13 ноября Понедельник

Всемирный день доброты

14 ноября Вторник

110 лет назад родилась Астрид Линдгрен, шведская писательница

15 ноября Среда

95 лет назад родился Игорь Стечкин (ум. 2001), российский конструктор стрелкового оружия

16 ноября Четверг

80 лет назад родился Лев Николаев (ум. 2011), российский телеведущий, сценарист, популяризатор науки

17 ноября Пятница

Международный день студентов

18 ноября Суббота

90 лет назад родился Эльдар Рязанов (ум. 2015), российский кинорежиссер, сценарист, Народный артист СССР

19 ноября Воскресенье

95 лет назад родился Юрий Кнорозов (ум. 1999), советский лингвист, расшифровавший письмена майя

Сегодня 18 ноября 2017 года: 90 лет назад родился Эльдар Рязанов (ум. 2015), российский кинорежиссер, сценарист, Народный артист СССР

Чертополох. Заметки о жизни и литературе

Презентация поэтического сборника "Грозовая чаша"



Уважаемые читатели, приглашаю Вас на презентацию моего поэтического сборника.

Донской туризм: праздник без пиара

Развитие туризма становится одним из основных направлений ростовской экономической политики. Вкладываются деньги в музеи, парки, город благоустраивают, отели проходят классификацию. Но мне, жителю Черноземья, а ранее - столицы, заметно, что Ростовская область для других регионов остаётся землёй неизведанной. Отзывы иностранных туристов о Ростовской области тоже поражают безразличием.  
Гость апрельского конгресса, посвящённого туротрасли, «Россия вдохновляет» сопредседатель Европейской комиссии по кино Эльза Мартинез отметила: «Многие иностранцы не знают, что такое Россия, её образ скрыт за множеством стереотипов. Путешествие – это, прежде всего мечта, эмоции, и нужно заразить этими эмоциями людей, чтобы они захотели сюда приехать. Нужно создать образ России, Ростова, который бы пробуждал определенные эмоции и ассоциации».  
На этом же мероприятии задумали составить календарь лучших событий Юга России.
Думаю, Ростовской области в нём отведут немало страниц.  
Событийный туризм на Дону наиболее развит. Это массовые праздники, благодаря которым туроператоры формируют экскурсионные программы. Вспомним некоторые из них.
Недавно ст. Вёшенская Шолоховского района провела Литературно-этнографический праздник «Конь казаку всего дороже». А ст.Старочеркасская - конный фестиваль «Донские шермиции», посвящённый воинскому искусству казаков.
В Таганроге на фестивале исторической реконструкции вспомнили оборону местного казачьего гарнизона против англо-французских войск в 1855 году.  
В начале июня в Мясниковском районе проходят пятнадцатые гонки на тракторах «Бизон Трек Шоу». Думаю, что в смысле экстремального туризма степной простор располагает не только к тракторным гонкам, но и соревнованиям байкеров, автомобилистов.  
В июле на х.Курган Азовского района праздник «Донская уха» способствует развитию гастрономического туризма. А винные туры в регионе популярны круглый год.
В августе Азов отмечает очередную годовщину обороны местной крепости от турок. Главное событие праздника - масштабная костюмированная реконструкция сражения.  
В сентябре х.Недвиговка вспоминает Древнюю Грецию в местном музее-заповеднике. Театрализованный праздник «День Танаиса» разработан по мотивам античного торжества. Этот же месяц славен этнографическим фестивалем «Донская лоза». В центре внимания: донские вина и другие плоды осеннего урожая.
На х.Кружилинский Шолоховского района проходит литературно-этнографический праздник «Кружилинские Толо́ки». Он рассказывает о мирной жизни казаков, о традиционных формах хозяйствования, традициях и промыслах. Кстати, последним трендом в казачьем сообществе стал отход от милитаризма, заявления о том, что казаки не более воинственны, чем прочие этносы России, что заинтересованы в спокойном  созидательном труде, а не в бесконечных сражениях.
Это только часть запланированных мероприятий.
Спортивный туризм в провинции связан с соревнованиями всероссийского или международного масштаба. Сейчас для Дона главное -  грядущий Чемпионат мира-2018, когда рассчитывают принять немало иностранных и российских гостей. Также проходят соревнования по пейнтболу, бои на мечах, куда приезжает молодёжь СНГ.
На мой взгляд, Ростовская область перспективна для международных конно-спортивных мероприятий. Это органично для казачьего края. Здесь есть свои конезаводы, конно-спортивные клубы и организации. Но необходимы ипподромы соответствующего уровня.
Промышленный туризм в Ростовской области достаточно заметен. Уже около десяти предприятий охотно показывают свою работу группам любопытствующих граждан.
Для школьников и студентов экскурсии носят развлекательный характер, но и помогают с выбором профессии. Для взрослых – характер практический: присмотревшись к предприятию, можно наладить партнёрство.
«Ростсельмаш», принимающий экскурсионные группы 12 лет, таким образом, рекламирует себя. На завод приглашают фермеров и руководителей сельских хозяйств. Рассказывают о преимуществах своей техники.  
«Группа АГРОКОМ» собственным сотрудникам предлагает посмотреть разные предприятия группы и обменяться опытом. А потенциальных партнёров стремится заинтересовать продукцией.  
Ростовский завод «Coca-Cola» встречает гостей почти ежедневно. Знакомит с этапами производства известных напитков. Показывает экспозицию «Мир Coca-Cola», в которой более 5000 экспонатов.
На заводе «Юг Руси» туристы наблюдают труд пекарей. В ЗАО «Аксинья» любуются, как мастера расписывают керамику. Завод «Балтика-Ростов» знакомит гостей с искусством пивоварения. А «Ростшампанкомбинат» открывает тайны виноделия.
Рекреационный и потребительский туризм - охота, рыбалка интересны жителям соседних регионов. Вниманию местных жителей и приезжих предлагают экскурсионный туризм - прогулки, автобусные туры выходного дня от 1500 рублей. По городским улицам или к природным достопримечательностям региона. Например, «Над рекою Калитвою», «Скалы донских степей», «Этюды древних гор».    
Увы, не развит религиозный туризм. Но святыни Дона могут представлять интерес для иностранцев православного вероисповедания, для потомков донских белоэмигрантов, для россиян.
Нет лечебного туризма. Нет шопинг-туризма, который обычно зависит от развития лёгкой промышленности - в некоторые страны ездят за одеждой.
Но нельзя объять необъятное.  
  Недавно шёл спор чиновников о том, нужно ли делать акцент на казачьем колорите донского туризма. При этом ростовский градоначальник отметил, что «не все хотят казаков», что казаки это «шашка, рюмка, нагайка». Но я думаю, Дон без казаков это всё равно, что Индия без индийцев, Китай без китайцев и т.д. Именно этническая составляющая придаёт прелесть знакомству с любой страной. Конечно, каждая область в России многонациональна, но всегда есть нация регионообразующая, которой тот или иной край обязан большинством культурных памятников, исторических воспоминаний, песен, обычаев. Как вы могли заметить, самые яркие события на Дону объединяет казачья компонента. Она есть и в литературных праздниках, и в исторических, и в спортивных.
В череду этнографических мероприятий можно было бы добавить посвящённые ряду крупных диаспор на Дону. Тем, кто обосновался здесь давно: украинцам, армянам, белорусам.
 
Чего не хватает иностранцам в Ростове?
В наше время большинство туристов не энтузиасты-исследователи, а потребители готового туристического продукта. Они предпочитают путешествия, где подготовлено всё от и до. И маршрут, и встреча, проводы в аэропорту, и гид-переводчик, и гостиничный сервис, и мероприятия.
Зарубежные гости отмечают как недостаток отсутствие в Ростове информации на иностранных языках. Здесь нет англоязычных гидов, в музеях таблички только на русском, обслуживающий персонал отелей английским не владеет. Один англоязычный блоггер рассказывает, что перед поездкой в РФ выучил ряд фраз на русском языке. Это выручило его в Ростове. Он хвалит отзывчивость местных жителей, которые охотно объясняли, как найти нужный адрес. Но не все гости из-за рубежа ознакомятся с «великим и могучим» перед визитом на донскую землю.
Проблему только начинают решать. Катализатором служит грядущий ЧМ-2018. Ряд турфирм стал пополнять штат гидами-переводчиками. В ДГТУ начали готовить экскурсоводов, говорящих на иностранных языках.
В городе три туристическо-информационных центра, будет создан ещё один. Но, кажется, это мало. Что представляет собой такое учреждение? В центре, расположенном в парке им.Горького, есть бесплатный Wi-Fi; бесплатный доступ к базам гостиниц, ресторанов, турагентств. За 3 месяца работы он принял 2000 гостей, 500 из которых иностранцы.
Отелей в Ростове пока хватает. К ЧМ-2018 подготовили достаточно комфортных номеров. Но их нужно будет заполнять и после соревнований. Значит, нужны новые интересные проекты в течение всего года.
Турфирмы федерального уровня, работающие с региональными принимающими компаниями, во-первых, критикуют низкую технологичность. Невозможно забронировать тур автоматически, нужно звонить, писать принимающей стороне. Во-вторых, невозможность квотирования, работу под запрос. Нерегулярные и редкие заезды. Слабое описание туров, отсутствие стандартов их проведения.  
Роман Романов, руководитель проекта «Неизвестный Ростов» и организатор путешествий по региону, рассказывает: «Ростов и область интересны смешением менталитетов и культур. Привлечь зарубежных туристов, я думаю, можно, если сделать ставку на бюджетный сегмент - то есть туристы из Индии, Китая и т.д. Интересно в Ростове будет и любителям экзотики из Японии, Южной Кореи. Среднего европейца в Ростове удивить нечем. Туристов из России наш город может привлечь спокойствием и теплом, а также экскурсиями в Азов и Таганрог. Не стоит забывать и о конгресс-туризме.
Если говорить о гостиницах, обеспеченных европейцев ростовские средства размещения вряд ли порадуют. Но средний уровень комфорта и сервиса (по европейским меркам) некоторые отели нашего города могут обеспечить.
Большой популярностью у гостей региона и местных жителей пользуются туры в Вёшенскую и Старочеркасск. Есть позитивный опыт проведения фестивалей на открытом воздухе (Шолоховская весна), но потенциал полностью не используется. Этнографическим праздникам не хватает размаха, стоит увеличить их финансирование. Тогда уже существующие мероприятия выйдут на новый уровень.
К сожалению, у нас нет известных на всю страну музыкальных фестивалей, хотя есть все условия для их проведения, особенно летом. Этот вид туризма сейчас популярен в России, особенно среди молодежи.
Сами ростовчане любят бюджетные пешеходные обзорные экскурсии, так как многие интересуются историей и культурой родного города. Пользуются спросом необычные экскурсионные программы - поездки по мистическим местам Ростова и области. Последнее время популярны квесты. Есть такая тенденция - квесты "выходят" из помещений. Если 3-4 года назад повсюду открывались квеструмы, то сейчас такие организации все чаще проводят мероприятия прямо на улицах города, разбрасывая локации по разным районам».

Думаю, в Ростовской области стоит создать туристический кластер, межотраслевой комплекс, который оптимизирует предоставление рекреационных услуг. Где турфирмы, отели, автоперевозчики будут работать в едином ритме, дополняя друг друга. Где будут лучшие гиды.
Также необходима широкая рекламная компания Ростовской области в федеральных СМИ. Прежде всего, Дон должен открыться России, чтобы на его берега устремились гости из других регионов. Это даст богатый опыт ростовской туриндустрии. Потом наступит черёд Зарубежья.
Предстоит большая работа.

Марина Струкова

Артель - обновление традиции

У провинциального бизнеса своя специфика. Наиболее успешны проекты, предлагающие населению не развлекательные, а бытовые, жизненно-необходимые услуги.  
В последние годы нарастает популярность артельной самоорганизации. Народ возвращается к тому, что естественно – рабочему товариществу.
Объединяются хорошо знакомые друг с другом люди, уверенные в том, что их соратники достойны доверия. В артельном движении - естественный отбор. Никто не пригласит в дело пьяницу, бездельника, человека конфликтного, непунктуального.
В нашей местности артели занимаются строительством и ремонтом домов, но не избегают и прочих работ, в которых заинтересованы местные жители. Все знают, к кому можно обратиться с просьбой, если нужно заготовить дрова, погрузить мебель при переезде или очистить колодец.
Членов артели земляки уважительно называют мастерами. И впрямь среди них встречаются мастера на все руки, обладающие навыками печника, сварщика, электрика, плотника, ремонтника, способного исправить водяную станцию, которые в последнее время стали устанавливать в своих домах сельчане, чтобы иметь автономный источник воды.
Наблюдаю за двумя такими тружениками.
- Не можешь быстрей? Нам ещё дом поднимать. – Строго говорит Иван Алексею, который ставит мне забор.
Я знаю, о чём речь. Порой деревянные дома, а чаще пристроенные к ним сенцы, начинают крениться, и тогда их поднимают с помощью двух домкратов, которые подводят под нижние брёвна.  
Понимаю, почему Иван пришёл за Алексеем. Если одного артельщика позвали делать ремонт, то он старается подключить к делу товарищей, чтобы дать им возможность заработать.
- Ведь я его учил. – Кивает на Алексея Иван.
Вместе с артелью вернулись связанные с ней традиции. Пожилые мастера передают опыт молодым, как велось в старину.
В артелях, которые я наблюдала, нет такой должности как староста. Но, как правило, есть тот, кто берёт на себя организационную работу, и в то же время обладает большим мастерством, чем остальные. К нему идут наниматели, с ним лично расплачиваются даже в присутствии прочих членов артели, а этот человек справедливо делит заработанное среди соратников по ремеслу.
Когда-то я считала, что артели были только до революции – замечала упоминания о них у Бажова, у Горького, у Мельникова-Печерского, у Лескова и многих других классиков. Из книг помнила, что в охотничью артель, например, не принимали без своего снаряжения: ружья, капканов и собаки. Что был в артели выборный глава, который распоряжался работой. Брали туда учеников – сирот или родственников старших мастеров.
К началу XIX века артельными промыслами занимались не менее 14 миллионов российских крестьян. И не только. Даже в солдатской среде существовали артели, о чём подробно рассказывает Лев Толстой в повести «Хаджи Мурат»: «В те времена на Кавказе каждая рота заведовала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми. Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира».
Про артель тепло отзываются русские пословицы: «В одиночку не одолеешь и кочку, артелью и через гору впору», «В хорошей артели все при деле», «Дружная артель — та же семья».
Вряд ли сегодняшние рабочие из райцентров Тамбовской или Воронежской областей  знают о том, как развивалась артель до и после 1917 года.  Что были когда-то артели приисковые, рыболовные, бурлацкие, охотничьи, торговые – в зависимости от регионов. Сезонные, объединявшие крестьян только на летний период, и переселенческие, уходившие за лучшей долей на окраины страны.
В XIX  веке, возможно, под влиянием социалистических идей, стихия самоорганизации охватила широкие массы и в городах. Там появились артели творческие, объединявшие художников, писателей, переводчиц. Возникли чисто женские артели золотошвеек, продавщиц, кассирш, что уже напоминает о профсоюзе – ведь кассирши и продавщицы могли и не работать на одном предприятии, но что-то свело их вместе. Возможно, роль сыграл модный в те годы роман Чернышевского «Что делать?», где речь идёт, в том числе, и о создании женской артели.
При советской власти артели продолжили своё существование. Они вели деятельность во время войны даже в блокадном Ленинграде. Видимо, советская власть сочла, что артель - добровольное объединение трудящихся, не противоречит её целям. В артели не вынуждали вступать всех подряд, как порой происходило с первыми колхозами. Артельщиками становились люди со схожими интересами и целями.
Совнарком и ЦК ВКП(б) в начале 1941 года издали постановление, рекомендующее начальству на местах не вмешиваться в артельный труд и подчеркивающее непременную выборность глав коопераций на всех уровнях. Единственным условием стало то, что розничные цены не должны были значительно превышать государственные на ту же продукцию. На два года артели освобождались от большинства налогов и госконтроля над ценообразованием.  
Непонятно, чем руководствовался Хрущёв, который постановил к 1960 году полностью передать государству почти все артельные предприятия, причём пайщики потеряли свои взносы и собственность. В 70-80-е остались только артели золотодобытчиков.
Но в двадцать первом веке безработица в сельской местности стала катализатором артельного движения. Пришёл на выручку дух общинности, свойственный славянам.
Артель, где все равны, все отвечают за результат и все должны проявлять инициативу – чем не гражданское самосознание, которое мы ищем только в политическом поле?  
Что интересно, все знакомые мне мастера – люди верующие и со своим взглядом на окружающий мир, со своеобразной народной мудростью и сметкой. Заметны в их характере такие черты, как любовь к природе, к своему краю.  
Сегодня они красят крышу в одном селе, завтра в другом меняют колодезный сруб, послезавтра возьмутся за возведение колокольни в райцентре. Так и кочуют, но, заметьте -    вокруг да около родного дома. Это и есть естественный, а не лозунговый патриотизм.
 

