобно ложится под пальцы". Антон Рубинштейн даст Одоевскому характеристику музыканта, "выдающегося своими замечательными теоретическими познаниями", "он сочиняет органные фантазии, фуги, каноны и т.д., которые отвечают самым строгим требованиям искусства".
    В 1823 году Одоевский поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел. В это же время он становится одним из организаторов и председателем "Общества любомудрия"[1] - первого в России философского кружка. Среди постоянных членов этого кружка были А. И. Кошелев, Д. В. Веневитинов, И. В. и П. В. Киреевские, В. К. Кюхельбекер. Регулярно посещали заседания А. С. Хомяков и М. П. Погодин. Собрания кружка проходили в 1823—1825 годах и завершились его роспуском после восстания декабристов. В 1824 - 1825 годах Одоевский вместе с В.К. Кюхельбекером издают альманах "Мнемозина", где печатаются, кроме самих издателей, А.С.Пушкин, А.С.Грибоедов, Е.А.Баратынский, Н.М.Языков. К открывшимся после событий декабря 1825 замыслам заговорщиков, со многими из которых Одоевский был дружен или близко знаком, он отнесся с грустным пониманием и безоговорочным осуждением, хотя и был готов безропотно разделить участь друзей. Однако следственная комиссия не сочла его для этого «достаточно виновным».
    К этому же периоду относится замысел трактата "Опыт Теории Изящных Искусств, с особенным применением оной к Музыке". В разделе "Теория Изящного" Одоевский отмечает, что основание красоты следует искать "не в природе, но в духе человеческом. Лестнице различных степеней духа человеческого параллельна лестница его произведений. На каждой степени чего ищет дух человека? Видеть самого себя в своем произведении. Оттого степень красоты соответствует всегда степени духа. Возвысится или просто переменится степень человека - возвысится или переменится в нём понятие красоты".
    В 1826 году Одоевский переехал в Санкт-Петербург, где женился на Ольге Степановне, дочери гофмаршала Степана Сергеевича Ланского, и поступил на службу в Цензурный комитет Министерства внутренних дел. С юных лет принимая участие в литературно-художественной жизни Москвы, Одоевский продолжил эту деятельность и в Петербурге. Он сотрудничает в журналах "Вестник Европы", "Московский телеграф" (в качестве руководителя отдела музыкального фельетона), где освещает музыкальную жизнь Москвы и Петербурга, отстаивает творчество Верстовского и Алябьева ("Несколько слов о кантатах Верстовского", "О музыке в Москве и о московских концертах в 1825 году"), также публикуется в журналах "Сын отечества" (до 1826 года), "Московский вестник" (1827 - 1830), "Отечественные записки (совместно с Белинским, 1839 - 1848), в пушкинском "Современнике" (с конца 30-х годов) и др.
    Обладая незаурядным литературным талантом, Одоевский поднимал вопросы и анализировал проблемы музыкальной эстетики не только в критических статьях, но и в литературных новеллах, рассказах и повестях; одним из первых в русской художественной литературе он обратился к темам музыкального творчества и образам музыкантов. В своей ранней новелле "Последний квартет Бетховена" Одоевский обрисовывает "музыкальный характер" немецкого композитора: "Я холодного восторга не понимаю! Я понимаю тот восторг, когда целый мир для меня превращается в гармонию, всякое чувство, всякая мысль звучит во мне, все силы природы делаются моими орудиями, кровь моя кипит в жилах, дрожь проходит по телу и волосы на голове шевелятся..." В новелле причудливо смешаны фантастическое и действительное, исторические факты и вымысел. Впервые она была опубликована в альманахе "Северные цветы на 1831 год" и была восторженно встречена современниками. Один из бывших членов общества любомудрия И.А. Кошелев писал Одоевскому: "Пушкин весьма доволен твоим Квартетом Бетховена. Он говорит, что это не только лучшая из твоих печатных пьес, но что едва когда-либо читали на русском языке статью столь замечательную по мысли и по слогу... Он находит, что ты в этой пьесе доказал истину, весьма для России радостную; а именно, что возникают у нас писатели, которые обещают стать наряду с прочими европейцами, выражающими мысли нашего века". Через несколько лет в журнале "Московский наблюдатель" была опубликована новелла "Себастьян Бах".
    Дом Одоевского в Петербурге стал одним из культурных центров столицы. Одоевский был дружен или знаком чуть ли не со всеми петербургскими музыкантами, композиторами, писателями, учеными и другими интереснейшими людьми своей эпохи. Пушкин, Глинка, Лермонтов, Даргомыжский, Крылов, Гоголь, Жуковский, Вяземский и многие другие постоянно собирались у него. Однажды выступил даже Ференц Лист. "Все его любили, потому что такого отзывчивого благодушного человека трудно было отыскать", - пишет в своих воспоминаниях А. Панаева. На вечерах у Одоевского среди разговоров и споров на самые разные темы беседа непременно заходила о музыке: о новой опере или новом музыканте, о новой книге по музыке или новом произведении. Музицирование, беседы о музыке, конечно, многое давали участникам этих вечеров. Здесь оттачивалось критическое мастерство самого Одоевского, получали новые творческие импульсы Глинка и Даргомыжский. Один из постоянных посетителей вспоминал, как "Глинка расспрашивал Виельгорского про разрешение контрапунктных задач, Даргомыжский замышлял новую оперу и мечтал о либреттисте". "Могучая кучка", как и Русское музыкальное общество с его учебными классами, превращенными позднее в консерваторию, зародились в салонах, подобных литературно-музыкальным собраниям Одоевского. Устраиваемые им вечера представляли собой филармонию в миниатюре, где формировалось и совершенствовалось музыкальное мастерство, исполнялись лучшие музыкальные сочинения прошлого и настоящего.
    "Поэт - пророк, - пишет Одоевский, - В минуту вдохновения он постигает сигнатуру периода того времени, в котором живет он, и показывает цель, к которой должно стремиться человечество". В своём утопическом футуристическом романе «4338-й год: Петербургские письма», написанном в 1830-х годах, он первым предсказывает некоторые явления нашего века, такие как, например, появление Интернета и современных блогов, инновации в системе образования, изменения в сфере искусства, экономики и политики. В своём сочинении Одоевский описывает мир, где "между знакомыми домами устроены магнетические телеграфы, посредством которых живущие на далеком расстоянии разговаривают друг с другом". "Надобно тебе знать, что во многих домах, особенно между теми, которые имеют большие знакомства, издаются подобные газеты; ими заменяется обыкновенная переписка. Обязанность издавать такой журнал раз в неделю или ежедневно возлагается в каждом доме на столового дворецкого. Это делается очень просто: каждый раз, получив приказание от хозяев, он записывает все ему сказанное, потом в камер-обскуру снимает нужное число экземпляров и рассылает их по знакомым. В этой газете помещаются обыкновенно извещение о здоровье или болезни хозяев и другие домашние новости, потом разные мысли, замечания, небольшие изобретения, а также и приглашения; когда же бывает зов на обед, то и le menu {меню (франц.).}". В одном из писем автор рисует такую картину будущего:
«Вышедши наверх к нашему аеростату, мы увидели на ближней платформе толпу людей, которые громко кричали, махали руками и, кажется, бранились.
"Что это такое?" - спросил я у Хартина.
"О, не спрашивайте лучше,- отвечал Хартин, - эта толпа - одно из самых странных явлений нашего века. В нашем полушарии просвещение распространилось до низших степеней; оттого многие люди, которые едва годны быть простыми ремесленниками, объявляют притязание на ученость и литераторство; эти люди почти каждый день собираются у передней нашей Академии, куда, разумеется, им двери затворены, и своим криком стараются обратить внимание проходящих. Они до сих пор не могли постичь, отчего наши ученые гнушаются их сообществом, и в досаде принялись их передразнивать, завели также нечто похожее на науку и на литературу; но, чуждые благородных побуждений истинного ученого, они обратили и ту и другую в род ремесла: один лепит нелепости, другой хвалит, третий продает, кто больше продаст - тот у них и великий человек; от беспрестанных денежных сделок у них беспрестанные ссоры...»
    Подводя итог под своими литературными занятиями, Одоевский выпускает сборник философских эссе и рассказов под общим названием «Русские ночи» (1844).
    Одной из выдающихся сторон его литературной деятельности была забота о просвещении народа, в способности и добрые духовные качества которого он страстно верил. Долгие годы он состоял редактором «Сельского Обозрения», издававшегося министерством внутренних дел; вместе с А. П. Заблоцким-Десятовским, Одоевский выпустил в свет 20-тысячным тиражом книжки «Сельского чтения», где публиковались материалы о крестьянском быте и хозяйстве, сообщались сведения по всевозможным отраслям, изложенные доступным языком, со множеством пословиц и поговорок, придуманных самим автором, которыми восхищался знаток русской речи Даль. В статьях Одоевского, являвшегося перед читателем то в образе умного крестьянина Наума, то словоохотливого дяди Иринея, содержались советы по гигиене, медицине, сельскому хозяйству, сведения по физике, географии, арифметике, литературе, истории.
    В 1845 году Одоевский выступил одним из членов-учредителей Русского географического общества. В 1846 был назначен помощником директора Императорской публичной библиотеки и директором Румянцевского музея. Одоевскому принадлежит почин в устройстве детских приютов; по его инициативе основана в Петербурге больница для приходящих, получившая впоследствии наименование Максимилиановской; он же был учредителем Елисаветинской детской больницы в Петербурге и вторым председателем Крестовоздвиженской общины сестёр милосердия. В осуществлении задуманных им способов прийти на помощь страждущим и «малым сим» Одоевский встречал поддержку со стороны великой княгини Елены Павловны, к кружку которой он принадлежал. Главная его работа и заслуга в этом отношении состояла в образовании в 1846 году Общества посещения бедных в Петербурге, деятельности которого впоследствии он всячески содействовал.