Бесчеловечная поэзия

* * *
В современной поэзии стало незаметно человека. Кроме, разумеется, автора, которому окружающие интересны только как часть текста. Там есть люди-символы, люди-знаки, люди-детали. Как, например, у Юрия Кузнецова, у Алины Витухновской. Но доброго внимательного отношения к персонажу нет. У меня тоже не было. Характер нужен другой, душевный - как, например, у Сергея Есенина. Я задумалась об этом, читая ранние стихи Евгения Евтушенко. Вот у кого в текстах есть любовь к человеку – к каким-то мальчишкам, девчонкам, бабам, - не в сексуальном смысле, следует уточнить по нашим временам. Это, конечно, не говорит о том, что Витухновская или покойный Кузнецов не талантливы. Речь идёт об одной из черт характера поэта. И никто никого любить не обязан.

Но я имею в виду персонажа, которому сочувствуешь, о котором говоришь: «Верю. Вот в этого героя я верю, он где-то живёт, не только в фантазии автора».
Иногда реальный человек встречается у Дианы Кан, Евгения Семичева.
У Тимура Зульфикарова любовь к человеку в последнее время стала безответной любовью к Президенту.
Многие авторы-патриоты слезливо описывают страдания народа, однако, это уже по инерции, потому что так принято. Автор зачастую идёт от своих переживаний и перекладывает свои проблемы на какую-то часть социума. Не от человеколюбия. Это я по себе знаю. Заменил себя народом и вот уже готов патриотический стих. И текст делается возвышенным, если добавить туда Русь-матушку и Господа Бога. Этим замаскировываются недочёты, пустоты в тексте. Если поэт не может писать ни о чём, кроме России, это ещё не означает его боль за Россию. Может быть, ему просто сложно писать на другие темы, он их не знает, не то чтобы малообразован, но не может выехать из накатанной другими колеи. И повторяют годами одно и то же, и публикуют одно и то же, и хвалят их одни и те же критики.

В либеральной поэзии похожая ситуация. Например, у Бориса Херсонского, творчество которого я уважаю, масса героев, но ни одного запомнившегося мне, вызывающего сопереживание.
Не говорит ли это и про настроения в богемном обществе? Настроения давние, ещё до революции зародившиеся, когда, научившись рифмовать, начинали мнить себя элитой, а прочих толпой. А персонаж из толпы поэту из элиты – не ровня. Но ведь и впрямь не всегда ровня! И нужен ли нам, авторам, живой персонаж, а не одномерный портрет?
Это зависит от поэта – интересен ли ему народ не как абстрактная масса, а как совокупность личностей, которым он сочувствует, на которых хочет повлиять, с которыми готов вести диалог.

Вокруг корыта. Юмореска

*    *    *
Выборы Президента теперь проходили каждое воскресенье. Тот, кто поленился проголосовать на прошлой неделе, мог быть уверенным, что выразит свою гражданскую позицию ровно через семь дней. Или через четырнадцать… Российская власть, с одной стороны, пыталась вновь и вновь уверить мир в своём демократизме, с другой - показать, что народ неколебим в любви к действующему Гаранту.
На площадь райцентра Кидалово-Лоховское тянулись люди. Возле Дома культуры, где был открыт избирательный пункт, стояло огромное оцинкованное корыто, полное оливье. В салат были воткнуты десятки хохломских ложек. Жители поспешно расхватывали их.
- Ты за кого проголосовала, кума? – Высокая старушка в пёстром платье обратилась к низенькой в чёрной юбке и белой блузке, старательно жующей дармовое угощение.
- Опять за Него, за нашего родного. Что ни говори, только Он нас кормит. Не жалеет еды.
Пенсию давно не прибавляли.
- Так ведь Он и не прибавляет, - понизила голос высокая старушка.
- Мешают ему министры-либерасты, мировой Сион и Госдеп. – Решительно запротестовала низенькая. – Неужто ты за оппозицию? Недаром тебе и ложки не выдали!
- А я со своей пришла! – Высокая старушка показала кухонный половник. – Накось, выкуси.
По центру корыта стояли представители местной администрации. Великодушно делили трапезу с народом.
- Не боитесь грипп подхватить или ещё какую заразу? – По-свойски толкнул мэра локтем заведующий санэпидстанцией.
- Так мы сейчас продезинфицируем. – К мэру подбежал молодой человек с подносом, где искрились рюмочки. Мэр и его приближённый опрокинули по стопке, крякнули.
- Хорошо пошла! За здоровье Президента-батюшки.
Остатки водки разлили простым смертным. Откуда-то появился ещё ящик с полными бутылками.
- А споёмте-ка, друзья! Грянем хором нашу, советскую! – Вспомнил мэр комсомольскую юность.
- Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём! – Слаженно, потому как не в первый раз, затянули сотрудницы администрации, все крашенные хной и в пуховых кофтах.
- За оппозицию никто не голосовал? – Строго спросил мэр у окружающих. – А то в следующий раз салат не профинансирую.
- Избави Бог! Все бюллетени проверены! – Закричали в ответ смиренные обыватели.
Те, кому не хватило ложек, захватывали салат горстями, одев на руку целлофановый пакет.
- Фи, какая мерзость. – Донеслось из кучки местной интеллигенции, которую оттеснили к почти пустому углу корыта. – «Совок» неистребим. Ведь это отвратительно, господа. Людей принуждают есть из корыта, как свиней. -  Возмущалась шёпотом пожилая дама в очках.
- Так отчего же Вы, Эмилия Бенедиктовна, сами явились на выборы и с аппетитом кушаете? – Желчно поинтересовался её коллега, тощий учитель рисования. – Я хотя бы взял справку, что у меня язва, и оливье мне противопоказан.
- Будто не знаете - чтобы не уволили. – Бросила Эмилия Бенедиктовна.
- Не всё так мрачно, - весело оглядел коллег плечистый физрук. – Подумайте о безработных. Даже те, кто голодает неделю, теперь могут быть уверены, что в воскресенье поедят на выборах.
- Единение, общинность, соборность, - басил настоятель местного храма в микрофон журналиста и тот с умилением кивал.
Включили музыку. Раздался голос Надежды Бабкиной: «Течёт ручей, бежит ручей, и я ничья и ты ничей».
Казачий ансамбль «Лапоточки» повёл хоровод.
Кто-то на краю площади затеял драку, слышались крики:
- Ты власть уважаешь?!
Заплаканная женщина тянула из пустеющего корыта за руку рыжего хмельного мужичка:
- Пойдём домой, скотина!
- Подожди, дура. Сапог найду. – Шарил муж в салате, отыскивая обувь.
- Господа, верните ложки! Иначе вас обыщут! Триста хохломских ложек! – Помощник мэра пытался остановить уходящих избирателей, но те обходили его стороной, делая удивлённые лица.
Большая чёрная собака, приветливо виляя хвостом, встала на задние лапы и вылизывала край корыта. Бойкие бабы собирали остатки оливье курам.
- Где же мой сапог? – Рыжий мужичок всё пытался обнаружить пропажу.
- Так съели его! – Весело сказала одна баба, протягивая ему подошву.
Корыто опустело. Стихла музыка из динамиков, выставленных на балкон мэрии. Посёлок затих до новых выборов.    

О предках тамбовских и рязанских.



Воспоминания
* * *
Мои первые воспоминания о бабушке: она в чёрной одежде и тёмно-синем ситцевом платке сидит под огромной цветущей вишней, низко разбросавшей белое кружево ветвей, и чуть покачивает детскую коляску, где спит моя младшая сестра. У бабушки профиль Ахматовой, она всю жизнь напоминала эту известную поэтессу. Удлиненный овал лица, нос небольшой, с горбинкой, серые глаза. Иногда бабушка снимала платок, чтобы расчесать и снова заплести свою длинную чёрную косу, которую оборачивала короной вокруг головы, закрепляя десятком шпилек и узорчатым гребнем. В волосах до последних лет было мало седины.

Другое воспоминание. Бабушка тихо говорит:

- Ксения умерла. - Отходит к окну и беззвучно плачет. Наверное, видит не наш вишневый сад, а рязанское село, где прошли детство и юность. Ксения - старшая сестра бабушки.

Над поволжским посёлком яркое степное небо. Мне нет и пяти лет. Мои родители ещё не расстались. Я играю в войну с соседскими мальчишками. Но уже написано первое четверостишие.

Бабушка приезжает к нам из Тамбовской области. Последние двадцать лет живёт там. Прежде, не имея своего дома, меняя рабочее место, Струковы часто перебирались из района в район, из области в область. Дед и бабушка - оба педагоги. Бабушку такое кочевье особенно тяготило. Её детство прошло в семье, где дорожили крепким укладом, основательным хозяйством, старыми традициями.

Звали бабушку Елена Фёдоровна, в девичестве - Кочеткова.

Она родилась 14 мая 1916 года в селе Соловые Чаплыгинского уезда, позже Раненбургского района, Рязанской губернии. Умерла 15 января 2003 года на Тамбовщине. Родителей бабушки звали Фёдор Степанович Кочетков и Гликерия Петровна Пижонкова. Эти имена звучали первыми, когда бабушка читала Псалтырь, поминая умерших - за упокой, живых - за здравие: "Фёдора, Гликерии, Стефана, Агафии, Петра, Дарьи...". Дальше шли перечисления её дедов и бабушек. Читала каждый день. Так же как молитвы, посвящённые праздникам церковного календаря, а также утреннюю и вечернюю. Находясь рядом, я была невольным её слушателем, поэтому помню наизусть отрывки на церковно-славянском, да что там - некоторые акафисты почти целиком. По образованию бабушка была учительницей русского языка и литературы. Знание классики и высокая грамотность сочетались с глубокой религиозностью, воспитанной в семье, основой которой были вера и труд. Её отец был зажиточным крестьянином.

- Когда я была ещё маленькой для работы в поле, то порой оставляли следить за хозяйством. Вот уйдут старшие, я останусь одна. Накормлю скотину, уберу просторный дом, выскребу до желтизны некрашеные доски пола и жду у окна. Придёт отец, подхватит на руки, скажет: "Какая же ты у меня умница, Алёнушка!". Иногда мать посылала меня отнести еду работавшим на жатве. Вот бегу я по тропинке, а хлеба - выше моего роста, сейчас они не так поднимаются. Подросла, стали брать на работу в поле. Хотя и батраки были у нас. Зной, хочется пить, всю вода в кринках кончилась. Пойдёшь к родничку, а там мошкара, листва плавает, цедишь воду через платок...

У Елены были две старшие сестры. Ирина и Ксения. Ирина родилась в 1906 году, умерла в 1923-м от простуды, ранней весной искупавшись в озере. По словам бабушки, самая красивая в семье, Ирина была уже просватана за хорошего парня. Но сгорела от лихорадки за несколько дней. Средняя - Ксения родилась в 1911-м году, умерла в 1979-м, пережив ссылку, из которой удалось бежать. Замуж она так и не вышла, жила монахиней в миру, дала обед успокоить старость родителей.

Неподалёку в селе Дубовом находился святой источник. Со всей округи шли к нему за целебной водой. Люди уверяли друг друга, что заглянувший в колодец увидит икону, но каждый - свою: кому-то является образ Богородицы Казанской, а кому-то Владимирской, кому-то Иисус Христос, а кому-то Сергий Радонежский. Мать повела Елену, тогда шести-семилетнюю, в Дубовое. Среди зелени увидели замшелый деревянный сруб колодца, вокруг которого толпились богомольцы, пели молитвы, набирали воду. С трепетом, истово перекрестившись, девочка склонилась над дышащей холодом глубиной. Сверху и её и колодец накрыли холстом, чтобы ничто не отвлекало от созерцания. Елена оказалась наедине с тайной. В какой-то миг ей вдруг почудилось, что, всплывая сквозь чёрное стекло воды, засияло золото оклада, появился образ Николая Чудотворца...

Ошеломлённая, выныривает она на свет, снова оказавшись среди шумного любопытствующего люда. Её расспрашивают. А под холст вступает другой человек, жаждущий чуда.

Тогда уже наступило время Советской власти, которой святыни старого мира мешали. От святого источника решили избавиться. Приехал грузовик с грудой щебня, которую обрушили в колодец. Вода пробивалась сквозь щебень и продолжала течь. Привезли ещё камней. Ручей не иссякал. Через некоторое время ведавший этим мероприятием районный руководитель тяжело заболел, и ему не замедлили объяснить, что это, видимо, Божья кара. Раскаявшийся начальник велел расчистить колодец, выздоровел, всё закончилось как в доброй сказке. Не знаю, такова ли на самом деле история, запомнившаяся бабушке в детские годы. Прочла в интернете, что сейчас над колодцем воздвигли часовенку, туда по-прежнему ходят люди, не знаю, сохранилось ли предание о иконах, являющихся верующим, но порой, говорят, набравшие воду, что-то пытаются разглядеть, всматриваясь в ёмкости с ней.

* * *
Елене Кочетковой не было и пятнадцати лет, когда её отца - Фёдора Степановича арестовали. Не отстреливал он красных на лесной дороге, не бывал в бандах, в отличие от другого моего прадеда Александра Струкова, но в разговорах с односельчанами отговаривал их вступать в колхоз и осуждал разрушение церквей. На крепкую усадьбу Кочетковых и богатое хозяйство с завистью поглядывала местная голытьба, предпочитавшая работе пьянки и митинги. Первыми рванули лентяи и пьяницы в ряды сторонников новой власти, терять им было нечего. И вот эти бездельники настрочили донос в ГПУ, извещая о том, что Фёдор Кочетков агитирует против Советской власти.

Его дважды арестовывали - в 1924 году и в 1937 году за агитацию против колхозов, за отстаивание своих политических взглядов. Был в тюрьмах Раненбурга, Ельца, Рязани, Петербурга, Москвы, где его пытали в Бутырках, чтобы добиться нужных показаний - обливали на морозе водой, а когда одежда замерзала, затаскивали в помещение. Дождавшись, когда одежда оттает, вновь вытаскивали на улицу и обливали водой. "Как Карбышева" - сравнивала моя бабушка, вспоминая генерала, замученного немцами.
Прадед Федор был сослан в ГУЛАГ. Отбывал срок на Соловках и на полуострове Ямал. Перевезен перед освобождением в Потьму. Отбыл срок десять лет. Когда вернулся, тех, кто его сажал, уже не было в живых. Федор Степанович построил дом семье, которая была лишена крова и ютилась чуть ли не в землянке. Вскоре умер.

Когда он отбывал срок, семью раскулачили, хотя и числились они середняками. Но надо было продолжать жить. Елена поступила в Раненбургское педагогическое училище, мечтая стать учительницей русского языка и литературы. В их семье детям прививали любовь к книге, родители, несмотря на скромное церковно-приходское образование, были по-своему просвещёнными, читающими людьми. Да и своих школьных учителей бабушка всегда вспоминала с теплотой и благодарностью.

...И вот юная Елена сняла комнату у пожилой жительницы Раненбурга, прилежно учиться, начинает путь во взрослую жизнь. Сохранялись её фотографии тех лет. Удлиненный овал лица, высокий чистый лоб, серьёзные ясные глаза под плавными дугами бровей. Хрупкая шея над ажурным воротничком скромного платья.

Тогда в Рязанской губернии вошёл в силу Союз воинствующих безбожников, созданный в 1929-м году. Союз вел борьбу с религией, поддерживаемую средствами массовой информации. В Рязанской епархии закрыли около двухсот приходов. Комсомольская молодёжь педучилища старалась увлечь всех однокурсников и знакомых в ряды Союза. Елена решительно отказалась вступать в организацию. Директор-коммунист сообщил ей, что отчислит. Огорчённая девушка уехала домой. Но, видимо, красная общественность только пыталась брать на испуг. Пожилые авторитетные преподаватели, сами втайне не оставившие религию, заступились за Елену перед руководством и вскоре передали мятежнице, что она может вернуться к учёбе. Ближе к окончанию училища её настигло известие об аресте сестры Ксении, которую Елена привыкла звать няней - та была старше на десять лет и присматривала за ней в детские годы. Теперь Елена стала членом семьи врагов народа.

В районном отделе народного образования знакомая заведующая посоветовала ей устроиться на работу в другую область, затеряться в чужих краях.

Летним утром тоненькая девушка с пышной косой ступила на перрон станции Богоявленск. Навстречу ей шагнул высокий темноволосый молодой человек. Директор сельской школы Николай Струков приехал встречать новую учительницу. По специальности математик, закончивший институт, он был ещё и художником-любителем. Молодые люди пришлись по душе друг другу. Вскоре дружба переросла в более серьёзное чувство. Николай сделал Елене предложение. Они поженились в селе Козинки Богоявленского района Тамбовской области. 8 июля 1938 года у молодых родился сын, а 20 августа 1940 года дочь. Струковы несколько раз меняли место работы. Работали в селах Тамбовской области: Алексеевка, Александровка, Сергиевка.

* * *
Дедушку забрали на финскую войну. Мне смутно вспоминаются обрывки его рассказов. О том, какими искусными лыжниками были финны. Неслышно возникали они рядом с расположением советских войск, бесшумно убивали и мгновенно исчезали в белом безмолвии морозной ночи. Однажды Николай и его друг стояли на посту возле большого склада. Застыли огромные оснеженные сосны. Облака клубились в звёздной бездне, то открывая яркую луну, то заслоняя её. И там, в туманном мареве, в неверном свете ему почудилось - увидел свою юную жену с младенцем на руках. И тут же сонное видение исчезло. Утром обнаружилось, что один из часовых зарезан финнами. Николай остался жив. Может быть, молитвами любящей жены. А старый солдат, воевавший ещё в Гражданскую, пояснил Николаю смысл его странного видения: "Это к долгой разлуке. Не иначе будет новая война". Едва Николай вернулся домой с финской, как грянула Вторая мировая.

Бабушка осталась одна с двумя малыми детьми, дедушка снова ушел на фронт. Ей приходилось собирать колоски на колхозном поле, страшась, что заметят и арестуют. Печь хлеб с лебедой. Однажды бабушка с дочкой попали под бомбежку недалеко от станции Чаплыгин, лежали во рву возле вагонов, пока вокруг грохотали взрывы. Как-то, взяв лошадь у соседей, зимой на санях ездила за продуктами, возвращалась вечером через лес и её стала преследовать стая волков. Елене было лет двадцать шесть-двадцать семь. Только представить себе это - одинокая молодая женщина в чаще, голодные звери, настигающие её. Только когда у околицы села загнанная лошадь ткнулась мордой в стог, возле которого стоял какой-то крестьянин с вилами, набиравший сено для коровы, волки прекратили преследование. В нищете, поддерживаемая только старухой матерью и сестрой Ксенией, Елена поднимала детей, пока муж воевал.
О Ксении мне известно вот что - лет тридцати она бежала из ссылки через тундру, едва не замёрзла, наткнулась на чум местных жителей, кого-то из народностей Севера. Дома была одна женщина. Смуглая узкоглазая северянка едва понимала русский язык. Но как-то они объяснились, хозяйка сжалилась над русской беглянкой, дала ей еды и сказала: "Переночуешь в сарае, потому что скоро мой муж вернётся с охоты - не надо, чтобы он видел тебя". Наутро показала Ксении дорогу к станции. Ксения рассказала бабушке о том, что якобы, когда по реке на плотах везли ссыльных монахинь, они молились, и вдруг деревья, стоявшие по берегам, стали кланяться им. Но это уже из области возвышенных религиозных преданий, которые всегда были любимы русским народом.

Дедушка мой, Николай Александрович Струков родился 10 мая 1909 года в селе Туголуково Борисоглебского уезда, ныне Жердевского района, умер в феврале 1988 года на Тамбовщине. Родителей его звали Александр Семенович и Евдокия Ильинична Струковы. У Николая были три брата - старший Василий, младшие - Иван и Алексей. Прадед Александр был из богатой семьи, а жену взял из бедной - за красоту, оберегал ее и любил, и жена намного пережила Александра. Умерла в Котовске, после мужа и троих сыновей, едва ли не в 112 лет...
В Котовск прадед Александр перевез семью после подавления антоновского мятежа, спасаясь от репрессий. Во время тамбовского восстания Струковы были его участниками.

Родовое село Струковых Туголуково появилось как казачий хутор Туголуков около 1719 года, основали его несколько донских казаков, получивших наделы от государя за службу на южных рубежах России. В архивах сохранились их имена, среди которых - Фёдор и Никифор Струковы. Кем они были - братьями или сыном и отцом - мне неизвестно. Предполагаю, что прибыли из Воронежа.

Село Туголуково, по словам старожилов, получило такое название оттого, что здесь гнули какие-то особые луки. Кроме этого, жители занимались коневодством. А ещё Туголуково славилось своими яблоневыми садами и по осени вело большую торговлю фруктами. Оно и сейчас утопает в яблоневых садах, а раньше было ещё краше.

Кстати, насчёт луков. Мне было пять лет, когда дедушка сделал для внучки игрушечный лук из большой кленовой ветки, и после каждый год я делала лук и стреляла, очень нравится это оружие. Будучи студенткой, в Москве искала клуб лучников и арбалетчиков, но занятия там оказались не по карману. Но это отступление...

Продолжаю рассказ о семье, в которой вырос мой дедушка Николай. Его отец Александр Семёнович в молодые годы легкомысленно заявил отцу - зажиточному крестьянину:

- Батя, пахать не хочу. Купи гармонь, буду на свадьбах играть и так зарабатывать.

Потом женился по своей воле на красавице-бесприданнице и отделился от родителей. И пошли от прадеда Александра, который гармонь предпочёл плугу, Струковы, которым всё бы рисовать, лепить, в театре играть, сочинять стихи. Но об этом позже. А годы молодости гармониста Александра пришлись на Первую мировую и революцию. Зимой 1921 года в селе Туголуково был расквартирован оперативный штаб 1-й партизанской армии. Есть мнение, что антоновское восстание началось не в селе Каменка, а в Туголуково с нападения дезертиров на обозы продотряда в 1918 году. У села Туголуково была репутация "бандитского" села, половина его жителей ушли к Антонову добровольно. В селе произошло несколько жестоких казней красногвардейцев. А красные брали в Туголуково заложников, убили большое количество людей, каждый из которых был, так или иначе, близок повстанцам. Когда я в 2005-м году приехала в Туголуково, посмотреть на родину предков, мне показали деревянное здание старой школы, где антоновцы посекли саблями пленных продотрядников, стены в выщерблинах.

Планировка села несколько хаотична, но это уже следствие истории - к крупному центральному селу лепятся еще несколько, более поздней постройки. Не улицы, а завихрения галактики. Буйное цветение садов: через изгороди, из проулков - пышное разноцветье сирени, яблонь, жасмина, каштанов, бузины. Когда-то здесь собирали высокие урожаи, бурно развивалось местное производство. Еще в середине 19 века действовало несколько небольших заводиков, восемь мельниц, пять кузниц, семь лавок, ямской двор. В Туголуковскую волость входили соседние, граничащие с ним села и деревни - Петровское, Дорогая, Старое Туголуково, Красная горка, были хутора и отруба.
   Туголуковцы никогда не были крепостными, это оказало влияние на их характеры - самостоятельные, сильные, но эти черты всегда не нравились власти. После революции, поначалу, в Туголукове лояльно отнеслись к большевикам. Конфронтация между крестьянами и новой властью началась конкретно из-за грабительских норм продразверстки, реквизиций и первых попыток коллективизации. Тогда и появилось определение "Тамбовский волк". Тухачевский покончил с партизанами в августе 1921 года, методы применялись радикальные. Наконец, махнув рукой на политические идеи, крестьяне поневоле вернулись к осиротевшим пашням, к голодным семьям. Постепенно отношения с Советами уравновесились, хотя колхозных агитаторов иронически называли "красными сватами", крестьяне адаптировались к новой системе. Со временем колхоз окреп, началось строительство новых школ, больницы, культурных учреждений.
По свидетельству местного краеведа Анны Дмитриевны Сурковой, перед Великой Отечественной войной в Туголукове проживало 8000 человек,1820 из них пошли на фронт, большинство из них добровольно.
Туголуковцы защищали Брестскую крепость, сражались за Ленинград, Курск, Орел, Кенигсберг, Смоленск. Возле школы огромная стела с фамилиями погибших бойцов, среди которых - десятки Струковых. Наша кровь.
Через село, петляя, течёт узкая речка Савала, впадает в Хопёр. Я смотрела на крутой откос противоположного берега, и чудились на его волнистом гребне под жарко-синим небом Дикого поля всадники-мятежники из лихой банды. Глянул на меня прадед - чубатый, горбоносый как Гришка Мелехов - таким описывали его мне родственники. От буйной казачьей крови Струковых и жестоковыйно-упрямых страдальцев за веру Кочетковых родился во мне вечный бунт против подлых законов мира.

У прадеда Александра и Евдокии родились четверо сыновей: Василий, Николай, Алексей, Иван. Василий стал кадровым офицером, благополучно вернулся с войны, его сын Саша от жены Анны впоследствии также стал военным. Василий был яркой сильной личностью, его любили женщины, и Анна, насколько я знаю, была лишь очередной из жён. Тем удивительней казалось, что он увлечён керамикой, лепил, обжигал, дарил сувениры родным. Николай, мой дедушка, всегда любил живопись, и рисовал действительно профессионально. Младший брат Иван играл в Тамбовском театре. А вот про Алексея ничего не знаю, только то, что несмотря на плохое зрение, ушёл добровольцем на фронт. Иван тоже ушёл добровольцем. И эти двое младших Струковых погибли, защищая Ленинград. Иван похоронен возле села Тосно.

Дедушка мало говорил о войне, но что-то мне запомнилось. Например, лучшим его фронтовым товарищем был чеченец. Дедушка отмечал, что человек этот отличался исключительной отвагой и благородством. Друзья были готовы пожертвовать жизнью друг за друга.

Остались в памяти и пара рассказов. События первого произошли в Польше. Советские части передислоцировались из одного населённого пункта в другой. Солдаты, и среди них мой дед, ехали в грузовиках среди полей. Заметили за посадками догорающее село, где недавно кончился бой. А на обочине - идущую куда-то молодую женщину с грудным младенцем. Командир приказал остановить машину, женщину задерживают, - опасались немецких шпионов. Она плачет: дом сгорел, надо идти к родным в соседний посёлок. Дедушка заметил: командиру жаль задержанную, но приказ есть приказ, надо отвезти её в штаб и допросить. Через некоторое время машины остановились, солдатам разрешили отдохнуть, поесть. Женщина говорит, что хочет покормить ребёнка. Она стыдится солдат, отошла в сторону. Командир приказал побыть с ней рядом одному из бойцов. Прошло какое-то время, они не возвращаются. Слышится выстрел. Командир посылает дедушку взглянуть, что там происходит. Дедушка говорит: я прошёл через посадки, вижу - лежит на траве наш солдат - убитый. Рядом ребёнок - тоже мёртв, голова разбита о ствол берёзы. Женщины нет. Значит, действительно не полячка, а немка. Видимо, ухитрилась вытащить из кобуры своего охранника ствол, прикончила парня, а ребёнка убила уже от ярости, да и был он, конечно, чужим - подобрала в сгоревшем селе для маскировки. И бежала...