    С конца 1850-х годов общественная деятельность Одоевского ещё более активизировалась. Он принимает живое участие в организации Русского музыкального общества (был его почетным членом, входил также в состав Совещательной комиссии Петербургского, затем Московского отделения РМО), Петербургской и Московской консерваторий. Был одним из инициаторов открытия бесплатного класса хорового пения при Московском отделении РМО (в 1864 году).
    В 1860-е годы, выступая против засилья итальянской оперы, Одоевский энергично борется за создание в Москве постоянного русского оперного театра. Он доказывает, какими выдающимися артистическими силами располагает русская оперная труппа, как велико число талантливых отечественных певцов, с успехом выступающих на сценах крупнейших европейских театров. Он был в числе организаторов (совместно с А.Н. Островским, Н.Г. Рубинштейном и др.) "Артистического кружка" (1865 год). Он ратует за массовое распространение и популяризацию музыкально-теоретических знаний, пишет и издаёт "Музыкальную грамоту или Основания музыки для немузыкантов" (1868, составляет методические пособия, выступает с чтением лекций, докладов, направляет деятельность собирателей русских народных песен, составителей песенных сборников, консультирует и редактирует труды историков музыки, сам сочиняет музыку, собирает и записывает народные песни, расшифровывает памятники древнерусской музыки, участвует в работе различных педагогических и учебных учреждений, комиссий. Начиная ещё с 1830-х годов пишет статьи о музыкальных терминах («вариация», «вибрация», «вводный тон» и др.) для «Энциклопедического лексикона» А. Плюшара (СПб., 1837-38 и "Энциклопедического словаря, составленного русскими учеными и литераторами" (1861). Одоевский полностью переработал и дополнил "Музыкальную терминологию" А. Гарраса (издан под названием: "Карманный музыкальный словарь. Второе издание музыкальной терминологии А. Гарраса, исправленное и умноженное", 1866. Словарь неоднократно переиздавался в редакции Одоевского до 1913 года), опубликовал письма Глинки ("Русский архив", 1869, т.2). С Одоевским советовался Разумовский при написании книги "Церковное пение в России".
    Одоевский внёс большой вклад в развитие русской музыкальной теории. Он поставил сложные вопросы мелодического, ладового и ритмического своеобразия народной песни - важнейшего источника русской классической музыки. "Отчего у каждого из нас бьётся сердце, когда мы слышим русский напев, это ещё понятно; но отчего характер русского напева мы разом, бессознательно отличаем посреди какой бы то ни было музыки и невольно говорим: здесь что-то русское? В наше время мы уже не можем довольствоваться одними предположениями; наука должна исследовать это явление, но для науки нужны надёжные материалы". "...Народные напевы суть народная святыня, к которой надлежит приступать с девственным чувством, без всякой заранее предпосланной теории, не мудрствуя лукаво, но записывая народную песнь, как она слышится в голосе и слухе народа, и затем должно будет постараться извлечь из самих напевов, как они есть, их теорию". Много Одоевский и сам занимался историей, теорией и палеографией древнерусского певческого искусства и знаменной нотации (готовил материалы к 1-му Археологическому съезду). Собрал ценную коллекцию древнерусских певческих рукописей, сборников народных песен. Он одним из первых рассматривал русскую народную песню и древнерусскую церковную музыку как явления, сложившиеся на единой мелодической и ладовой основе. В своей речи на открытии Московской консерватории 1 сентября 1866 года Одоевский призывал молодых музыкантов изучать народную музыку, "определять те внутренние законы, коими движется наше народное пение" и на этой основе содействовать "преуспеянию русской музыки как искусства и как науки".
    Владимир Одоевский много сделал для утверждения и развития в России профессионального исполнительского искусства. С исключительным вниманием следил он за творческим ростом его выдающихся мастеров. В лице Одоевского русские музыканты-исполнители неизменно встречали не только тонкого ценителя, советчика и друга, но и деятельного пропагандиста их творчества. Для каждого из них находит он особые слова поддержки и одобрения. С искренним восхищением отзывается он об А.Я. Воробьевой-Петровой, в пении которой "ни одна нота не была потеряна и всякое музыкальное движение одушевлено неподдельным чувством", о "трогательной, возвышающейся с каждым представлением" игре О.А. Петрова в роли Ивана Сусанина. Радостно приветствует он первые успехи на оперной сцене "нашей искусной и даровитой певицы" А.Д. Александровой-Кочетовой. В статьях, письмах, дневниках и других высказываниях Одоевского мы часто читаем сочувственные слова о деятельности "нашего даровитого скрипача" Н.Д. Дмитриева-Свечина, "отличного любителя и знатока музыки", пианиста и педагога Н.С. Мартынова, "одарённого глубоким музыкальным чувством отличного русского артиста" скрипача Г.Г. Григорьева, о "вокальной прелести тона" скрипача И.И. Семёнова. Многие певцы, дирижеры, музыканты-инструменталисты обязаны вниманию и поддержке Одоевского, который старался не допустить гибели "замученных равнодушием" замечательных народных талантов, "скрывающихся у нас в разных краях нашего пространного отечества".
    "Поддержать на первых порах молодого художника, которого имя может быть когда-либо заблестит в летописях русского искусства" - такова была благородная задача, вдохновлявшая Одоевского.
    Полная глубокого содержания, кипучая и разносторонняя музыкальная деятельность В.Ф. Одоевского охватывает огромный по своей протяженности и насыщенности, почти полувековой путь развития русской музыки. В 1820-х годах он сочувственно встретил произведения молодого Верстовского, а на исходе жизни приветствовал первые творческие успехи Чайковского и Римского-Корсакова. Музыкально-критическая деятельность Одоевского даёт наиболее полную и правдивую картину русской музыкальной жизни, начиная с 1820-х годов. Более чем кто-либо другой Одоевский достоин звания летописца русской музыкальной культуры этого периода. И летопись эта написана не бесстрастным наблюдателем, а активным участником и вдохновителем движения, пролагавшего пути завоеваниям отечественного музыкального искусства. Одоевский первым оценил и раскрыл историческое значение творчества Глинки. "С оперою Глинки является то, чего давно ищут и не находят в Европе, - новая стихия в искусстве, и начинается в его истории новый период: период русской музыки. Такой подвиг, скажем, положа руку на сердце, есть дело не только таланта, но гения!" - писал Одоевский в статье "Письмо к любителю музыки об опере г. Глинки: "Иван Сусанин". Его поддержкой пользовались также Алябьев, Даргомыжский, Балакирев, Серов. Одоевскому принадлежат работы о творчестве И.С. Баха, Л. Бетховена, В.А. Моцарта, Й. Гайдна, К.М. Вебера, Г. Берлиоза, Ф. Листа, Р. Вагнера, других музыкантов.
    Одоевский горячо любил музыку и с увлечением писал о ней. Мысль его была неизменно направлена на содержание произведения, его идею, которую он стремился раскрыть в живой, образной и доступной читателю форме. Он говорил: "Рассказать о картине трудно, но рассказать музыку тому, кто не слыхал её, ещё труднее". Его музыкально-критические статьи пронизывал дух глубочайшей преданности и любви к великим традициям русской культуры, он старался научить читателей правильно расценивать явления современного музыкального искусства, разбираться в их идейном и художественном содержании. Подчеркивая специфику музыки и отличие её от других искусств, в частности от литературы и живописи, Одоевский никогда не становился на точку зрения непознаваемости музыки, не признавал утверждения, что музыка есть выражение одного лишь чувства без участия мысли. Он считал, что мысль и чувство нераздельно присутствуют в творческом процессе художника: "...За поэтическим ощущением невольно тянется мысль, за чувством чувство". "Недостатком мышления искажается художественное чувство, а отсутствием художественного чувства парализуется мысль", - говорит он во фрагменте "Какая польза от музыки?". Он считал музыку особым языком для выражения идей, для выражения той неуловимой сущности, которую невозможно передать словами, "посему музыка есть высшая наука и искусство". Характер музыки имел для Одоевского большое значение: "Как бы то ни было, характер музыки не безделица; высшая её степень всегда соответствует высшему образованию человека; это один из общественных термометров".
    Вся жизнь и творческая деятельность В.Ф. Одоевского были проникнуты мыслью о высокой гражданской миссии русского литератора, его ответственности перед читателем и обществом. В 1867 году в ответ на произведение И.С. Тургенева "Довольно", он пишет: "Прочь уныние! Прочь метафизические пелёнки! Не один я в мире, и не безответен я пред моими собратиями - кто бы они ни были: друг, товарищ, любимая женщина, соплеменник, человек с другого полушария... Мысль, которую я посеял сегодня, взойдёт завтра, через год, через тысячу лет; я привёл в колебание одну струну, оно не исчезнет, но отзовётся в других струнах гармоническим гласовным отданием..." "Жить - действовать!" - часто говорил Одоевский и, непоколебимо следуя этому правилу, не покладая рук трудился на благо своей горячо любимой родины.