Когда советские войска захватили очередной немецкий город, то, естественно, вели обыски - не спрятались ли где недобитые гитлеровцы. И вот заходят дедушка с товарищем в одну квартиру. Там только пожилая испуганная дама. Солдаты уже собрались выйти, и вдруг дедушкин однополчанин видит на стене скрипку. И он узнаёт её - скрипку эту оставил дома, уходя на фронт. Потом слышал, что город был разрушен, родные погибли. Мой дедушка хорошо знал немецкий, спрашивает у хозяйки, как скрипка попала к ней. Она отвечает: сын прислал из России. Сейчас его уже нет в живых, погиб на фронте. Скрипка осталась как память, он был музыкантом. Но призвали в армию, пошёл воевать... Она понимает, что происходит что-то не то, снимает скрипку, протягивает дедушкиному товарищу. Русский солдат берёт - да, это его инструмент. И тогда он начинает играть. По щекам хозяйки текут слёзы, солдат тоже плачет. Горе потерь сблизило их, музыка помогла понять друг друга. Уходя, солдат оставил скрипку немке...

Бабушка отмечала, что иные привезли с фронта дорогие трофеи, а дедушка захватил только набор открыток с репродукциями картин немецких художников, с которых позже копировал лирические пейзажи.

* * *
Мои младшие сёстры родились одна на четыре года позже меня, другая на шесть лет. Для младшей я стала крёстной. Крестили в соседнем городе Балашове. Помню: иду вокруг купели с невесомым младенцем на руках. Много позже узнала, что нельзя девочке становится крёстной для девочки - отдаст крестнице своё счастье.

Порой мама, занятая с младшими сёстрами, отвозила меня к бабушке на Тамбовщину.

Там у бабушки и деда был деревянный дом, крашенный коричневой краской, под бордовой крышей.  Просторная усадьба. Кроме большого яблоневого сада - видимо, дедушка не мог забыть знаменитые туголуковские сады, - огород и луг. За лугом и садом глубокий овраг, поросший гигантскими клёнами и осокорями, опутанный плющом. Овраг тянется через село до далёкой реки Вороны. Село стоит на высоком берегу, а на противоположном, плоском - узкая полоса леса. Двор Струковых отгорожен от улицы плетнём, да настоящим плетнём, тогда он был прочен. В детстве я играла на песке возле него, пронизанного тонкими стеблями цветущей повители. Играла в мальвы: мы с соседской девочкой срывали несколько цветков и считали их принцессами, живущими во дворце из лопухов. В саду стояли сараи, в одном из которых хранились дедушкины кисти, краски, холсты, трафареты лозунгов, потому что порой его просили нарисовать плакаты для сельсовета или клуба. Меня тянуло в эту мастерскую. Но маслом я рисовать не умела, зато дедушка регулярно дарил мне акварель, фломастеры, альбомы и красивые записные книжки для стихов. Первое стихотворение я сочинила в четыре года и с детских лет серьёзно относилась к творчеству. Родные поощряли это увлечение.

Одна из стен дома была специально заклеена широким листом бумаги, где я - ещё дошкольница - могла рисовать, помню, что это были машины и люди.

В самой большой комнате находился иконостас. Там были иконы самого разного времени, письма и происхождения. Современные - на холсте, древние - на дереве, журнальная репродукция с кающейся Магдалиной. Крошечные и большие образа висели над треугольным столом, на котором теснились прутья высохшей вербы, пучки свечей. У стола внизу крепилась полка, где лежали массивные тома "Жития святых", а на полу под ним стояли банки со святой водой от разных праздников.

Всю жизнь бабушка признавала одно лечение - просфору и святую воду. Она надеялась на Бога и ценила силу живой природы. Говорила о том, как чист воздух в деревянном доме и как любим ею яблоневый сад, посаженный дедушкой. Когда я ребёнком гостила в Чащино, бабушка покупала у соседей парное молоко и обязывала меня выпивать литровую кружку.

Она и дедушка гуляли со мной по селу. Помню, бурты пшеницы и ржи у тока. Огромные ивы на лугу. Резные, разноцветные крылечки домов, где сидят женщины, что-то обсуждая. Вот мой дядя вернулся с рыбалки и в ведре с водой ждёт своего часа большая щука, бабушка остерегает: "Не трогай"...

В доме было много книг: научных - по алгебре, геометрии, физике и художественных. Я часто перечитывала повести Гоголя и поэмы Лермонтова. Были альбомы открыток с репродукциями и учебники: как работать с масляными красками, как рисовать людей, животных, пейзажи. Дедушка дарил мне, ученице младших классов, сборники классиков: Фет, Тютчев, Бунин.
Верующим он не был. В вопросе религии они с бабушкой разошлись, но не спорили на эту тему. Она ездила по церквям и монастырям, беседовала с отшельницами и старыми священниками, соблюдала все обряды и посты. Теперь я думаю: интерес к религиозной философии зародился у меня тогда, был он и у бабушки, рассуждавшей о судьбах святых, о православии и его влиянии на историю, на судьбы людей. О Боге и мире...

Библия - толстый том с гравюрами Доре - была прочитана мною в детстве несколько раз и воспринималась как историческая книга. Историческая литература всегда интересовала меня. Мне было десять лет, когда попросила бабушку научить меня церковно-славянскому. Тогда я была очень увлечена поэмой "Слово о полку Игореве" и мне хотелось читать её в оригинале - с репродукций листов старинной рукописи, размещённых в какой-то книге. Старинные слова я уже понимала. Бабушка открыла старый псалтырь, обшитый вытертым от времени чёрным бархатом, с царём Давидом на развороте, и дала мне первый урок. "Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых...". Я помню этот псалом и отрывки из других наизусть.  

* * *
На Тамбовщине мы жили в селе, где тогда была единственная на весь район церковь. Открыли её после того, как бабушка с ещё одним человеком, имени его не помню, съездила в Москву к какому-то высокопоставленному чиновнику. После обращения к нему в селе разрешили построить молитвенный дом. Прежнюю настоящую церковь с высокой колокольней поджёг в годы создания колхоза по собственной инициативе какой-то пьяный комсомолец. Она сгорела, на этой территории - напротив школы - позже поставили памятник солдатам, погибшим в Великую Отечественную. Школу закрыли несколько лет назад, она пережила несколько войн, революцию, но не реформы, изгнавшие из села молодёжь.

Видимо, бабушку привлекала именно церковь, когда она расхваливала маме тамбовские края, уговаривая переехать из Романовки. Мне представлялось сказочное село на зелёной горке, увенчанной белой церквушкой. Действительность оказалась гораздо непригляднее. Сырой кирпичный дом с решетками на окнах. Неприветливая обстановка.  
Бабушка разделяла наши проблемы, помогала моей маме поднимать троих детей, умела находить радость в вере, ничего не требуя от Бога.

Вспоминаются православные праздники.

Рождество: за домом огромный сугроб - до крыши, дорожки в глубоком снегу. Ёлка. Бабушка с улыбкой слушает, как мы - три девочки - поём по её просьбе: "Рождество твое  Христе Боже наш...".

Крещенье: на столе свеча и чашка с водой. Бабушка утверждает, что когда Христос войдёт в волны далёкого Иордана, вода вздрогнет. И я жду этого отзвука, этого шага то ли из прошлого, то ли из будущего - с берега в воду, в Палестине с гравюр Доре, где под пальмами на волнистом песке - караваны, воины, пророки и красавицы.

Вербное: бабушка старается хлестнуть нас, уворачивающихся от неё, пушистой веткой вербы: "Верба, хлёст, бей до слёз на доброе здоровье!".

Пасха: накануне мама печёт куличи, порой мы на всю ночь идём в церковь. Крестный ход вокруг белого здания среди берёз, свечи в ночи, звёздное небо над нами, блеск окладов, украшенных цветами из фольги, высокие хоругви.

Троица: на лугу рвём охапки травы, вперемешку с цветами и люцерной, разбрасываем по полу.

Помню, что после Ильина дня не ходили купаться на пруд.

Освещённые яблоки Спаса...

Бабушка любила петь духовные стихи на библейские сюжеты. У неё был хороший музыкальный слух и звучный голос. Любимые произведения были переписаны ею в тетрадь. Позже я заинтересовалась, кто авторы текстов, и обнаружила, что в большинстве своём это русские поэты-классики. Другие сочинения оказались народными старообрядческими. Кажется, больше всего ей нравился стих "Христос и самарянка":
"Под тенью навеса на выступе гладком, Сидел у колодца Христос, Пришла самарянка обычным порядком. Наполнила свой водонос. Христос попросил поделиться водою,
Она же сказала в ответ: "Ведь я самарянка, а с нашей средою, Общения, кажется, нет".
Христос ей сказал: "Если б только ты знала, Кто воду живую творит, Сама бы просила, сама бы искала, Того, кто с тобой говорит"...

Она знала много народных притч, апокрифов, странных мистических историй из реальной жизни, где людям являлись святые и нечистый. Некоторые истории были весёлыми, бабушка умела рассказывать с юмором. Например, о загулявшей колхознице, которую, когда она возвращалась подхмельком домой через морозное поле, предложили подвезти на санях бесы, да так подвезли, что она, случайно перекрестившись, очнулась, сидя на краю проруби, в которую уже опустила ноги.
Кроме околоцерковной литературы, для чтения она предпочитала общественно-политические издания. К демократам относилась не лучше, чем к коммунистам, будучи, скорее, монархисткой. Всё лучшее для неё осталось в дореволюционной имперской России. И в современности бабушка любила то, что напоминало о патриархальной старине, где в основе бытия - вера и труд.
Для меня проблемой сельской жизни был картофельный огород. Его вспахивали по старинке, нанимая пахаря с лошадью, шли вслед, бросая семенную картошку в борозду. Потом пололи, окучивали. Я воспринимала это как каторгу. Бабушка как естественную часть существования. Когда гостила у нас, многие хозяйственные дела начинались по её инициативе. Это был человек старой закалки. Из старой, корневой России, строившей жизнь в соответствии с определёнными принципами верности устоям, семейным заветам. Послереволюционная ломка общества вынудила её покинуть родные края, оторвала от родных, оставив только воспоминания и веру.
Во взаимоотношениях с людьми она старалась быть беспристрастно-вежливой и выносила только взвешенные суждения. Считала, что каждый будет судим по своим делам и молилась за врагов.

В сёлах послевоенного времени среди обычного люда порой ещё появлялись подвижники, напоминающие монахов в миру, а может, и бывшие ими. Одним из них был некий Петр Григорьевич. Бабушка много рассказывала о нём - смиренный молитвенник, очень мудрый. Когда односельчане стали слишком превозносить этого старичка за праведную жизнь, Петр Григорьевич совершил странный поступок: явился на свадьбу к соседям и стал отплясывать там столь лихо, что тут же подвергся осуждению знакомых: "Древний старик, а так и чешет вприсядку, да ещё и выпил, наверное". Через несколько минут один из гостей случайно заметил Петра Григорьевича, сидящего за амбаром на траве. Старичок снял сапоги, перевернул их вниз голенищем, и оттуда потекла кровь. Гость не сдержался, подбежал к Петру Григорьевичу:
- Что происходит?
- Не рассказывай никому. Я внутрь гвозди набил, остриями вверх. А плясать пошёл, чтобы люди святым не считали, не хвалили, пусть видят, что и я грешный простой человек, как все.
Но и в годы моего детства в глуши можно было наблюдать подобных личностей. Из соседнего села ездил на автобусе в нашу церковь Ваня, белолицый, с русыми кудрями паренёк. Ваня был умным, начитанным, фанатично увлечённым религией. До такой степени, что отказался признавать все государственные институты, сжёг паспорт, не вступил в комсомол, отверг возможность учиться, жил отшельником, стремился только спасти свою душу. Говорили, что носит вериги.
Да, не только в старину появлялись на Руси такие характеры, которые Небесное царство предпочли всему.
Монашка Евгения Золотая, прозвище такое. Крайний домик на улице. Бабушка рассказывает: Евгения с простодушной гордостью показывала ей своё монашеское облачение, приготовленное на смерть. Очень ей было по душе, что будет в нём лежать в гробу. Другая бабушкина знакомая заранее купила себе гроб и порой спала в нём. Бабушка останавливалась у неё, когда ездила в Балашовскую церковь. Узнав про гроб, была шокирована, но и прониклась особым уважением к человеку, который настолько спокойно относится к смерти.
Очень чтила за мудрость нашу старенькую односельчанку Марию Константиновну.
Православная Россия жила параллельно советской, а потом перестроечной России - где-то по медвежьим углам сидели старушки-прозорливицы, выстраивались очереди за советом к монастырским старцам, люди ездили к святым родникам, передавали сны, в которых являлись святые угодники, из церкви приносились брошюры, где рассказывалось о грядущем электронном концлагере. И странно, что я ещё подростком узнала это, в глухом селе. Откуда пришли эти полузапретные тексты? Кажется, из русской церкви за рубежом. Бабушка говорила, что после всех событий, описанных у Иоанна Богослова, однажды в небе появится огромный крест, это и будет началом Страшного суда...

Дедушка умер зимой 1987 года. Морозная пурга была в тот день, мать не могла поехать в соседнее село, оставив нас. Чтобы отвлечь детей от печальной новости, отдала нам подготовленные к Новому году игрушки, но я не отреагировала на подарки. Игрушки эти навсегда остались для меня вещами того чёрного дня.

Весной мать поочерёдно отлежала с обеими моими сёстрами в больнице. Я бродила по улицам мрачная, в мальчиковом коричневом пальто, ждала самого худшего. Появилось мироощущение взрослого человека, подавленного неприятностями. Думаю, тогда и кончилось детство. Летом меня, двенадцатилетнюю, впервые напечатали в местной газете...

Позже я видела дневник, который дедушка вёл в последние годы. Запомнилось, что на исходе дней он переписал туда строки Есенина: "До свиданья, друг мой, до свиданья. Жизнь моя, иль ты приснилась мне...".

На память остался старый фотоальбом да несколько картин. И фамилия Струковых, под которой я решила публиковаться.

Бабушка пережила мужа на шестнадцать лет. Она всегда живо интересовалась
судьбами своих детей и внучек, правнучки Виктории. Читала наши статьи и стихи.
Поучала, наставляла, и, критикуя меня, сурово подчёркивала:
- Таких в нашем роду - не было!

(На фотографии - восстановленная церковь в селе Соловые).

Добрая война, воля и смерть в казачьем Слове.

(филологическое исследование)
*    *    *
«Добрая война лучше худого мира» - прочла я в блоге знакомого казака, и подумала о том, что для спора - являются ли казаки нацией или частью русского народа, аргументы можно найти не только в истории, но и в фольклоре. Образ казаков, который сложился в нашем сознании к сегодняшнему дню -  потомственные  пограничники, дружно кричащие: «Любо!» на Кругу, освящённом присутствием губернатора и благочинного, несколько отличается от того, какими являлись казаки изначально, от подлинного казачьего характера.
Пословицы и народные песни, запечатлевшие стереотипные реакции и  специфику мышления казаков и русских, помогают понять, как свойственно откликаться на события большинству их представителей. Сходство или различие, единство или противоположность миропонимания, и в итоге — одна нация или две, чьи судьбы и интересы имеют мало общего?
Есть такие основополагающие понятия, как война и мир, власть и рабство, дом и род. Явления и испытания, показывающие истинную суть человека и его этнической общности.

Война - я собрала ряд пословиц, чтобы сопоставить отношение русского и казака к ней.
«Худой мир лучше доброй брани» - считал русский.
«Мужик врага ждет, казак врага ищет» - говорил казак.
Первый укреплял крепостные стены, второй точил шашку в хате, огороженной плетнём.
«Один в поле не воин» - тужил русский, привыкший к общинности.
«И про единого казака война будет» - восклицал казак, знавший множество примеров, когда разум и удаль одного человека одолевали коварство и силу  многих.
«Тишь да гладь - божья благодать» - отмечал русский, уставший от набегов с Востока и нападений с Запада.
«Краше умирать в поле, чем в бабьем подоле» - усмехался казак, который с детства воспитывался на примерах отеческой доблести, в три года по обычаю был посажен на коня, видел, какие трофеи привозили из-за тридевять земель отец и братья.
«Береженого Бог бережет, а не береженого чёрт стережет» - надеялся на  силы небесные русский, погруженный в утешительное православие. «Береженого Бог бережет, а казака сабля» - сурово противоречит казак, ощущая веру не как костыль для слабого духа, а как вдохновение в бою.  

Власть и воля. Недаром, как я заметила, все так называемые «крестьянские войны» начинали казаки, они разжигали мятеж, и уже позже к ним сбегались крестьяне. Независимость казачьего характера выражается в пословицах: «Здравствуй, царь-государь, в кременной Москве, а мы, казаки, на вольном Дону!»; «Руби меня, сабля татарская, но не смей бить, плеть боярская!» и знаменитое: «С Дону выдачи нет». Запорожские: «Що буде, то буде, а казак панщины робити не буде!»; «Пришли казаки с Дону, тай прогнали панив до дому».
Но что за унылые сентенции мы встречаем в русском фольклоре: «Боле воли — хуже доля»; «Волю дать — добра не видать»; «Волю неволя учит»; «Воля божья, а суд царев»; «Воля велика, да тюрьма крепка»; «Воля заведет в неволю»; «Воля и добрую жену портит. Воля и добра мужика портит»; «Жить по воле, умереть в поле» - что собственно казак счел бы за счастье — погибнуть в бою, но для русского поле — скорее, бесконечный путь с котомкой или в кандалах. И завистливое: «Кто силен, тот и волен»; «Не бойся неволи, а бойся воли»; «Не в воле счастье, а в доле»; «Не силен — не борись; не богат — не сердись»; «Неволя волю одолевает»; «Неволя крушит, а воля губит»; «Неволя песням учит»; «Неволя пьет медок, а воля водицу»; «Неволя скачет, неволя пляшет, неволя песни поет»; «Неволя стоит до воли»;  «Неволя учит и ума дает». И, внимание! - «Не Стенька: на ковре по Волге не поплывешь» - сравнение себя со знаменитым казачьим атаманом.
Как противоречат друг другу пословицы: русская - «Против воды тяжело плыть. Трудно противу рожна прати» и казачья - «Не тот казак, что водою плывет, а тот, что против воды». Это ли одна нация?

Надо сказать, что в казачьих пословицах есть своеобразная гордыня и показная удаль. Недаром одна из версий, объясняющая происхождение слова «казак», гласит, что оно от слова «казать», «показать» себя. «Где казак, там и слава», «Один раз родила казака мати, один раз и помирати», «Где враг, там и казак», «Добыть или дома не быть», «Казаков много не бывает, но мало не покажется!» «Казак на добычу летит как ангел на небо», «Где Дон, там и правда», «Правды и пуля боится».
А вот пословицы запорожских казаков: «Казак смерти не боится, он Богу нашему знадобится»; «Не журися, козаче, нехай твой ворог плаче».
Некая непрактичность казаков, которые готовы прогулять добычу и любят помечтать — ещё один аспект характера: «Не на то пьет казак, что есть, а на то, что будет».

Моё знакомство с казачьей песней произошло в детстве с цитаты в книге: «За Уралом за рекой казаки гуляют, и калёною стрелой за Яик пущают.  Наш товарищ – вострый нож, шашка-лиходейка. Пропадём мы не за грош. Жизнь наша – копейка». Пел её персонаж, впоследствии ушедший к Махно. Мне часто нравились отрицательные, с точки зрения советской литературы, герои. И песня понравилась. Рассмотрим тексты казачьих песен, чтобы портрет нации был более четким.
В казачьих песнях война вместе с констатацией жестокости происходящего, рисуется эстетически. Мы видим стихию, напор, энергию. Словно на полотне художника-баталиста осталось столкновение могучих войск, удалых рыцарей Дикого поля.
«Эх, на завалах мы стояли, как стена, Пуля сыпалась, жужжала, как пчела, Эге – гей, говорят, Пуля сыпалась, жужжала, как пчела.
Пуля сыпалась, летела, как пчела, Степь-то чистыми цветочками цвела. Степь-то чистыми цветочками цвела, Кровь казачья по-колено лошадям».
Или знаменитое: «Как на быстрый Терек, на высокий берег вывели казаки сорок тысяч лошадей, и покрылся берег, и покрылся берег сотнями порубанных, пострелянных людей».  
Тексты передают динамику происходящего, краски ландшафта. Для казачьих песен характерна масштабность. Их композиции зачастую охватывают огромные расстояния и лавины наступающих войск. Казаки во всём максималисты:
«Мы рукой махнём – девицу возьмём,
Мы веслом махнём – корабель возьмём,
Кистенём взмахнём – караван собьем,
А ножом взмахнём – всей Москвой тряхнём!»

О смерти поётся лихо, в горечи строк — не смирение, но агрессия, гордость, упрямство. Описывается она подробно, красноречиво, словно ею любуются. Почти всегда присутствует торжественное прощание с белым светом и воспоминание о близких. В творчестве какого народа смерти уделяется так же много внимания?

«Быть может, еду я на время, Быть может, еду навсегда.
Быть может, шашка-лиходейка Разрубит череп у меня.
Быть может, меткая винтовка Из-за куста сразит меня.
Быть может, пика азиатска Пронзит грудь белую мою.
Прольётся кровь моя, горяча На землю алою рекой.
Никто над кровью не заплачет».

«Кудри мои русые, очи мои светлые
Травами, бурьяном да полынью порастут,
Кости мои белые, сердце моё смелое
Коршуны да вороны по степи разнесут».

Есть в казачьем отношении к смерти нечто от самурайской философии, где та же упоительная готовность умереть красиво и мужественно, на виду всего мира.
Но ради чего казак согласен расстаться с жизнью? Обычно в песнях на казачью тематику, от старинных до современных, главной ценностью является воля, затем вера.
Батюшку-царя в казачий фольклор добавляли придворные пропагандисты, некоторые казачьи песни с верноподданническими настроениями звучат сусально-фальшиво. Вот и пословица, от которой за версту разит агиткой: «Для чего казак родится? Чтоб царю на службе пригодиться»  - словно с ярмарочного лубка.

Добрая слава много значила для казака. Вот после подробного описания своего смертельного ранения: «Ой, да летит пуля, она свинцовая, Ой, да пронзила она грудь мою. Ой, да пронзила она грудь мою. Ой, да я упал свому коню на шею. Ой, да всю гриву кровью я облил», безымянный автор без сожаления  резюмирует «Ой, жизнь казачья, она была плохая, Зато слава, слава хороша».
Слава, на мой взгляд, является попыткой человека стать бессмертным, пусть и не телесно, зато подвигами своими, или творениями. Ради неё люди рисковали свободой, любовью,  даже жизнью. «Слава богу на небе, А народу на земле, А нам Донским казачкам На Польской границе», «Мы расскажем как служили, Как границу сберегли, Хотя денег не нажили, Зато славушку нашли. Славу громкую большую, Как гордимся ею мы...».
 
Ещё несколько штрихов.  
Я не заметила в казачьем фольклоре гимнов боевому товариществу. Казак — индивидуалист. Но коли уж все тяготы службы делит с ним верный конь, то у хозяина к нему заботливое отношение. Здесь показательна одна песня, где едет над рекой молодой казак, и является в сад, к своей девушке Сашеньке.    
- Здравствуй, Саша дорогая,
Дай коню воды.
- Я коня тваво не знаю,
Боюсь подойти.
- Если ты коня не знаешь,
То забыла и меня. - Строго отвечает казак.  
- Ты коня маво не бойся,
Он всегда со мной,
Он спасал меня от смерти
Для тебя одной.
 
«Большинство фольклористов считают, что казачество имеет свой особый светильник искусства в музыке, в песне и в танце. Народ как будто тот же самый, но песня казачья совсем другая, своеобразная», - пишет один из критиков. Но в том-то и дело, что народ не тот же самый, а, видимо, иной.  
В отличие от солнечного русского фольклора, казачья песня как будто рождена под небом, где могучий ветер гонит тучи над степью. Представляете ли вы казака, напевающего: «Во поле берёзка стояла»? Вот то-то. Под берёзкой легче представить простодушного русского мужичка с гармошкой. А в казачьей песне и деревья другие чаще упоминаются — горькая калина, ракита и верба — растущие вдоль рек, садовые яблоня и груша — потому что русский ближе к лесу, а казак к степи, вот и упоминает он чаще сад, а не лес. Но степной простор и лес формируют разный менталитет, разное отношение к жизни. Мне был неприятен подмосковный лес за окном - за ним неба не видно. Приехала на малую родину и вижу — вот оно, небо, огромный купол над тобой, и дышится легче. Мир распахнут на все четыре стороны. А  русский вышел из избы и уткнулся в лес — уже граница, уже предел, ментальная стена.

Каждое дерево в старину что-то символизировало, его использовали в ворожбе и целительстве. Вот казак, умирая, просит, чтобы насыпали ему в головах курган земли: «Ой, да ну пущай на этом кургане калина, ну калина родная, Ну растёт она и красуется в ярких, лазоревых цветах».
Отчего же казаки в песнях умирают под калиной или она вырастает на их могилах? Калина в старину символизировала не только любовь, у неё есть более древнее глубинное значение. Вспомните Калинов мост, на котором бьются со Змеем Горынычем в былинах богатыри. Необычное пояснение образу Калинового моста дал писатель Юрий Никитин. Он высказал догадку, что былины говорят о подлинных сражениях первых людей с последними не вымершими ящерами, когда охотники прежде рыли глубокую яму, потом застилали её ветками кустарника, и добивали зверя, попавшего в ловушку. Калина — это о битве с чужим, с чудовищем, о смерти в бою, о переходе в другой мир.

Казачья песня полна мрачной романтики, готична и мистична. Вот она рисует хату под пасмурным небом. В дверях стоит печальная красавица, смотрит на кружащуюся в небе птицу.
«Черный ворон – друг ты мой залетный,/Где летал так далеко?/
Ты принес нам, черный ворон,/Руку белую с кольцом./Вышла, вышла, а я на крылечко,/Пошатнулася слегка./По колечку друга я узнала, /Чья у ворона рука. /Эт рука, рука моего милого, /Знать убит он на войне. /Он убитый лежит не зарытый/В чужедальней стороне».
Две главные птицы казачьей песни — орёл и ворон. Языческие боги принимали их облик, или делали исполнителями своей воли. Почти всегда ворон связан с битвой, войной и вестями. Но, кстати, никогда сам казак не сравнивается с вороном, но только с орлом и соколом -  птицами солнечными, светлыми. Ворон же представитель тёмной силы, страж и последний гонец умирающего.
Любовь и смерть в казачьей песне тесно связаны. Собственно, смерть — соперница казачки, ожидающей героя. Умирание как женитьба не раз описывается в казачьей песне.  
Вот в степи на ковре лежит удалой добрый молодец, прижимает платок к ране и говорит своему коню: «Ах ты, конь, мой конь, лошадь верная!/Ты товарищ в поле ратном,/Добрый пайщик службы царской!/Ты скажи моей молодой вдове,/Что женился я на другой жене;/ Что за ней я взял поле чистое;/Нас сосватала сабля острая,/Положила спать калёна стрела».
Или другая песня: «Он убит – не убит, весь изранен лежит./Голова у него вся изрубленная,/Бела грудь у него вся иссеченная./В ногах у него конь вороной стоял./ - Уж ты, конь, ты, мой конь, конь, товарищ мой/Ты беги-ка, мой конь, в Россию домой./Ты не сказывай, конь, что убитый я лежу,/А скажи ты, мой конь, что женатый хожу./А женила меня пуля быстрая,/Обвенчала меня сабля вострая./А за матерь была мать – сырая земля».
Или знаменитый «Чёрный ворон», где казак, умирая, просит ворона передать, что женился на другой.

Отношение казака к войне, как к делу значительному и достойному гордости, под влиянием царской службы, когда не сам казак, а за него решали и использовали его как безгласный инструмент геополитики, постепенно  породили и негативное отношение к службе - её унизительную, а не возвышенную характеристику. В песне «Вот и пролягала она шлях-дорожка» подробно рассказывается о бедственном армейском существовании: «Ой, отчего же вы, казаченьки, на личико бледны? Ой, от того мы, мы худы-бледны, что мы люди бедны. Весь день в походе, а ночь в карауле, на часах стояли... Вот и не обшиться, да нам не обмыться, воши заедают. Вот и да попрели, погорели казачьи квартиры» и так далее.
Или песня «Течёт речка по песочку», которая изначально была казачьей. Там молодой казак являет вид не бравый, а жалкий и тоскливо упрашивает атамана отпустить его до дому, а не получив отпуск, умирает. Эту тюремную тоску учуяли в казачьей песне заключённые и переделали  текст на свой манер.

Казачья история, казачья культура и характер упрятаны в русский мир, словно клинок в ножны. Русский народ гордится подвигами казачества, поёт казачьи песни, воодушевляясь их воинственным настроем, но казаков как нацию принять не готов: «Вы - потомки беглых холопов».
А в Украине сформирована новая идеология, которая утверждает, что каждый украинец – казачий потомок. Практичный, но тоже исторически неверный подход.
Казаки - донские, сибирские, кубанские, запорожские —  особый, единый, пускай и разделённый границами народ.