[1] «Любомудрие» - любовь к мудрости – дословный перевод греческого слова «философия»

"Лебединая песнь" Александра Даргомыжского

…в русском языке музы́ку я обрел.
А.С. Пушкин. Один из вариантов знаменитого «Памятника»

    Александр Сергеевич Даргомыжский - современник и друг Михаила Глинки - проложил новые пути в развитии русского музыкального искусства. Его творчество послужило своеобразным связующим звеном между пушкинской эпохой, ознаменованной началом русской музыкальной классики и реалистическим направлением в русской музыке, подготовило смелые новаторские искания молодых музыкантов "новой русской музыкальной школы", будущих членов творческой группы, известной в истории музыки под названием "Могучая кучка". С его именем связано развитие новых средств музыкальной выразительности и появление социальной проблематики в музыкальном искусстве. Будучи наследником и продолжателем традиций Глинки, утверждавшего композитора в качестве "мыслителя в области звуков", Даргомыжский продвинулся ещё глубже в психологическом выражении музыкальных характеристик персонажей, оказался гением драматического музыкального воплощения душевных переживаний, детальной живописи всех поворотов настроений героев.

204235b733adabae1a04bfa30ed5b4e1.jpg

    Творческие искания привели композитора к созданию метода интонационного реализма в оперном и камерно-вокальном жанрах музыки. Метод Даргомыжского определяет стремление отразить жизнь не в её гармонической целостности, как у Глинки, а в её противоречиях, деталях. Отсюда тяготение к углублению психологического и характерного начала, к правдивому и точному отражению внутренней жизни героев. Склоняясь в своём творчестве преимущественно к вокальным жанрам, композитор стремился к полному слиянию интонаций речи и музыки. По мнению Даргомыжского, правда достигалась в том случае, если музыка воспроизводила характерные особенности различных типов человеческой речи, следовала за речевой интонацией. Он добивался этих качеств и в исполнительстве, применял в своей педагогической практике. Не признавая внешней эффектности, Даргомыжский учил певцов умению доносить до слушателя смысл исполняемого произведения, тонкие оттенки поэтического текста. "Хочу, чтобы звук прямо выражал слово. Хочу правды...", - написал о своём творческом кредо в 1857 году композитор.
    Мелодия у Даргомыжского не такая пластически совершенная, как у Глинки, но более характерная и выразительная, особенно речитатив, который воспроизводит свойства речи отдельных людей и даже социальных типов. Наблюдательный художник, Даргомыжский чутко подмечал особенности характера человека и проявление их не только в поступках и словах, но и в манере поведения, жестах, интонациях речи. По словам Чайковского, это было "суровое отречение от красот изящной мелодичности в пользу правдивой декламации". На первый план в произведениях Даргомыжского выходит непосредственная убедительность человеческого голоса и свойственная ему выразительность. "Только изумительно тонким чутьём своей богато одарённой, весьма характерной индивидуальности, Даргомыжский достиг в некоторых сторонах оперного дела такой высоты художественного совершенства, до которой доходили только весьма немногие избранники. Известно, что сила Даргомыжского заключается в его удивительно реальном и, вместе с тем, изящно певучем речитативе, придающем его великолепной опере прелесть неподражаемой оригинальности", - писал Чайковский.
    Впервые в истории русской музыки Даргомыжский создал оперу, целиком построенную на речитативе. Это "Каменный гость" – последнее сочинение композитора. В начале 1860-х годов, вдохновлённый свежими идеями, композитор задумал написать новую оперу. Поиски сюжета привели его к третьей из "Маленьких трагедий" Пушкина. Однако после неудач, связанных с первыми двумя операми - "Эсмеральдой" и "Русалкой", композитор испытал очередной творческий кризис, и работа над оперой шла крайне медленно. В автобиографии, помещённой в газете "Музыка и театр", которая издавалась в 1867 году музыкальным критиком А.Н. Серовым, Даргомыжский писал: "...эти-то восемь лет напрасного ожидания и в самые кипучие годы жизни легли тяжелым бременем на всю мою артистическую деятельность... После всех этих, убийственных для артиста, распоряжений театральной дирекции понятно, что драматическое творчество моё охладело". Хороший знакомый Даргомыжского В.П. Энгельгардт рассказывал о том, как расстроенный композитор даже намеревался сжечь партитуры этих опер, и только отказ дирекции театра вернуть партитуры автору спас их от уничтожения. Повторная постановка оперы "Русалка", её бурный успех и горячий приём у публики, последовавшее затем возобновление постановок ранних произведений Даргомыжского - "Эсмеральды" и "Торжества Вакха" вселили в него новые силы и надежды, в частности, на продолжение работы над "Каменным гостем".
    Основной темой для пушкинского «Каменного гостя» послужила старинная легенда о севильском искателе любовных приключений, объединённая с другой легендой о повесе, пригласившем на ужин череп. Обе эти легенды соединены в первом классическом литературном произведении о Дон Жуане – в пьесе «Севильский обольститель, или Каменный гость» испанского монаха Габриэля Тельеса, публиковавшего свои сочинения под псевдонимом Тирсо де Молина. В течение ряда веков к этому сюжету обращались многие писатели и композиторы разных стран; среди них французский писатель Мольер, итальянец Гольдони, английский поэт Байрон. В русской литературе образ Дон Жуана запечатлён у Пушкина в «Каменном госте» (1830 г.) и у А.К. Толстого в драматической поэме «Дон Жуан».
    В музыке наибольшей известностью пользуется опера Моцарта «Дон Жуан», уже почти два с половиной века не сходящая с оперных сцен всего мира. Пушкинская версия мирового сюжета содержит ориентацию на два крупнейших произведения: на комедию Ж.-Б. Мольера и другой несомненный источник драмы – оперу Моцарта, указанный самим Пушкиным, взявшим из либретто оперы эпиграф к «Каменному гостю».
    К работе над оперой Даргомыжский приступил в конце 1867 года. "Забавляюсь над «Дон Жуаном» Пушкина. Пробую дело небывалое: пишу музыку на сцены "Каменного гостя" так, как они есть, не изменяя ни одного слова", - писал композитор. Ничего не меняя в гениальной "Маленькой трагедии», композитор музыкально озвучил текст, построив всё произведение на музыкальном воплощении интонаций человеческой речи. Кроме двух песен Лауры: «Оделась туманом Гренада» в ритме темпераментной хоты и пылкой серенады «Я здесь, Инезилья», отмеченных испанским колоритом, вся опера речитативна. Даргомыжский отказывается от привычных оперных форм (арий, ансамблей, хоров). Выступая основой произведения, речитатив является как главным средством характеристики персонажей, так и основой сквозного музыкального развития оперы. Однако композитор отнюдь не иллюстрировал музыкой пушкинский текст, который уже сам по себе удивительно музыкален. В самом стихе, его размере, ритме, звуковой последовательности уже есть мелодия. «Слова, уложенные в форму стиха, - писал П.И. Чайковский, - уже перестают быть просто словами: они омузыкалились». И дело композитора – «подслушать» эту скрытую в стихе музыку. Даргомыжский стремился усилить эмоциональную окраску пушкинского произведения, внести своё понимание образов драмы и происходящих в ней событий, раскрыть глубокий психологический подтекст. И речитативы Даргомыжского - вовсе не "сухие" разговорные вставки под музыку, - они наполнены жизнью, одухотворены, мелодичны. В одном из писем композитор рассказывает: "Каменный гость" обратил моё внимание ещё пять лет тому назад, когда я был совершенно здоров, и я отшатнулся перед колоссальностью этой работы. А теперь, больной, в течение двух с половиной месяцев, написал почти три четверти всей оперы. Вы поймёте, что это за труд, когда узнаете, что я пишу музыку на текст Пушкина, не изменяя и не прибавляя ни одного слова. Конечно, это произведение будет не для многих...".
    Вскоре начались репетиции: отдельные эпизоды стали исполнять под аккомпанемент рояля. Репетировали на домашних концертах у Даргомыжского вначале в отрывках, а с осени 1868 года исполнялись полностью все номера, подготовленные композитором. Ключевыми персонажами оперы являются три женских образа - Инеза, Лаура и Донна Анна, символизирующие три разные стороны любви Дон Жуана: романтическую любовь к Инезе, страсть к Лауре, возвышенное чувство к Донне Анне. Сам же главный герой впервые у Пушкина и вместе с тем у Даргомыжского, предстаёт героем трагедии, а не привычной ранее для этого образа комедии. Он ни разу не поставлен в смешное или постыдное положение – он «герой до конца». Полюбив, он теряет амплуа распутника и в художественном мире трагедии обречен на гибель.  Для каждого действующего лица Даргомыжский находит свои неповторимые выразительные музыкальные краски. Оркестровое сопровождение дополняет и более полно проявляет смысл вокальных партий. Композитор не только нашел индивидуальный музыкальный язык для каждого персонажа, но сумел средствами речитатива изобразить характерные привычки, темперамент, манеру речи действующего лица, показать внезапную смену настроений, мыслей и чувств.
    Продолжать сочинение оперы Даргомыжскому пришлось уже тяжело больным. Часто он говорил: "Если я умру, то Кюи докончит "Каменного гостя", а Римский-Корсаков его инструментирует". Однако работал он с упоением, чувствуя необыкновенный прилив творческого вдохновения. "Пишу не я, а какая-то сила, мне неведомая", - признавался он в одном из писем. Композитор скончался в январе 1869 года, успев сочинить все номера "Каменного гостя", кроме заключения 1-й картины. Согласно его желанию, опера была закончена Кюи. Он же написал вступление, заимствовав из неё тематический материал. Затем опера была оркестрована Римским-Корсаковым и 16 февраля 1872 года состоялась её премьера на сцене Мариинского театра в Петербурге под управлением Эдуарда Направника.
    Смелый опыт Даргомыжского послужил отправной точкой для дальнейшей работы композиторов над претворением речитативно-декламационной интонации - мощным средством создания реалистических музыкальных образов. Некоторые принципы оперной драматургии "Каменного гостя" нашли своё продолжение в цикле сочинений на пушкинские тексты: "Моцарт и Сальери" Римского-Корсакова, "Пир во время чумы" Кюи, "Скупой рыцарь" Рахманинова. Эту оперу сам композитор назвал своей «лебединой песнью», ставшей венцом его самобытного творчества, полного искренних порывов и стремлений. "...Никакое мастерство и никакой ум не подделаются под сердце человеческое", - был убеждён Даргомыжский. А его современник, известный критик Стасов писал о "Каменном госте" как "...о необыкновенном, выходящем из всех правил и из всех примеров сочинении", а о самом Даргомыжском - как о композиторе "...необычайной новизны и мощи, который создал в своей музыке... характеры человеческие с правдивостью и глубиной истинно шекспировской и пушкинской".
***