Золотой век и объективная реальность

*   *    *
Несколько вечеров я слушала песни послевоенных лет. Приглушенное звучание музыки, наивное, порой политизированное содержание и манера исполнения, не похожая на современную, погружали в атмосферу неведомой мне эпохи, когда были юными мои мама и дядя, дед и бабушка только построили дом и посадили сад, сегодняшние ветераны были достаточно молодыми людьми, ничто не предвещало радикальных перемен. Почему-то песни создавали ощущение комфорта, покоя, уверенности. Золотой век.  Разумеется, всё это было только впечатлением, но не думаю, что когда-нибудь кто-то станет слушать устаревший рэп о покупке «травы» с таким же чувством ностальгии. «Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины», когда-то написал Ницше. Персонажи песен казались простыми, мужественными, честными. Просто эстрада полувековой давности, но она создавала настроения иные, чем сегодняшняя попса. Наверное, потому что пели её с чувством, на совесть, а не в тысячу первый раз перезаписывая в студии, где голос и мелодия подвергаются компьютерной обработке, скрывая истинные способности исполнителя, зачастую посредственные.
Вспомнились старые снимки из семейного альбома. На фоне двух больших стендов с изображениями в рост Ленина и Сталина стоят пионеры, среди них моя мама, ей около одиннадцати лет, худенькая узколицая девочка с бантиками. Позади несколько учителей, в том числе мой дед-математик – Струков Николай Александрович, портреты вождей он и нарисовал, художник-любитель, подрабатывающий оформлением. После школьных фотографий – мама, уже студентка пединститута, весёлая девушка с короткой стрижкой, сидит на лавочке с гитарой в руках и смотрит на мою бабушку, тоже учительницу – строгий взгляд, профиль Ахматовой, корона тёмной косы. Потом портреты саратовского студенчества - парни и девушки с ясными взглядами и искренними  улыбками.    
Мама нам, троим дочерям, не раз рассказывала о том, как жилось послевоенной молодёжи. Я решила записать это свидетельство старшего поколения, уточнив факты.
- Мама, помнишь, ты о торфушках рассказывала? Я прочла, что на торфоразработки власть отправляла молодёжь насильно, но от тебя об этом не слышала.
- Девушки из нашей деревни ездили туда добровольно. Большинство из них планировали рано выйти замуж и стремились заработать на «справу», так называли приданое. Один-два сезона в тяжелых условиях, в болоте по колено, но молодые, крепкие, они выдерживали. Им хотелось нарядиться, а какой наряд, если тогда в колхозе не давали зарплату, работали за трудодни? Да и налоги были на всё, что производили крестьянские хозяйства. Бедность. Вот и ходили на танцы в ситцевых платьях, сверху телогрейка, на ногах тапочки, а в холодный сезон – калоши, сапоги. Заработав, торфушки покупали крепдешин для обновок, туфельки. Но как же много читали эти обычные деревенские девушки! Казалось бы, зачем? Впереди их ждал не интеллектуальный труд, а ферма, бахчи, домашнее хозяйство. Но вот помню: прихожу к приятельнице лет семнадцати. А она убрала дом, насыпала на чистый стол горку тыквенных семечек и сидит над толстой книгой, поглощенная чтением. Это могли быть «Бруски» или «Мужики и бабы» Можаева, рассказывающие о такой же деревенской жизни, её бедах и радостях. К приятельнице приходит другая девушка, и они начинают оживленно обсуждать прочитанное, словно смотрят сериал. Всем нравились «Молодая гвардия», «Тихий Дон», «Поднятая целина», последнюю моя подруга Маша Рудакова знала почти наизусть. Я  читала и зарубежную литературу Голсуорси, Фейхтвангера, Драйзера, Лондона…
- О чём мечтала молодёжь?
- Те, кто лучше учился, стремились уехать в город, поступить в институт или устроиться на завод. Тогда считалось престижным стать педагогом, хотя бы потому, что им, в отличие от колхозников, платили зарплату. Я пошла по стопам родителей – поступила в пединститут – сначала в Борисоглебский, потом перевелась в Саратовский.
- Как жили студенты областного города?
- Я бы сказала, духовной жизнью. Посещали лекции и литературные вечера, часто ходили в театр и кинотеатр, филармонию. Я любила классическую музыку, впрочем, не все мои подруги разделяли интерес к ней.
На такие слова мамы, я - слушатель рока и шансона, классику абсолютно не понимающий, скромно помалкиваю. Она продолжает:
- Билеты на концерты и спектакли стоили дешево. Возвращаясь  поздно с мероприятий, мы никого не боялись, было безопасно. Я постоянно посещала и шахматный клуб, завсегдатаями которого были в основном парни, которых, к их досаде, нередко  обыгрывала.
После маминых слов припоминаю, что игра в шахматы в нашей семье была традицией, моя младшая сестра занимала первые места на областных соревнованиях. Но я, человек не интеллигентный, предпочитала шашки.
- В комнате общежития жили по семь-восемь человек, но дружно, не ссорились, складывались из стипендии и готовили еду на всю компанию. Для этого назначали дежурных. Питались просто, но сытно. Если кто-то что-то привозил из дома, шло в общий котел. Было в обычае меняться нарядами. У каждой из нас было мало красивых вещей, но можно было спросить у подруги. Сами себе шили платья, ходили в них на танцы, и никто никого не осуждал. Это не то, что сейчас наблюдаешь на выпускных вечерах даже провинциальных школ – девушки в платьях от модных дизайнеров…
Была высокая мораль. Легкомысленных девушек, которые часто меняли друзей, мы не уважали, сторонились, их и было-то двое на весь институт.
- А какие мужчины тогда нравились вам? – Спрашиваю, представив своих сверстников из 90-х, гоняющих на мотоциклах по степи и дерущихся возле ДК.
- Нам были интересны спортивные парни, вежливые, благородные, которые способны на поступок ради девушки. Например, нравились дружинники, которые следили за порядком на улицах. Хулиганами мы не увлекались.
- Какие-то экстраординарные случаи имели место в общежитии? Сейчас там и перестрелки, и наркомания.
- Такого мы не могли и представить. Разве что одна студентка, кстати, из обеспеченной семьи, украла туфли у однокурсницы. Воровку осудили на комсомольском собрании. Хотели исключить, но приехал её папа-начальник, кажется, юрист, стал отстаивать дочь, и её просто перевели в другой институт.
- А вы знали что-то о диссидентах, о тех, кто противостоял власти?
- В моём кругу этим не интересовались. Разве что Высоцкого слушали.
- Сейчас эпоха межнациональных конфликтов. Ты что-то подобное наблюдала в годы юности?
- На нашем курсе были нерусские – казашки, еврейки, но мы понятия не имели о таком, чтобы упрекать кого-то национальным происхождением, видеть в нём нечто неполноценное или вызывающее презрение.
- Насколько была идеологизирована жизнь, влияла ли советская пропаганда на мироощущение молодёжи? Сейчас выступи с экрана чиновник, это вызывает насмешки и недоверие.
- Я была в 6-м классе, когда умер Сталин, это не вызвало у меня никакой скорби, потому что знала - в нашей семье многие пострадали от репрессий. Хотя многие школьники и учителя плакали  искренне или притворно. Но в целом мы были далеки от политических реалий, доверчивы и патриотичны… Какие-то инициативы правительства? В 1956-м году мы, ученики, ездили на грузовиках работать в поле и в пути с великим восторгом пели песню, которая всем нравилась - «Земля целинная». Знали, что на целине работают замечательные люди. Сейчас слышу, что не стоило те земли и распахивать.
Позже, когда училась в Саратове, конечно, на всех произвёл огромное впечатление полёт Гагарина. Мы воспринимали это событие так близко к сердцу, словно у каждого из нас в семье случилась радость. Не раз видела первого космонавта. Как-то с однокурсницами наблюдали за ним на улице Максима Горького, Гагарин шёл с женой. Присутствовали на многолюдной встрече с ним в Саратовском индустриальном техникуме, где он когда-то учился.
- Полёт в космос воспринимался как победа государства, вызов Западу?
- Не знаю, как у других, но у меня была радость за индивидуума, который оказался способным на такое свершение. Мы и сами стремились сделать что-то полезное, чем могли бы гордится. Помню, помогали строить Дворец спорта, потом приходили туда, и было приятное ощущение причастности к доброму делу, знали, что в этих стенах лежать и кирпичи, положенные нашими руками. Гордость трудового человека.    
1965 год. Однажды в общежитие пришёл продюсер и спросил:
- Девушки, в кино сниматься будете?
Мы хором закричали:
- Да!
Фильм назывался «Строится мост». Конечно, мы попали только в массовку, но всё равно было интересно, общались с настоящими артистами. Там по сюжету сгорели бараки, где жили рабочие, и я изображала одну из погорелиц – шла с вещами, рядом держался маленький мальчик, якобы мой братишка. Помню, советовала ему ниже наклонить голову, чтобы показал, как  он расстроен. За участие в съемках нам заплатили.
Студенты часто помогали и на уборке урожая.
- Я стала годы твоей молодости, судя по песням и старым фильмам, воспринимать как Золотой век нашей страны…
- Это не было Золотым веком. Просто характер народа был иным, думаю, потому что во многих семьях, благодаря старшему поколению, сохранялась атмосфера ещё дореволюционных времён - той порядочности, искренности, духовности. Довольствовались малым. Сейчас люди живут благополучнее, но воспринимают мир, окружающих более негативно. Что их изменило? В провинции, думаю, телевидение, всё то, что с экрана преподносили как прогрессивное, правильное, чему стоит подражать. Непродуманная культурная политика.
- Ты хотела бы вернуться в советское время? Мне лично ближе брежневское.
- Туда, где я для вас, троих детей, не могла купить колготки или другую простую вещь, вроде клочка клеёнки, кухонный стол накрыть, выстаивала огромную очередь, а товар передо мной заканчивался? Тогда я не думала о политике, я думала о вашем выживании. Помню период, когда и хлеб у нас в селе было трудно купить, тоже очередь. А помнишь, как мы ходили к секретарю райкома партии?
…Так и вижу это номенклатурное рыло в кожаном кресле, хамившее моей матери-одиночке. Она тогда взяла с собой меня, ученицу начальных классов. Возле нашего дома сарая не было, и нужно было выпросить хотя бы будку, с которыми тогда выезжали в поля бригады.
Я заинтересовалась налоговой политикой советского государства в отношении крестьянства в 50-60-е, нашла информацию. Платежи взимались с каждой головы скота или птицы, с каждого фруктового дерева. Налоги постоянно повышались. Государство буквально грабило деревню. Сборщиков из сельсовета, колхозники, ещё не забывшие гитлеровцев, требовавших «млеко и яйки», звали полицаями. Факты раритетными плакатами не прикроешь. С приходом советской власти и началось бегство населения из провинции в города. Перестройка породила лишь очередную волну.
После этого разговора подумалось, что не я одна ищу Золотой век в прошлом – это общая тенденция в патриотической публицистике и литературе. Нарастает неоправданная идеализация советского периода. Мы закрываем глаза на плохое и воспеваем хорошее в упрёк государству сегодняшнему. Я  тоже на время включилась в хор, состоящий из молитв, советских песен и лозунгов, скажем честно, служащий предметом иронии не только для космополитов, но и для национально мыслящих людей.  
Советский период абсолютно затмил для нас дореволюционное время. Но именно там нужно искать вождей и героев вместо Сталина, ибо сколько не рисуй его на иконах рядом со Святой Матроной, к нашей совести взывают репрессированные предки. Я своих не предам. Мне скажут: так разве можно отыскать до революции правителя равного Иосифу Виссарионовичу? Почему нет? Ведь и современный образ Сталина был талантливо создан, отретуширован, приукрашен. С ним мы победили в 45-м? Россия много раз побеждала и при царях.  
Вот к таким размышлениям неожиданно привела попытка заглянуть в чужую юность, идеализировать советское прошлое.
…А всё же песни тогда были задушевней.

Делай, что должен?..



Любимые авторы. Кадзуо Исигуро.
*   *   *
Кадзуо Исигуро родился 8 ноября 1954 в Нагасаки. Когда ему было 6 лет, семья эмигрировала в Англию. Окончил Кентский университет по специальности "английский язык и философия", магистр гуманитарных наук.

    Его предыдущие романы, например, "Остаток дня" или "Безутешные", на мой взгляд, не вызывают сильных эмоций. При всей холодной отточенности стиля в духе английской классики 19 века, они просто скучны, может быть потому, что отличаются спокойным и отстранённым взглядом персонажей на мир в любых обстоятельствах. Но такой подход к ситуациям в книге "Не отпускай меня…" просто шокирует, и в этом контрасте сюжета и стиля заключается часть успеха книги. Речь идёт об интернате Хейлшем, где воспитывают детей-клонов, чтобы потом взять у них донорские органы. Дети рисуют, играют, увлекаются иными детскими забавами. Директор интерната, хотя от неё немногое зависит, пытается по-своему помочь питомцам, хочет доказать миру, что у них есть душа. Ведь общепризнано утверждение, что у клонов не может быть души. Директор устраивает выставки рисунков учеников, заставляя задуматься об их трагической судьбе.

    Повествование ведётся от лица девушки Кэт, которая, прежде чем также лечь на операционный стол, работает помощницей оперируемых. Она наблюдает, как сначала разбирают "на запчасти" её подругу Рут, а потом бойфренда Томми. Самое чудовищное в том, что ребятам внушили естественность происходящего. Читая, ожидала, что главная героиня хотя бы попытается бежать со своим возлюбленным, обречённым на гибель. Писатель-европеец разрешил бы ситуацию по-своему – его персонажи взбунтовались бы, не смирившись с судьбой живых запчастей, но герои Исигуро, с его буддистским менталитетом, воспринимают свою судьбу как неизбежную работу на благо общества. Для них предназначение заключается именно в самопожертвовании. Учительница Люси безапелляционно объявляет детям: "Если мы хотим, чтобы вы прожили достойную жизнь, надо, чтобы вы запомнили как следует: никто из вас не поедет в Америку, никому из вас не стать кинозвездой. И никто из вас не будет работать в супермаркете – я слышала на днях, как некоторые делились друг с другом такими планами. Как пройдёт ваша жизнь, известно наперед. Вы повзрослеете, но до того, как состаритесь, даже до того, как достигнете среднего возраста, у вас начнут брать внутренние органы для пересадки. Ради этих донорских выемок вы и появились на свет. Вас растят для определенной цели, и ваша судьба известна заранее. Помните об этом".

    На взгляд читателя – это безнадёжность, на взгляд персонажа – неизбежный ход событий жизни, когда одна часть общества внушает другой, что быть использованными – почётный удел; одни рождены, чтобы неизбежно пожрать других и жить, наслаждаясь здоровьем и комфортом. Рут – подруга главной героини, по собственному признанию, "чувствовала, что так и должно быть. В конце концов, нам же положено ими становиться, правда?" Термины "выемка" и "завершил" бесстрастно определяют ампутацию и смерть соответственно.

    "И люди долго предпочитали думать, что все эти человеческие органы являются ниоткуда – ну, в лучшем случае выращиваются в каком-то вакууме. Как бы ни было людям совестно из-за вас, главное, о чём они думали, – чтобы их дети, супруги, родители, друзья не умирали от рака, заболеваний двигательных нейронов, сердечных заболеваний. Поэтому вас постарались упрятать подальше, и люди долго делали всё возможное, чтобы поменьше о вас думать. А если всё-таки думали, то пытались убедить себя, что вы не такие, как мы. А раз так, ваша судьба не слишком важна".