14 февраля исполняется 205 лет со дня рождения Александра Сергеевича Даргомыжского.

Ах, Моцарт! Когда же нам не до тебя?

Чем сердце занимаешь
Вечернею порой?..
Иль смотришь в темну даль
Задумчивой Светланой
Над шумною Невой?
Иль звучным фортепьяно
Под беглою рукой
Моцарта оживляешь?
(А.С. Пушкин. "К сестре", 1814)

    Принято считать, что Моцарт - музыкант счастья и его музыка воплощает высшую степень просветлённой и счастливой гармонии, господство уравновешенности - без преувеличений и крайностей, без острых конфликтов и разочарований. Содержание моцартовской музыки сводится к мудрой и успокаивающей улыбке солнечного гения. В какой-то мере такое суждение правомерно - всякое великое искусство призывает человека быть счастливым, помнить о неповторимости своей судьбы, верить в свою активную способность изменять себя и окружающий мир к лучшему. Подлинное произведение искусства всегда деятельно и жизненно, поскольку спроецировано на тот уровень человеческого бытия, который влечет историю вперёд, а не тянет её вспять. Музыка Моцарта  потому так совершенна, что включает в себя всё вышеперечисленное, но и говорит ещё о бесконечно многом другом. В ней заключено всё богатство жизни - от глубочайшего страдания до чистейшей радости. "Очень часто она подобна зеркалу, в котором с пугающей прямотой мы видим своё отражение", - говорил замечательный интерпретатор моцартовского творчества Николаус Арнонкур. Красота музыки Моцарта всепроникающа и всеведуща. Она никогда не воспроизводит его личные ощущения и чувства, но всегда их общечеловеческую сущность. Если и можно назвать его музыку "дневником", то он всегда поднят до уровня дневника всех. Поэтому его музыка кажется такой "лёгкой", ясной, понятной, доступной и близкой. Музыкальный гений Моцарта позволял с абсолютной естественностью, без видимых усилий превращать в музыку всё сущее. Кажется, в венах его текла сама музыка. Но действительно ли это было так легко? Если внимательно прочесть его письма, а затем погрузиться в стихию его музыки, то станет понятно, в чем заключается феномен Моцарта - этот человек обладал гениальной способностью восстанавливать в музыке гармонию жизни, которая могла теряться в самые драматические моменты, в периоды тяжелых испытаний, которую отнимали житейские проблемы и заботы. В его музыке, безусловно, сокрыты и пугающие пропасти одиночества, страдания, и страх. Но они всегда рассматриваются у Моцарта в самом широком измерении, не давая человеку сосредоточиться только на одном себе. Будничность, рутина и шаблонность были совершенно невыносимы для Моцарта, а свойство его таланта таково, что любые ограничения только распаляли его творческую музыкальную фантазию.

d3d1cd78da3a52ef09832160e9e05ec4.JPG

    Моцарт - мастер света и тени, контрастов черного и белого, его музыка - неразрывное единство мрака и света, боли и блаженства, искромётный кубок жизни и чёрная бездна. Это одно из основных моцартовских высокохудожественных средств - когда "нечто воздействует через свою противоположность". В этом и заключается то уникальное целительное свойство восстанавливать утраченную гармонию, которым Моцарт наделил свою музыку. Это свойство сохраняется в ней и сейчас, служа нам лекарством от многих бед.
   Встав на тернистый путь музыканта, уже в юношеские годы Моцарт осознавал всю ответственность, которую несет художник перед обществом и самим собой. В письме к падре Джованни Баттиста Мартини, итальянскому композитору, педагогу, руководителю Болонской филармонической академии, Моцарт писал: "Мы живём в этом мире, чтобы учиться постоянно трудолюбиво и с помощью рассуждений просвещать друг друга и брать на себя труд вести вперёд науки и искусства" (4 сентября 1776 года). Высокие требования Моцарт предъявлял и к другим музыкантам, и даже к слушателям. Он не терпел, когда к музыке относились с пренебрежением: "Я имел честь ждать целый час. Окна и двери были открыты. У меня замёрзли не только руки, но и всё тело, и ноги; да и голова начинала уже болеть. И я прямо-таки не знал, что делать среди этого холода, головной боли и скуки. ...Наконец я начал играть на ужасном, жалком пианофорте. Но самое плохое заключалось в том, что мадам и все господа ни на миг не прекращали своё занятие, они все рисовали и рисовали, и таким образом мне пришлось играть для кресел, стола и стен". Далее Моцарт рассказывает в письме, что когда пришел муж хозяйки дома, подсел к нему и начал слушать с полным вниманием, "...я - я забыл про весь этот холод, про головную боль, и заиграл на этом жалком клавире так - как я играю, когда я в хорошем расположении духа. Дайте мне лучший клавир в Европе, но если люди, которые будут меня слушать, ничего не понимают, или же ничего не хотят понимать, и если они вместе со мной не ощущают того, что я играю, то я утрачу всякую радость" (курсив мой). Ещё в раннем детстве он отказывался играть, если замечал, что слушатели невнимательны. И в пору расцвета мастерства энтузиазм публики и её живая реакция по-прежнему являлись для него высшей наградой: "Что меня больше всего обрадовало и удивило - это небывалая тишина и внезапно раздавшиеся посреди игры крики "браво", - пишет он отцу в апреле 1781 года. При этом Моцарт никогда не шел на поводу у аудитории, а уверенно вёл её за собой.
    Сталкивающийся с равнодушием, высокомерным отношением к себе, завистью и интригами, Моцарт не мог оставаться безучастным к тому, что шло вразрез с истинным творчеством, и становился предельно откровенным. Угнетающая атмосфера  зальцбургского двора, однообразие и ограниченность  музыкальной жизни города тяготили Моцарта, он сокрушенно пишет: "Грубые, опустившиеся, беспутные придворные музыканты - никакой благородный и воспитанный человек не может ужиться с ними. Ведь вместо того, чтобы опекать их, он поневоле будет их стыдиться! Вот тогда, именно по этой причине, и музыкантов у нас любить не будут, и тогда они не пользуются никаким уважением" (9 июля, 1778). Поднимаясь на вершины искусства, отстаивая достоинство, благородство и независимость музыканта: «Сердце облагораживает человека. И пусть я не граф, но чести во мне, вероятно, больше, чем у иного графа», Моцарт вместе с тем чужд высокомерия. Как всякому большому художнику, ему были близки все проявления жизни, слышны все земные голоса, присущи сочувствие и добродушный смех.

Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений - не в награду
Любви горящей, сомоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан -
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
    Так мыслит Сальери в «Маленькой трагедии» Пушкина, пытаясь оправдать свою зависть. А что же думает Моцарт? Пушкин не дает ему ни одного монолога, только отдельные реплики. Моцарт думает музыкой, он каждый раз отвечает Сальери именно музыкой, музыка сама непосредственно входит в ткань произведения. Недаром Сальери отзывается каждый раз на исполняемое перед ним моцартовское сочинение с ещё большей драматической напряженностью. Ведь именно музыка является основным источником его зависти. Чем глубже чувствует и понимает он гениальность творений Моцарта, тем мучительнее завидует их творцу.
    Однако словесное воплощение мы всё же можем найти в моцартовских письмах. Во всех посланиях композитора, очень вольно обращавшегося с заглавными и строчными буквами, слово "Музыка" пишется именно так - с заглавной буквы. О чем, если не о "горящей" любви, самоотверженности и усердии свидетельствуют его слова, исполненные величайшей серьёзности и преклонения перед музыкой: "Вы ведь знаете, что я, можно сказать, весь погружен в Музыку, что я целыми днями только о ней и думаю - что я люблю философствовать, изучать, размышлять" (Париж, 31 июля 1778 года). Ещё одно признание: "...и я был бы доволен, потому что мне надобно было бы тогда сочинять музыку, а ведь это моя единственная радость и Страсть" (Мюнхен, 11 октября 1777).
    В письме к отцу от 26 сентября 1781 года Моцарт пишет по поводу своей оперы "Похищение из сераля": "Ибо если человек в столь сильном гневе преступает все границы порядка, меры и цели, не помня себя, то и Музыка должна не помнить себя. Но поскольку страсти, сильные или не очень, никогда не должны в своём предельном выражении вызывать отвращение к себе, то и Музыка, даже если она отражает самое ужасающее состояние человека, не должна оскорблять слух, но - доставлять удовольствие, то есть должна во всякое время оставаться Музыкой".
    В 1778 году Моцарт пишет из Парижа: "… давать здесь уроки удовольствия мало, приходится доводить себя до полного изнеможения". Однако и через несколько лет ситуация остаётся очень похожей: "Теперь мне пора заканчивать, потому что мне нужно писать музыку. Всё время до обеда уходит на уроки, и кроме вечера, у меня ничего не остаётся для моей любимой работы - для композиции" (Вена, 10 февраля 1784 г). В письме к своей сестре Марии Анне Моцарт (Наннерль) композитор описывает распорядок своей жизни в Вене: "В 6 часов утра я всегда уже причесан  -  в 7 часов полностью одет - потом до 9 утра я пишу. С 9 до часу у меня уроки. Потом я Обедаю, если не оказываюсь в гостях, где обедают в 2 или 3 часа. - Ранее 5 или 6 часов вечера у меня нет возможности работать - часто помехой служит академия; если помех нет, то я пишу до 9 часов вечера. - потом я иду к моей милой констанце... - в половине одиннадцатого или в 11 я возвращаюсь домой; - пишу ещё немного перед сном. - тут я увлекаюсь и часто пишу до часу ночи - а в 6 утра мне снова вставать". (Вена, 13 февраля 1782). Расписание концертов, которое Моцарт приводит в одном из писем, дает представление о неимоверной, вряд ли для кого-нибудь, кроме Моцарта, возможной нагрузке. Он играл почти ежедневно, иногда выступая по два раза в день; открытые концерты и собственные "академии" - торжественные собрания, на которых исполнялись разнообразные сочинения автора, выступления в аристократических домах, публичные соревнования с выдающимися виртуозами - всё это беспрерывно следовало одно за другим, и на каждом из своих выступлений он играл новые вещи, поражая слушателей неистощимой силой вдохновения.
    Всю свою жизнь Моцарт рассматривал как возможность постоянного творчества, непрекращающейся деятельности. Он жил интенсивной жизнью художника, работая сверх меры и в то же время воспринимая жизнь с той жадностью, с той любовью и доверием к ней, которые были характерны для него с ранних лет и до самой смерти.
    Моцарт пишет: "Я не беззаботен, я просто готов к любому обороту дела, и могу, следовательно, терпеливо ожидать чего угодно, и готов все вынести - если только от этого не пострадает моя Честь и мое доброе имя - Моцарт".
    Ещё одна из важнейших причин неисчерпаемой жизнеспособности музыки великого гения - это дань преемственности и уважения великим мастерам прошлого, способность превращать  усвоенное знание в нечто индивидуальное и неповторимое, глубокая связь со своей исторической эпохой, умение  находить в своём времени то, что может стать художественным, при том, что мера художественности заложена не во времени, в котором он живёт, а в самом художнике,  и быть при этом страстно устремлённым в будущее.

Колесникова Наталья

Заповедный мир музыки Свиридова

Музыка как забава.
Музыка как профессия.
Музыка как искусство.
Музыка как судьба.
(Из записных тетрадей Свиридова)

    "Музыка, быть может, самое дивное создание человека, его вечная загадка и услада. Никто так близко, как музыкант, не соприкоснулся с подсознанием человеческим, той самой неотгаданной материей и вечной тайной, что живет в нас, тревожит и волнует.
    Люди плачут, слушая музыку, плачут от соприкосновения с чем-то прекрасным, казалось бы, умолкнувшим, навсегда утраченным, плачут, жалея себя и то чистое, дивное создание в себе, что было задумано природой, но в борьбе за существование человеком же и погублено.
    Музыка возвращает человеку все лучшее, что есть в нем и пребудет на земле.
Есть звуки и нити, соединяющие русского человека на русской земле, и они звучат в каждом из нас от рождения, да вот выразить их, донести до моря людского, вечно волнующегося и клокочущего под ветрами и бурями бытия, не каждому дано.
    Будучи прошлой золотой осенью на Курщине, ...я открывал для себя — отсюда, с этой родной земли унес в сердце и сохранил великий композитор современности тот нежный и непреклонный звук, ту пространственную, высокую мелодию, что стонет, плачет, сжимает сердце русское неизъяснимою тоскою, очистительной печалью", - так писал Виктор Астафьев о замечательном композиторе Свиридове и его музыке.

ca36a21d98a799dc96a6290ff4a329ba.jpg
   
Музыка Георгия Васильевича Свиридова – её образный мир, берущие за душу интонации, - покоряет слушателя с первых же звуков. С незаметной лёгкостью проникает она в самое сердце, входит в душу чистым, трогательно-щемящим светом. Однако за этой лёгкостью стоит глубокое постижение сложности жизни, вера в лучшее, что есть в человеке, мудрый оптимизм,  мужественность и огромное желание и умение выразить самую сокровенную суть времени, глубину  и ясность чувств. При этом музыке Свиридова чужды крайние состояния, экстаз, истерики, преувеличения. В ней нет надлома, исковерканного духа. Эта музыка не кричит не от того, что у неё нет достаточно голоса: она умеет говорить тихо; она не рыдает не оттого, что нет слёз: не на слезах держится жизнь.
Композитор Валерий Гаврилин писал в своей книге «Слушая сердцем»: «Мир музыки Свиридова хочется назвать заповедным. Здесь все первое, свежее, настоящее, незагрязнённое, не отравленное ни шумом, ни фосфатами, ни синтетикой. Здесь то, без чего люди не могут и никогда, я в этом убеждён, не смогут жить. Здесь по-рыцарски нежно берегут вечно необходимое, потому что без защиты может погибнуть только необходимое. Ненужное может жить вечно».  
    Всё творчество Свиридова имеет огромное значение прежде всего в смысле сохранения изначальной музыкальной природы, защиты её от негативного  воздействия далеко не всегда безобидной современной музыкальной среды, наполненной «придуманной» новизной, массой внешнего, пустого, бездуховного; искусством, по выражению самого Свиридова, «измышленным», презирающим простоту и искренность, самодовольным ремеслом, производящим лишь муляж, синтетическое подобие подлинного искусства, имитацию, подделку. Свиридов считал ошибочным думать, что язык, приёмы музыкального письма очень важны. Всё дело в том, о чем говорит художник – в содержании. Ни сам язык, ни форма не являются смыслом произведения. Смысл сочинению придаёт его содержание, лежащее вне музыки, но выраженное в звуках. Голое конструирование не может заменить создание образа. Поиски формы у настоящего художника происходят от необходимости найти такую форму, которая не должна чувствоваться, а всецело должна быть поглощена содержанием. «Искусство, в котором присутствует Бог как внутренне пережитая идея, будет бессмертным». Подобно тому, как лицо – есть символ души, для Свиридова мелодия была символом души Божественной или Человеческой. Свиридов был убеждён, что если музыка хочет выражать душу человеческую, её печаль и радость, её сокровенные устремления – она должна возвратиться к мелодии.
    Свиридов – композитор русский и, как всякий подлинно русский композитор, сохранял связь с народной музыкой. Он считал неправильным утверждение, что «история русской музыки начинается  с Глинки», поскольку, таким образом, русская музыка лишается фундамента, корней. История русской музыки, по его мнению, должна начинаться с духовной (церковной) музыки и народных песен, так же как история живописи берёт свое начало с Рублёва и других старых иконописцев.
    Главное место в творчестве Свиридова занимает вокальная музыка (песни, романсы, вокальные циклы, кантаты, оратории, хоровые произведения).  Удивительно чутко в своих творениях он относится к слову, мастерски подчёркивая его значение и выразительность верно найденными музыкальными интонациями, ритмом, красочностью тембров голосов. «Неправильно пишут о моём пристрастии к литературе или что я считаю литературу первой в иерархии искусств. Я же пристрастен к слову (!!!), как к началу начал, сокровенной сущности жизни и мира. Наиболее действенным из искусств представляется мне синтез слова и музыки. Этим я и занимаюсь. …Моя музыка исходит из живого слова (такое слово я нахожу в Русской поэзии)».
    Одним из лучших своих сочинений Свиридов называл «Пушкинский цикл» - цикл романсов для голоса в сопровождении фортепиано на слова А.С. Пушкина, написанный в 1935 году. «Его бы надо назвать «Бедная юность», писал композитор, - именно такой была моя юность. Бедная, нищая, бесприютная бездомная. Надежды сулила лишь сама жизнь, судьба, бессознательная надежда на Бога».
    Свиридову удалось «распеть»  строки Маяковского,  Пастернака (знаменитая кантата «Снег идёт») и даже прозу Николая Гоголя (хор «Об утраченной юности». Есенин – поэт, чьё обострённое чувство любви к Родине, её природе и людям особо близко композитору. Он написал на его стихи около 50 сольных и хоровых произведений. Среди есенинских сочинений — дивные по своей поэтической наполненности хоры («Душа грустит о небесах», «Вечером синим», «Табун»), кантаты, песни разных жанров, камерно-вокальная поэма «Отчалившая Русь».
    Неоднократно композитор обращается к поэзии русской деревни. Это вокальный цикл «У меня отец крестьянин», кантата «Курские песни»,  в основу которой лёг ряд песен родного края композитора, воссозданных с необыкновенной поэтичностью и любовью, «Деревянная Русь», «Лапотный мужик».
    «Пророк — это символ поэта, его судьбы!» — говорит Свиридов. Эта параллель не случайна. Блок поразительно точно предчувствовал огненную, вихревую и трагическую будущность наступившего XX столетия. А на слова грозного блоковского пророчества Свиридов создал один из своих шедевров  - «Голос из хора».

Будьте ж довольны жизнью своею,
Тише воды, ниже травы!
О, если б знали, дети, вы,
Холод и мрак грядущих дней!

    Блок многократно вдохновлял композитора, написавшего около 40 песен на его стихи: это и сольные миниатюры, и камерный цикл «Петербургские песни», и небольшие кантаты «Грустные песни», «Пять песен о России», и хоровые циклические поэмы «Ночные облака», «Песни безвременья».
    Начиная с «Поэмы памяти Сергея Есенина», композитор использует в своей музыке интонационно-ладовые элементы древнего православного знаменного распева. Опора на мир старинного духовного искусства русского народа прослеживается в таких хоровых сочинениях, как «Душа грустит о небесах», в хоровых концертах «Памяти А. А. Юрлова» и «Пушкинский венок», в изумительных хоровых полотнах, вошедших в музыку к драме А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович» («Молитва», «Любовь святая», «Покаянный стих»).
    Свиридов очень любил театр, и музыкальный, и драматический. Первой его работой для театра была музыка к пьесе А.Н. Островского «На бойком месте» в Ленинградском театре комедии. Но особое место среди его театральных работ занимает музыка к спектаклю «Царь Федор Иоаннович». «Молитва» - тема Ирины Годуновой – это тема Вечной женственности, идеальное воплощение Мудрости Женщины, её бесконечной доброты, её внутренней силы. «Любовь святая» - тема любви, доброта и любовь, беззащитная в своей обнаженности и жертвенная. Трагический «Покаянный стих»: «Горе тебе, убогая душа». Тема гибели, краха идеи Фёдора. Свиридов пытался музыкой выразить внутренний, душевный мир драмы, испытывая чувство глубокой симпатии к главному герою, несмотря на весь трагизм его существования и видимые человеческие недостатки. В представлении Свиридова он был воплощением любви и добра.
    Много работал Свиридов и в кино. «Время, вперед!» — сюита из музыки к фильму режиссера М. Швейцера по одноименному роману В. Катаева. Последняя часть её, напористая, словно подгоняющая само время, стала музыкальным символом ушедшей эпохи.  Однако и в наши дни эта музыка вызывает восторг слушателей, поскольку в ней – пульс свободной от страстей и суеты жизни, время, которое продолжается вопреки историческим катастрофам, ударам судьбы, устремляясь в будущее.
    Романс и песня для Свиридова  - самые любимые виды музыки, с которыми он не расставался никогда. Со всей чуткостью композитор ощущал их свойство проникать в самое сердце человека и жить в нём не только как воспоминания, ощущения; но именно жить в сердце им самим, оставаться живыми,  когда можно вспомнить мелодию, запеть её самому. Приметы прошлого, воспетые в этой музыке: красный сарафан, ямщицкая тройка, домик-крошечка давно ушли из жизни, а музыка всё живёт и волнует душу. Авторы этих восхитительных сочинений: Алябьев, Варламов, Гурилев, Бородин, Даргомыжский, в музыкальной среде и поныне полупрезрительно называемые дилетантами, на самом деле, по мнению Георгия Васильевича, большие и подлинные мастера, чьи идеалы и нравственные ценности и сегодня представляются недосягаемыми вершинами; мастера, создавшие прекрасные образцы искусства, которые до сих пор живут  в сердцах тысяч людей. Почему? Свиридов ищет ответ на вопрос. Что главное в музыке и стихах? «Музыкальный язык может в чем-то меняться, -  пишет композитор о музыкальной традиции России, - но существо его должно оставаться незыблемым, он полностью сохранил свою выразительную силу, и нет необходимости заменять его каким-либо другим искусственно сконструированным языком».
    Немало произведений написано Свиридовым для хора. Он наделял «хор человеческих голосов» особым смыслом: «Вот куда я веду, очень неумело, бестолково и сбивчиво: к хору, к хоровому пению, к соединению души в звуках, в совместной гармонии. Хор – насущное (особенно сейчас!), искусство. Если болезнь не уничтожит основу, то она должна будет уйти. И в слабом, изнурённом теле возникает тихая гармония катарсиса, очищение мира. Это будет – звучание хора».
    Свиридов является создателем интересного музыкального жанра, который он назвал «музыкальной иллюстрацией». Композитор словно бы рассказывает литературное произведение средствами музыки. Это, прежде всего, цикл, посвященный повести Пушкина «Метель». Поэтизация простой жизни маленьких городков и усадеб, а не столичных чиновников и аристократов, жизни, особенно близкой Свиридову, — вот что стало основным в его музыкальном решении. Он исходил из интонаций, бытовавших в начале XIX века: вальсовых, маршевых, романсовых, перезвона бубенцов, всегда висевших на дугах ямщицких лошадей. Но эти простые, подчас наивные интонации одухотворены им, использованы творчески, с особым, присущим только Свиридову настроением: «В ней (жизни) всегда присутствует скрытый поэтический элемент, «незримые», неведомые миру слёзы».[1]  Музыка зазвучала как ретроспектива давно ушедшей, но милой, привлекательной, вызывающей ностальгическое чувство, жизни.
    Свиридов много думал и рассуждал о роли и значении искусства в современном обществе. В его понимании искусство это не просто искусство, но обязательно часть духовного сознания народа. Когда искусство перестаёт быть этим сознанием, писал Георгий Васильевич, оно становится «эстетическим» развлечением.
    «Есть искусство, произведённое с намерением потрясти, взволновать, произвести впечатление. Есть иное искусство, оно всё более становится редким, когда автор совсем не старается произвести какое-либо впечатление, даже самое хорошее, самое возвышенное. Душа изливается сама собою, кому? Никому, Богу, в бездну, в океан мира». Искусство профессиональное. т.е не исходящее из внутренней необходимости, Свиридов уподоблял скоморошеству, вытесняющему духовное, внутреннее, необходимое, неизбежное, так как «скоморошье» искусство было первым в России «профессиональным» искусством и занимались им специальные люди – «артисты», которые работали за вознаграждение на «потеху», для развлечения, для забавы.
    Очень остро стоит для Свиридова проблема ответственности художника: «Искусство нашего века несёт большую ответственность за то, что оно настоятельно и талантливо проповедовало бездуховность, гедонизм, нравственный комфорт, кастовую, интеллигентскую избранность, интеллектуальное наслажденчество и ещё того хуже: упоённо воспевало и поэтизировало всякого вида зло, служа ему и получая от этого удовлетворение своему ненасытному честолюбию, видя в нём освежение, обновление мира. Всё это, несомненно, нанесло огромный вред человеческой душе, понизив уровень её духовного насыщения до минимума, почти до нуля.
    Дело добра могло бы казаться совершенно безнадёжным, ибо души, подвергшиеся столь сильной обработке и омерщвлению, воскресить, пожалуй, уже невозможно. Но мудрость жизни заключена в ней же самой: новые поколения приходят в мир вполне чистыми, значит, дело в том, чтобы их воспитать в служении высокому добру».
    Слова, сказанные Свиридовым о Глинке и его музыке сегодня в полной мере можно отнести и к музыке самого Георгия Васильевича:  «Пусть среди шума и грохота нашего века звучит эта музыка – естественно простая, глубокая, исполненная красоты и благородства чувств, возвышенных устремлений человеческого духа. Важно, чтобы она звучала для нас самих, чтобы мы внимательно слушали её внутренний голос, особо обращённый к нам, соотечественникам, важно, чтобы этот голос будил наше сердце, наше сознание, нашу совесть».