    Не напоминает ли это нам о том, как периодически кое-то начинает объявлять недочеловеками людей иной расы, ориентации или веры, которых можно уничтожать или преследовать на этом основании. Книга Исигуро, во-первых, о неприглядном свойстве человека презирать или ненавидеть всё, что не вписывается в рамки усреднённого мировосприятия. Люди чувствуют отвращение к Кэт и её друзьям, но используют их, чтобы выжить. Даже в рецензиях на эту книгу я читала фразы "не люди, а клоны", то есть морально общество уже готово к описанной ситуации. Возможно ли такое в реальности? Мне кажется, Исигуро, предвидя возможное развитие клонирования в этом направлении, защитил потенциальные жертвы, заставил мир заранее задуматься. Хотя для донорской процедуры на самом деле нужен будет не двойник человека, а отдельно клонированный орган, – так утверждают ученые.

    Исигуро показал нам современную цивилизацию с её потребительским отношением к ближнему, ведь уже есть не только фетальная терапия, но и использование абортивных материалов в косметике. Существует нелегальный рынок человеческих органов, изъятых у намеренно убитых людей, о чём периодически сообщает пресса. Вот в одном из российских городов пересадку органов поставили на поток, они извлекались из людей, которые были ещё живы. Биологическую смерть пациентов врачи определяли "на глазок", без экспертиз. Более того, намеренно умерщвляли бомжей, попавших в больницу.

    Но вернёмся к роману. Развлечься с помощью этой книги нельзя, но получить интеллектуальное наслаждение от освоения авторского мировоззренческого пространства можно, хотя его ландшафт и теряется в тумане безысходности. Понятие долга – в чём оно заключается? Неужели порой в готовности убивать или быть убитым? Или то и другое вместе? И насколько актуально для нашего времени античное героическое "Делай, что должен, – и будь, что будет"?..

Смертельное очарование идеалов.


Любимые авторы. Юкио Мисима.
*   *   *
Ценю свою коллекцию японских фильмов 50-60-х годов. Разве сейчас так снимут поединок на мечах? Со всеми трижды компьютерными технологиями не повторить роскошный в своей жестокости финал "Меча судьбы". Аскетизм композиций в кадрах и отточенность в простых диалогах, за которыми глубокий смысл. Они ассоциируются у меня с творчеством великого Юкио Мисимы.
    Первый рассказ Мисимы прочитала возле полки книжного магазина – денег на книгу в тот день не было. Конечно, потом были открыты "Исповедь маски", "Море изобилия", "Мой друг Гитлер", "Маркиза де Сад"... Но особенно впечатлил "Золотой храм"…
    "Золотой храм" для меня олицетворение любого абсолютного идеала, будь это человек, культурное или религиозное явление. Для каждого человека – он субъективен. И у меня с детства есть такой "золотой храм" в поле русской культуры. Идеал не отпускает, ты всё сравниваешь с ним, он и озаряет и обесценивает окружающий мир и окружающих. Иногда ты хочешь вырваться, но кто даст высшее духовное наслаждение кроме этого идеала? Ведь он несравним ни с чем, несокрушим. "…между мной и жизнью неизменно вставал Золотой Храм. И сразу же всё, к чему тянулись мои руки, рассыпалось в прах, а мир вокруг превращался в голую пустыню."
    Идеалы пленительно опасны тем, что недостижимы. Человеческая душа приближается или отдаляется от них, как Земля в своём кружении вокруг Солнца то приближается к нему, то отдаляется. В конце концов, начинает казаться, что только за порогом смерти мы достигнем цели. Идеалы нематериальны, поэтому надо уйти от закосневшего в несовершенстве мира реальности в мир духовного, к Богу. Преодолеть границу Отечества мечты, заплатив жизнью. Поэтому, уходя умирать, Мисима пишет: "Бытие человеческое имеет предел, но я хочу жить вечно".
    Тем, кто считает поступок Мисимы венцом творческого самовыражения, хотелось бы напомнить, что знаменитый рассказ об офицере, сделавшем харакири, называется "Патриотизм", Мисима сыграл самоубийцу в одноименном фильме "Патриотизм" и покончил с собой не как мастер эпатажа, а как патриот, хотя, безусловно, писательский романтизм привел его к идеологии ультрамонархизма. Как заметил Сергей Курёхин, любой романтик должен уметь вовремя остановиться, потому что романтика в итоге приведёт к фашизму, диктатура высших идеалов по отношению к своим носителям и к врагам – это и есть фашизм. Фашизм – абсолютизм идеалов.
    На речь Мисимы, сказанную с балкона захваченного мятежниками штаба, он услышал выкрики: "Слезай оттуда, идиот!" Примечательно, что после его самоубийства по стране прокатилась волна ультрапатриотических выступлений – ведь толпу можно преодолеть тем, на что она не способна – в случае заражённой чуждое цивилизацией Японии это было самоубийство по древним канонам, которое пробуждало в сознании общества изначальные архетипы нации.
    Мисима уважал творчество Достоевского. В книге "Русское мировоззрение" читаю: "Достоевский писал о "тайне истории", о том, что народы движутся силой "эстетической" или "нравственной", в последнем счёте это "искание Бога". Логическое развитие философии Мисимы проявилось в том, что, достигнув идеала эстетического, Мисима хотел достичь идеала нравственного. Своё сильное тело, совершенствуя которое он занимался кэндо, каратэ, бодибилдингом, писатель уничтожает мечом, меч в японской философии – душа самурая. Дух приносит в жертву плоть во имя Родины. Богам древности для того, чтобы проснуться и спасти свой народ, нужна была кровь – кажется, Мисима хотел пробудить бога войны…
    Красота по Мисиме – не в сочном расцвете жизни, не в её круговороте, а в конечной обречённости, возможно, потому, что только после смерти можно достичь божественной тайны, освободив дух из плотской тюрьмы. Буддизм учит высвобождению из колеса перерождений. Тема эстетизации смерти молодого сильного существа – оттого, что красота ощущается наиболее остро, когда обречена, близка к исчезновению, – преображается для Мисимы в прелесть смерти во имя любви к женщине, а затем – любви к Родине. Эротизм патриотизма, когда возлюбленная кажется офицеру, готовящемуся к гибели, воплощением Родины.
Ступивший на путь самурая и завершивший жизнь как самурай, Мисима принял лучшую смерть, выполнив долг воина перед лицом своей заблудшей страны. Думаю, сегодняшним расцветом и независимостью Япония обязана и нескольким парням, захватившим Генштаб и бросившим жестокую правду в глаза народу.
    Истинная утончённость проста. Героизм – иррационален. Мужество – в искренности. Подлинный патриотизм – удел избранных… Смертельное очарование идеалов будет вновь и вновь вдохновлять на великие подвиги, преступления или гениальные книги.
    "Вечность сказала мне, что Золотой Храм будет существовать всегда".

Мир в душе, православие на экране.

*   *   *
В сложные периоды жизни некоторые выбирают юмористические фильмы и радиопередачи, чтобы дистанцироваться от суровой действительности. А я обращаюсь к искусству на религиозную тематику, как называю его, «душеспасительное». На днях набрала в поисковике Яндекса строку: «православный художественный фильм». Наверное, после впечатлившей меня книги отца Тихона Шевкунова «Несвятые святые» захотелось погрузиться в атмосферу  фильма, похожего по духу, по обстановке на это произведение. Увидела много ссылок на белорусский сериал «Притчи» (2010-11 г), анонсированный как лирическая комедия. Конечно, запомнились мне и знаменитый «Остров», который я не раз пересматривала, и фильм «Поп» по роману Александра Сегеня, но это работы другого типа, более сложные и философские. «Притчи» же рассчитаны на семейный просмотр, понятны и подростку, тем не менее, в них есть тепло и очарование задушевного разговора. Разумеется, не стоит пересказывать весь сериал, разве что начало. Наверное, лучший его персонаж — рыжий недотёпа-послушник, которому ой как далеко до монашеского идеала. Свои недостатки он врачует под руководством духовника обители, мудрого старца, нередко оказываясь в комедийных ситуациях.
Вот стоит этот хлопец с простоватой физиономией на пороге собора перед богомольцами и туристами, завершая экскурсию по обители. И слышит похвалы благодарной слушательницы, которая превозносит до небес его красноречие. Кругом пошла голова послушника от льстивых речей бабы: «Вы талант! Вам книги надо писать!» И вот уже он объят гордыней, упивается своим величием, забыв обо всём. Духовник примечает, в какое искушение впал его рыжий подопечный и приказывает тому пойти на кладбище, где встретив похороны, обругать покойника последними словами. Послушник в недоумении, тем не менее, он отправляется в путь. И вот уже навстречу ему движется катафалк, на бампере которого стоит портрет с совершенно уголовной физиономией почившего, а следом идут плечистые «братки» в темных очках. Звучит похоронный марш, напоминающий «Мурку». Не по себе становится послушнику, но, укрепившись духом, он начинает поносить покойника, за что получает взбучку. Вернувшись в обитель, прикладывая алюминиевую ложку к «фонарю» под глазом, послушник в смятении слышит второй приказ духовника — снова пойти на кладбище, и при виде похорон похвалить покойника. Озадаченный послушник, преодолевая желание повернуть обратно, всё же является на погост и встречает очередную похоронную процессию. Теперь он начинает говорить о том, сколь праведно жил почивший. Но родственники покойного явно не разделяют мнение послушника - по одному виду измученной вдовы ясно, что был умерший, к примеру, злостным пьяницей и дебоширом. И вот уже второй глаз нашего героя украшен «фонарём». Вернувшись в обитель, он видит духовника, задающего риторический вопрос: «Ну что, как ответили покойники на твою хулу и похвалу? Были рады или разгневались?» На что послушник естественно отвечает, что покойники никак не отреагировали. Вот таким и должен быть монах — как мертвец равнодушным и к одам в свою честь, и к осуждению, - поясняет старец.

«Господи! Почему ты не слышишь нас? — вопрошает священник в следующей серии. — Люди ходят в церковь, молятся, но им не становится легче...». Фильм «Притчи» даёт на это свой ответ, и он показался мне на удивление знакомым — такую же по смыслу историю рассказывала мне бабушка. Был в её селе верующий старичок Пётр Григорьевич. Считался прозорливым. Как-то после богослужения стоял он на крыльце новой церкви и к нему вышел молодой батюшка отец Сергий. Петра Григорьевича он уважал и часто с ним беседовал. Вот и сейчас радостно произнёс:
- Как много народа было на службе! Что значит, люди возвращаются к Богу!
- Были, но не молились. - Отвечал Пётр Григорьевич.
- Как это? - Изумился батюшка. - Усердно крестились, каялись, святых Христовых тайн причастились. Вот, к примеру, Мария. - Он указал на местную богомолку.
- Мария всю службу пироги пекла. - Отвечал Пётр Григорьевич. И на изумленный взгляд батюшки пояснил. - У неё дома тесто поставлено, она обдумывала, что из него состряпает.
- А Иван? - Батюшка кивнул в сторону мужичка средних лет, который выходил из церковных ворот.
- Иван гроб делал.
- Господь с тобой! - Ахнул батюшка.
- У него соседка при смерти, вот и ждёт столяр заказа.
- А Егор?
- Картошку продавал. Всё думал, какую цену назначит на рынке.
- А что же делал я? - Осторожно спросил батюшка. Пётр Григорьевич тяжело вздохнул, но не замедлил с ответом:
- Ты, отец Сергий, машину ремонтировал.
- Как? Не может быть! - И тут батюшка, устыдившись, вспомнил, что и впрямь во время исповеди нет-нет да и вспоминал о своей новенькой легковушке, которая почему-то стала барахлить...
Чего ждёшь от притчи? Простой житейской ситуации, приводящей к серьёзному выводу.
Сочетания народной мудрости и религиозных ценностей. И белорусский сериал выполняет свою задачу.
А есть ли православное кино в России? Сейчас в Сети действуют христианские онлайн-кинотеатры. Я внимательно ознакомилась с репертуаром и начала просмотр, но, к сожалению, большинство фильмов не вызвали ожидаемых эмоций. Заметила, что многие режиссёры, задумавшие православный фильм, снимают картины, напоминающие нотации - словно с экрана строгий учитель пальчиком грозит зрителю. Таков, например, фильм «Цена», о девушке, изменявшей бедному, но честному мужу с пожилым бизнесменом.  Недосмотрела фильм «Орда» (2011 г) - надо уметь заинтересовать зрителя, иначе в памяти не остается ничего, кроме грызущих мясо страшных кочевников, время от времени убивающих друг друга и пленников. Я не кинокритик, а зритель, и смотрю то, что мне нравится, а не то, что должно. После завершения хорошей ленты, бывает, ты ощущаешь, что жил в ней, находился среди её персонажей, новыми глазами смотришь на окружающий мир. До такого впечатления было далеко.

Или начавшийся эпизодом с навязчивой ноткой толерантности сериал «Спас под берёзами»(2003 г). Конечно, режиссёр имеет право ставить перед собой такую задачу, как воспитание зрителя, но когда это напоминает нудное зудение навязчивой мухи, хочется просто завершить просмотр ленты, не ожидая от неё ни прорыва в горние выси, ни просто яркого впечатления. «Мыльная опера» с елеем. Но неплохим оказался сериал «Батюшка»(2008 г), главный герой которого, моряк, вернувшийся на малую родину, человек бывалый и по-своему мудрый, восстановил там церковь и стал священником. Вроде бы, банальный сюжет. Но бытовые ситуации и персонажи не казались выдуманными, шаблонными, общее настроение созидательное, оптимистичное. Кстати, одну из ролей в картине сыграл Юрий Шевчук, там звучит и его песня, которая прежде была мне незнакома. Сериал «Отец Матвей» (2014 г), о священнике молодом, немного наивном, но деятельно помогающем прихожанам - ему приходится выступать даже в роли детектива, например, в случае, когда он доказывает, что человек погиб от несчастного случая, а не совершил суицид. Хотя то, что все три сериала начались с ремонта церкви — уже определенный шаблон.
Сериал «Секта»(2011 г) рассказывает о судьбе девушки, попавшей под влияние проповедника-афериста. Когда-то эта тема была популярной, как правило слово «секта» звучало с приставкой «тоталитарная», и газеты наперебой публиковали страшные истории о том, как люди, вступившие в секту, теряли квартиры, порывали с близкими, а порой гибли. Но хотя фильм был представлен как православный, оказался обычным приключенческим.

Но и картина, которая поначалу кажется очередной детективной чернухой, эксплуатирующей беды провинции, может удивить неожиданно сильной христианской нотой. Простое название «Дочь» (2012 г), немудрёный сюжет: в посёлке появляется маньяк, убивающий девочек-подростков. Замечательна там тема не собственно покаяния маньяка священнику (В.Мишуков), дочь которого он убил. А вопрос тайны исповеди. Которая нерушима. Как отец, как гражданин священник должен открыть имя преступника полиции. Но сан вынуждает его молчать. Без драматических монологов актёр показывает то страшное борение, которое происходит в душе персонажа. Однако к такому фильму не обратишься снова в поисках оптимизма и гармонии.