[1] «И долго ещё определено мне <…> озирать её <жизнь> сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слёзы».  – Н.В. Гоголь. «Мертвые души», т.1, гл. 7.

Между консонансом и диссонансом: куда уходит музыка?

Никакой технический и интеллектуальный прогресс не в силах уменьшить ту роль, которую играет в нашей жизни музыка. Меняя свой вид и формы, музыка на протяжении всей истории мировой культуры была и остаётся верной и необходимой спутницей человека. К каким бы эпохам и народам мы не обратились, музыка стоит в ряду самых значимых и дорогих человеку искусств. Музыкальные творения, обращаясь к нам на своём особом языке, подобно живым мыслящим и чувствующим созданиям взывают к диалогу и пониманию.

cfb0cc019309531b082e998f1308e360.JPG

     Однако на сегодняшний день сложилась сложная, если не сказать критическая ситуация в музыкальной культуре. Между музыкантами-профессионалами и широкой аудиторией возникло противоречие, обусловленное непониманием и неприятием создаваемых композиторами произведений. Творческий замысел автора зачастую становится диссонансом ожиданиям слушателя. Термин диссонанс пришел к нам тоже из музыки. Консонанс (мягкое и слитное, согласное звучание) и диссонанс (жесткое и напряженное) являются противоположными понятиями теории музыки, музыкальной гармонии. В свою очередь термин "гармония" в музыке имеет ряд значений: это, прежде всего, музыкально-эстетическое понятие - слаженность звуков или "благозвучие"; это композиционно-техническое понятие - объединение звуков в созвучия и их закономерное последование; гармонией также называется научная и учебно-практическая дисциплина, изучающая звуковысотную организацию музыки, созвучия и их связи. Гармония как техническое средство и как дисциплина важны для грамотного (профессионального) создания и исполнения музыкальных произведений и изучения этих процессов. Но как только продукт музыкального творчества начинает жить собственной, самостоятельной жизнью, независимой от его создателя, первостепенное значение приобретает музыкально-научное понятие гармонии в философско-эстетическом аспекте. Разрабатывать его начали с глубокой древности - уже тогда стоял вопрос об эстетическом и этическом содержании и значении музыки, и гармония стала здесь ключевым понятием. Начальная история гармонии в музыке как раз и знаменуется открытием, изучением и развёртыванием свойств консонанса и диссонанса в ладовых системах Древней Греции, Древнего Китая, Индии, стран Ближнего Востока. Первую известную нам теорию консонанса выдвинули античные теоретики музыки. Научное открытие первых консонансов приписывается Пифагору (VI век до н.э.) - это были интервалы квинта, кварта и октава, названные впоследствии совершенными. Известна также точка зрения Аристоксена, утверждавшего, что консонанс "есть более приятное для слуха отношение". Эти античные концепции, по существу дополняющие друг друга, заложили основы физико-математической и музыкально-психологической ветвей теоретического музыковедения.
    Соотношение консонанса и диссонанса всегда было важнейшей проблемой музыки. Какую же роль играют эти созвучия в музыке, в гармонии, как воздействуют на человека и влияют на его восприятие? Ещё в Древней Греции пифагорейцы проводили аналогию между консонансом и гармонией мира, мировым порядком, противопоставляя ему диссонанс - дисгармонию, деструкцию, хаос. В настоящее время различие между консонансом и диссонансом рассматривается в 4-х аспектах: математическом (консонанс - более простое отношение чисел колебаний или длин струн, диссонанс - более сложное; например консонанс чистая октава = 1:2, даже самые мягкие диссонансы обнаруживают более сложные отношения, например малая септима = 5:9); физическом (или акустическом) - диссонансы имеют более длинные периоды повторяющихся групп колебаний звучащего тела, чем консонансы, и поэтому дают сильные биения; в физиологическом аспекте консонанс ощущается как спокойное, мягкое звучание, приятно действующее на слух и нервные центры воспринимающего, диссонанс как заострённое, раздражающее, беспокойное; и, наконец, в психологическом аспекте консонанс представляется выражением логической опоры, покоя, отсутствия возбуждения, разрешением тяготений, а диссонанс - носителем напряжения, направленности к консонансу-устою. Для гармонии в музыке особенно важен плавный переход от диссонанса к консонансу как его разрешению. Связанная с этим переходом разрядка напряжения даёт особое ощущение удовлетворённости. Это одно из самых сильных выразительных средств гармонии, музыки. Периодическое чередование диссонантных подъёмов и консонантных спадов гармонического напряжения образует что-то вроде "гармонического дыхания" музыки, отчасти аналогичное определённым биологическим ритмам (систоле и диастоле в сокращениях сердца и т.п.). В рамках мажорно-минорной тональной системы различие между консонансом и диссонансом качественное, оно достигает степени острой противоположности, контраста и обладает самостоятельной эстетической ценностью.
       Исторический период эволюции музыки, охватывающий около трёх тысяч лет, при всей её сложности, всё же может быть понят как нечто относительно единое, как закономерное развитие музыкального сознания, одной из коренных идей которого всегда оставалось представление о незыблемой опоре - консонантном ядре музыкальной структуры. Французский композитор и теоретик музыки Ж. Ф. Рамо в XVIII веке первым дал широкое обоснование трезвучию-консонансу как фундаменту музыки. Так продолжалось до начала ХХ века, когда многие теоретики, отражая современную им музыкальную практику, передали диссонансу важнейшие функции консонанса - право свободного (без приготовления и разрешения) применения, способность заключать построение и целое произведение. Правила новой музыки допускали алогическую разорванность художественного мышления, игнорирование функциональных ладо-гармонических связей и принципы разрешения диссонанса в консонанс. Выдвигалось требование исключения консонантных аккордов и утверждения диссонанса в качестве важнейшего элемента музыкального языка ("эмансипация диссонанса"). Так, после более или менее плавного эволюционного развития музыки, отличавшего многотысячелетний художественно-исторический процесс, произошёл поразивший всех революционный скачок, к которому, как оказалось, не было готово не только общество в целом, но и значительная часть любителей музыки и даже самих музыкантов, что обнаружилось в восприятии широкой публикой творчества авангардистов самых разных толков. В 1966 году Леонард Бернстайн, американский композитор, пианист, дирижёр писал: "Страшный факт состоит в том, что между композитором и публикой за последние пятьдесят лет раскинулся океан... Мы впервые живём музыкальной жизнью, не основанной на произведениях нашего времени. Это явление характерно именно для ХХ века, - оно никогда не возникало прежде...". Действительно, если самые новаторские произведения Моцарта, Бетховена, Вагнера, Малера и других в более или менее скором времени прочно входили в репертуары концертирующих музыкантов, оркестров, театров и становились духовной пищей для всё новых и новых поколений слушателей, то многие сочинения, написанные за последние 100 лет, до сих пор не стали востребованными, часто и в настоящее время воспринимаются как авангардные, а главное - непонятные, причем далеко не только малограмотными в музыкальном отношении слушателями и это при доступности интернета и других средств массовой коммуникации. Напрашивается вывод: если описанное несоответствие достигло современных масштабов и, кроме того, устойчиво сохраняется на протяжении целого столетия, не обнаруживая заметных признаков к ослаблению, значит, объяснять происходящее тем, что публика ещё не доросла до уровня современных композиторов и их сочинений, явно недостаточно. Сложность для восприятия и понимания такой музыки не может служить единственной причиной. Хотя, безусловно, у слушателя современной, авангардной музыки возникают серьёзные трудности в восприятии сочинений, где нет ни мелодии, ни гармонии, ни метро-ритмического стержня, а иногда отсутствуют и привычные музыкальные инструменты или привычные способы игры на них. При этом, что самое печальное, сочинения профессионалов-авангардистов ассоциируются в общественном сознании с музыкой академической, классической. В результате негативное отношение к авангарду переносится на всю серьёзную музыку в целом, что способствует укреплению позиций потребительской музыкой, основной задачей которой в современном обществе является максимально возможное удовлетворение сиюминутных потребностей самых широких и невзыскательных слушательских масс в музыкальных звуках. В связи с этим возникает вопрос: а не несут ли - хотя бы частично - ответственность за положение, создавшееся в мире музыки, сами композиторы-профессионалы? Высокомерно-презрительное отношение к слушателю зачастую распространяется и на исполнителей. Иногда в ответ на вопрос, обращённый к автору, как исполнять его произведение, тот решительно отмахивается: "это - проблема самого исполнителя, которая меня вообще не касается". Но ещё больше настораживает отношение к самой музыке. Организатор "Корпорации новой музыки" итальянский композитор Альфредо Казелла иронизировал: "...В модернистских кругах... искусство является чем-то аналогичным галстукам и рубашкам, покрой которых меняется каждые три или шесть месяцев. Горе композитору, пользующемуся в своих сочинениях аккордами прошлого года".
      Благодаря тому, что австрийский композитор, глава так называемой новой венской школы, основатель метода додекафонии Арнольд Шёнберг назвал "эстетика избежания" (традиционности), изъятию из музыки если не всех, то по крайней мере тех самобытных и высоких экстрамузыкальных идей, что кажутся давно уже "проговорёнными" очень возможно возникновение ситуации, когда по меткому выражению Е. Ручьевской, "музыка уже закончилась, а звучание продолжается". Утрачивается одна из главных функций музыки - коммуникативная. Получается "разговор" ни о чём и ни с кем, поскольку ведётся во внутреннем пользовании, исключительно "про себя". В то время как слуховой и голосовой опыт человеческого общения составляет неисчерпаемую жизненную основу музыкального искусства. В музыку вплетаются и насыщают её смыслом голосовые интонации понимания человека человеком. Именно гармония как согласное звучание голосов стала фундаментальной категорией философско-эстетического порядка в музыкальном искусстве. Стройными октавами пели в античных хорах, унисон культивировался в соборном пении раннехристианской эпохи, строгие полифонические каноны в течение многих веков организовывали европейское многоголосие, акустически чистое трезвучие стало регулятором музыкальной гармонии нескольких последующих столетий.
      Невозможно представить себе исчерпанность средств языка, будь то язык музыкальный или словесный. Пушкинские строки могут быть прочитаны по-новому в любую эпоху. Если бы восприятие и понимание его творчества было исчерпано, он давно перестал бы существовать, и был давно забыт. При полной доступности, не зависящей от времени, вся глубина Пушкина вряд ли кем-то может быть постигнута, поскольку она просто неисчерпаема. Тогда как труднодоступность призвана зачастую скрасить неглубокую, поверхностную мысль и такое же душевное движение. То же самое можно сказать о творчестве Бортнянского, Мусоргского, Рахманинова.
       Парадокс новой музыки, оперирующей диссонансами  в том, что сам диссонанс потерял смысл и значение, так как противоположение ему - консонанс - отсутствует. Музыка остановилась, так как нет уровня, с которого всё  начинается.  Нет точки  отсчёта.   Богатство гармонии, она сама уничтожена, сведена к одному - серому однообразию. Замечательный композитор Георгий Свиридов, анализируя пушкинского "Моцарта и Сальери" задаётся вопросом: "почему скрипач из трактира, играющий "из Моцарта" показан слепым? Невозможно представить, - пишет далее Свиридов, -  чтобы он, слепой, то есть играющий по слуху, играл "из Сальери".   Музыка  Сальери  не  носится  в  воздухе,   она    остаётся    на   бумаге,    она   не    летит,   мелодия его не крылата, она  лишь тема, звуковой ряд".   Сальери – «чужой среди  своих», хотя в его арсенале есть   и    безупречная техника, и теоретическое знание. Однако невозможно знанием заменить наитие, умением заменить талант.
      По большому счёту природа музыки - не звуковая, хотя и строится на физических закономерностях, а интонационная. Всё живое в мире общается с помощью интонации. Это общение объединяется в единый интонационный процесс, развитие которого - часть нашей истории. Поэтому и музыкальная интонация воспринимается как живая - это одновременно и дыхание, и напряжение мышц, и биение сердца. В интонации закодирована информация, накопленная в результате огромного социально-культурного и художественного опыта. Интонационные обобщения хранятся в чувственно-образной памяти человека, и музыка оказалась способна создавать совершенно особое состояние - интонационный резонанс. Интонационный резонанс гармонизирует сознание и подсознание (в том числе коллективное), поведение и состояние, смысл и выразительность. К сожалению, им можно пользоваться и для неблаговидных целей, а именно для разжигания чувств ненависти, агрессии, насилия. И вовсе не случайно грандиозное достижение пифагорейцев - открытие о консонантном воздействии интервалов. Эллины сформулировали понятие консонанса и диссонанса. Платон и Аристотель впервые пришли к мысли о резонансном воздействии музыки, и возникло учение о музыкальном этосе. В XVI - XVII веках возникла целая система музыкально-риторических фигур, которая использовалась для выражения и символизации различных образов. В ХХ веке начинают работать мощные деструктивные идеи. Сконструированная Шёнбергом додекафония "оказалась открытием одной из новых форм воздействия музыкальной интонации - интонационной деформации, отражающей реальность психической деформации" (Владимир Дашкевич. "Теория интонации"). Недаром вершиной додекафонической интонации стала опера ученика Шёнберга Альбана Берга "Воццек", в которой рассказывалась история солдата-денщика Воццека, ставшего жертвой психологических опытов своего командира. "С введением додекафонии и воцарением дисгармонии, тонального диссонанса, Музыка перестала быть носителем мировой гармонии... Диссонанс постепенно одолел её. Музыка перестала быть носителем духовного начала мира и стала носителем разрушения, всяческой смеси, противоестественной стилевой мешанины. Понятие мелодии по сути исчезло, так стал называться всего лишь ряд произвольно выбранных звуков, ничего не выражающих." (Георгий Свиридов. "Музыка как судьба")
Музыке доступны эпохальные эмоциональные ощущения, которые можно расценить как музыкально интонируемое мироощущение, данное нам в музыкальных интонациях. Каково общее концептуальное содержание музыки как вида искусства? Можно ли его вообще сформулировать? Суммируя представления о самых   разнообразных   аспектах,   в которых проявляет себя музыка, Валентина Николаевна Холопова, профессор Московской государственной консерватории  им. П. И. Чайковского предлагает следующее определение: «Концептуальное содержание музыки - это позитивное,   гармонизирующее отношение к человеку  в   наиболее  важных точках его взаимодействия с миром и с самим собой».  
       За последние годы в искусстве вообще и в музыке в частности очень много придумано нового. Придуманы, изобретены, сконструированы новые музыкальные системы, сочетания звуков, тембров, даже сами звуки. Но главное в искусстве - это как раз то, чего вообще нельзя придумать. Это главное - откровение, и душа таланта должна быть открыта ему. Справедливо звучат слова поэта: "Талант - единственная новость, которая всегда нова".

Фото автора

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Алексей Баталов. Жизнь. Игра.  Трагедия.

Алексей Баталов. Жизнь. Игра. Трагедия.

Михаил Захарчук.
Алексей Баталов.
Жизнь. Игра. Трагедия. 
– М.: ЭКСМО, 2018. 
– 288 с. –
2000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Кабыш Инна

Хамить разрешается

Я ушла из школы. Мой последний рабочий день пришёлся аккурат на День учителя.

Болдырев Юрий

Авансы японцам

Вопрос о «национальной идее» опять оживляют – теперь к 25-летию Конституции.