Российский сериал, который невозможно критиковать - «Раскол» (2011 г) режиссёра Николая Досталя. Я пересматривала эту картину три раза. Она открывает идею подлинной монархии, суть которой не в том, чтобы с позиции помазанника Божьего творить, что вздумается, считая себя воплощением высшей воли. А в той трепетной ответственности за народ, которую воспитывали с детства в российских властителях. Этот настрой, приносящий царю Алексею Михайловичу (А.Тихонов) много душевных терзаний, особенно, когда дело касается внутриполитических проблем и наказания ослушников, очень заметен в фильме и вызывает у зрителя сопереживание. Государь стремится поистине соответствовать нравственным требованиям, которые предъявляет к своему адепту христианство. Но ему приходится вдвойне сложнее, чем простолюдину. «Тяжела ты, шапка Мономаха», вспоминается знаменитая пушкинская строка.  
Долг и любовь, вера и мужество, семья и дружба, о всех ценностях говорит «Раскол».
У меня вызывал симпатию протопоп Аввакум (А.Коротков), отнюдь не старец, каким мы представляем его, а молодой бунтарь, беспрестанно бросающий вызов власти. Оказывается, в попы он был поставлен в двадцатичетырёхлетнем возрасте. В фильме Аввакум предстаёт этаким Стенькой Разиным веры христовой, готовым доказывать собственную правоту даже кулаками и баррикадирующимся в своей нищей избёнке от стрельцов подлеца-воеводы. Матушка Аввакума, Анастасия (Д.Екамасова)) являет пример преданности и понимания убеждений своего мужа. Она как тонкое деревце, которое по народной пословице гнётся, но не ломается на житейском ветру, даже если это ветер морозной Сибири.  
Боярыня Феодосия Морозова (Ю.Мельникова) и её муж Борис Иванович (Р.Мадянов), наставник царя, также являют собой гармоничную пару. Боярин по своему обаятелен, он и мудр, хитёр, практичен, это один из столпов государства, который знает секреты хорошего правления. Боярыня станет жертвой Никона только после смерти мужа. Она из тех редких людей, которым не важно, что думают о них люди, включая сильных мира сего. Важно, что думает Бог.
Никон (В.Гришко), по сути, главный герой «Раскола», вызвал антипатию. Есть в нём что-то от современных политтехнологов - иезуитское, продуманно-неискреннее. Когда, используя знание психологии властителей и народа, поворачивают страну туда, куда им выгодно. Пламенная риторика, умение урвать сладкий кус, подстроиться под нрав государя — таков в сериале «Никон». Сыгравший Никона актёр, видит его иначе, сравнивая со Сталиным в смысле ожесточенной целеустремленности, с которой патриарх утверждал свои идеи.
Исполнители ролей основательно подготовились к своей работе — изучали историю раскола,  ездили в старообрядческие храмы, читали псалмы на церковно-славянском. Кстати, в старообрядческой церкви и сейчас атмосфера как в старину, даже одежда на прихожанах — порой женщины в сарафанах, а мужчины в косоворотках или казачьей форме — такое я наблюдала однажды.
Сериал охватывает большой исторический период, и перед нами проходит почти вся жизнь ряда исторических фигур — их юность и становление личности, зрелые годы и реализация планов, старость и плоды трудов на благо отечества.  

«Самого термина «православное кино», как такового, не существует. Есть режиссеры, которые исповедуют православие. Для того, чтобы кино стало православным, не обязательно снимать различные обряды, церковную утварь и песнопения, интервью с церковнослужителем. Самое важное, это показать сильного духом человека. Передать тот огонь, который разгорается в душе верующего», - пишет один священник.
Лично я жду от книг и фильмов такого рода — утешения, щита от житейских бурь. Разумеется, кто-то скажет, что, напротив, религиозные произведения должны тревожить и заставлять сокрушаться о своём несовершенстве, звать к покаянию и влечь к алтарю, но это всё равно, что заставлять любить кого-то или что-то под давлением закона или общественного мнения.
Вера для меня - это мир в душе.  

Искусство - толпе. Популярная живопись.

*   *    *
«Мадонна с айфоном», такая картина мелькнула в одном блоге. Американец армянского происхождения Тигран Дзитохцян изобразил молодую блондинку с младенцем, поглощенную созерцанием модного приобретения. Собственно картина не кощунственнее, чем «Партизанская мадонна» Савицкого или «Петроградская мадонна» Петрова-Водкина. Советская критика, кстати, такие картины, заземляющие священные образы, обожала и всегда отмечала как плюс то, что Богоматерь похожа на обычную работницу или колхозницу. Сегодня художники тоже рассчитывают на восприятие плебеев и стремятся приблизить к ним библейских персонажей. А надо бы наоборот – не тащить священное в офисы, как раньше в революционные и военные реалии, но создавать образы идеальные, побуждающие приблизиться к ним духовно. Но, видимо, не ощущается потребность в искусстве такого рода.

Блоги - нынче глас народа, где мнения по любому поводу, отражение пристрастий и антипатий общества. Нередко я вижу там подборки репродукций с восторженными комментариями. Какая живопись сейчас популярна в среде обычных россиян? Попробую  проанализировать. Особый успех имеют изображения, создающие позитивное или романтическое настроение и не отягощающие излишними размышлениями.

Чаще всего мелькают в блогах пейзажи. Разумеется, это не простая лужайка, а нечто более замысловатое – гигантская волна, круче «Девятого вала» Айвазовского, буйный водопад в тропиках, скалы до небес. А если уж лужайка, там такое буйство красок, что искры из глаз, словно прежде, чем запечатлеть её, художник выполол все сухие травинки, убрал паутинки и увядающие цветы, оставив самое яркое и свежее.

Деревня, трогающая сердце нашего современника, уютна и пасторальна. Все домики недавно выкрашены, на сочно-зелёной мураве пасутся белоснежные овечки и коровки, словно вымытые шампунем, в аккуратных палисадниках цветут цветы всех сезонов одновременно, выражение крестьянских лиц безмятежно. Передаётся архаичное восприятие действительности, когда человек не борется с судьбой, а живёт в мире с жизнью и смертью. И московский обыватель, окружённый всевозможной техникой, но страдающий от плохой экологии, постит пейзажи с сельчанами, несущими из леса дровишки, или копающими картошку. Не ведает о драмах подлинной провинции.

И город не нужен людям таким, каков на самом деле. Хотя любое явление и вещь можно показать с эстетической точки зрения. Даже нищенку, сидящую на асфальте с краденым младенцем, даже бомжа, мёрзнущего в переходе, даже бунт в Бирюлёво. Это дело художественной техники. Но вспомним, сколько учились художники прошлого, эту технику совершенствуя, да и картины писали по нескольку лет. Над «Явлением Христа народу» Александр Иванов работал в течение двадцати лет. Больше двадцати лет писал Виктор Васнецов картину «Богатыри». Но проще ведь не учиться, а как бог на душу положит, намалевать разноцветные хатки, бабку, дедку, репку и выдать это за самобытность. Помню, посоветовала начинающей поэтессе работать над рифмой, она обиделась: «Я пишу от души!» Профессиональный подход к тексту, в её понимании, противоречил искренности. В наиве то же самое: зато «от души». Заметила, что авторы многих работ родом из Восточной Европы: не так давно ушедшие хорваты Иван Веченай и Степан Столник, их здравствующий земляк Йосип Пинторич Пуцо, сербы Зоран Зорич и Миле Давидович, венгры Ласло Кодай, Эмерик Фейеш и другие.

На втором месте после пейзажей по количеству - натюрморты. Такие, что созерцающий их чувствует себя объевшимся мёда. Роскошные букеты в каплях росы, переливы хрусталя и блеск серебра, спелые плоды, нити жемчуга.

Самые популярные персонажи картин - дети. Наивные создания от года и примерно до десяти лет, играющие с котятами, ловящие бабочек и стрекозок, плетущие веночки, весьма трогают блоггеров в наш век терактов и войн. Но вряд ли даже одно из этих полотен останется в истории, как «Девочка с персиками» Серова или «Дети, бегущие от грозы» Маковского, уж не говоря о мрачной Перовской «Тройке», где в лицах подростков -  мысль, характер, судьба. Но современный художник знает свою простую задачу - нравиться. И вот какой диалог под сентиментальными картинами Кэти Фишер я заметила:  

- Дети это чудесно, но здесь слишком много украшательства и игры на чувствах. А с другой стороны, взгляд ребенка часто направлен мимо того объекта, на который он по идее смотрит. Меня бы больше порадовали не умилительные картинки, а изображения живых, реальных детей с их шалостями и, возможно, огорчениями, то есть настоящая жизнь.

- Вы знаете, как-то здесь разместили работы минского художника (не помню фамилии, к сожалению), у него дети в основном серьезные, задумчивые... И вы не представляете, сколько было комментариев, типа "жесть, депресняк" и т.д. А художник всего лишь написал детей без улыбки и не на розовом фоне.  

- Давно замечено - аудитория в массе, т.е. подавляющее большинство, хочет видеть нечто ожидаемое. Если дети, то обязательно веселые, играющие, смеющиеся...  ну и желательно миленькие, "мимишные", "няшные". А художник всего лишь человек, ему надо как-то жить, что-то, пардон, кушать. Вот и идёт на поводу.  

Далее - девушки. Их не рисовал только ленивый. Локоны, глазищи, анатомические особенности. Несмотря на обилие женских образов в картинах современных художников, появился ли хоть один новый портрет, который стал для общества большим, чем просто добротное изображение самки, соответствующей модным стандартам? Современному художнику и модели, видимо, недостаёт одухотворённости, обессмертившей ряд женских портретов прошлого, где каждый цветовой нюанс, каждая линия служили глубокому замыслу. Классический пример - «Джоконда» Леонардо Да Винчи.
Остались в веках портреты, с которыми связаны загадки и легенды, судьбы великих мира сего и стихи классиков.

- Она давно прошла, и нет уже тех глаз
И той улыбки нет, что молча выражали
Страданье - тень любви, и мысли - тень печали,
Но красоту её Боровиковский спас…

Поэт Яков Полонский посвятил эти строки портрету восемнадцатилетней Марии Лопухиной, умершей через три года после создания полотна, заказанного нелюбимым мужем. О, каким многозначительным взглядом смотрит эта юная женщина. По мне, так в нём легкая ирония, надменность, проницательность. Любовь и печаль – слишком упрощённо.
Или портрет Александры Струйской кисти Фёдора Рокотова. Известно, что супруг Н.Струйский посвятил ей много стихов, но, увы, считался злостным графоманом. Зато более чем через столетие Николай Заболоцкий подарил девушке, которую ждала долгая и сложная жизнь, строки, навсегда оставшиеся в большой литературе.

- Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук...

Ломали головы маститые современники перед «Портретом неизвестной» Ивана Крамского: кто же эта дама? Историк искусств, критик Стасов назвал её «кокоткой в коляске». Некоторые соединяли образ «Неизвестной» с Анной Карениной Льва Толстого,  или с Настасьей Филипповной Федора Достоевского. Но в итоге все предположения были побеждены ассоциацией с  «Незнакомкой» Александра Блока, которая в цитировании не нуждается…
Это портреты с историей. Ангелы и демоны водили кистью мастеров прошлого, но ныне рисовальщик не витает в облаках, а примеряет к своему творению ценник.

Многими любимы картины на темы сказочные и мифологические, поскольку наиболее популярно у современной молодёжи такое литературное течение как фэнтези. Сотня драконов атакует сотню крепостей. Остроухие эльфы и феи танцуют и сражаются. Невиданные звери, неведомые дорожки, летающие замки, розовые закаты, туманные восходы. Можно любоваться, но ничто не  производит сильного впечатления, не становится личным открытием. Не тот уровень - так не интересно мне большинство людей, казалось бы, неглупых, но ничем особенным не выделяющихся.
Отдельно отмечу фэнтези славянское, где запечатлены божества и быт древних славян с хороводами и жертвоприношениями, с расписными и резными городами и сёлами. Порой здесь можно увидеть мамонта в качестве ездового животного. Разумеется, ладьи. Богатыри хорошо вооружены и в сверкающих кольчугах, красавицы нарядны и приветливы, белокурые дети таращат синие очи - арийский канон. Посему пост и перепост.  Основоположником подобного славянского гламура в живописи можно считать  Константина Васильева. Чувствуется, что художники Всеволод Иванов, Александр Угланов, Михаил Широков, Велимир, Андрей Гусельников – его последователи. Уровень плаката или книжной иллюстрации.  

Современная азиатская живопись привлекает внимание многих благодаря специфической технике. Но по содержанию, выбранная для блогов, не отличается от европейской и никакой особой философии и принципов, тем паче сурового японского минимализма, не отражает. Традиционный набор: пухлые коты, пышные цветы, птички божии, томные девы. Сакура, сакура, сакура… Нередки целые подборки картин, изображающие котов, есть даже художники, на этом специализирующиеся, например, Макото Мураматсу. Думаю, неслучайно. Кот - символ доброты, которой сейчас не хватает людям.

Предельной красивости и, если требуется, гиперреализма современные художники достигают не только с помощью кисти и карандаша - компьютер им в помощь. Некоторые не просто улучшают отсканированные изображения, но рисуют на компе с нуля. Я с таким процессом незнакома и сомневаюсь, что в этих произведениях будет «дуновение вдохновения», жизнь и поэзия. Компьютерная живопись - то же самое, что виртуальный секс.
Что можно заметить по изображениям людей на фэнтезийных картинах? Искусственность, стандартность лиц. В чём дело? Просто сегодня художники не ищут натурщиков, не пытаются передать нрав конкретного человека, уникальные особенности его внешности. Штампуют плакатно-правильные черты. В лучшем случае копируют с фотографий. В итоге – пустые глаза персонажей.

Когда-то такую живопись насмешливо называли «беспечальной». Её и выбрал наш печальный народ. Классическое понимание эстетики не отступает перед эпатажными нонконформистами, но уходит в тень кича. Яркие краски и по-детски упрощённые изображения призваны успокаивать мятущуюся душу нашего современника. Впрочем, и авангард ему не чужд, и новаторские приёмы в живописи - только без грубого натурализма и уродства.
Я с удовольствием пересмотрела много репродукций. Но, в конце концов, подумала: а есть ли среди этого многообразия запоминающееся на всю жизнь - то, что сумеет действительно тронуть душу, я уж не говорю - поразить?
Настоящую Картину в наши дни нужно искать так, как бродил по шумному городу днём с фонарём философ, ищущий в толпе Человека.  

Современные образы русской литературы

*   *   *
В мировой литературе есть традиционный набор персонажей, вокруг которых закручивается интрига сюжета: воин -  герой или просто солдат, тянущий лямку войны; женщина – мать, возлюбленная; мудрец – воплощение традиционных воззрений и народного опыта; эмигрант – ранее, странник или изгнанник; провинциал – житель глухомани, края света, которым в одних странах считается заброшенный остров, у иных - аул или село; изгой – правдоискатель или преступник; подвижник – монах, священник, этот образ порой тождественен образу мудреца и сам писатель.
Каждая нация рисует эти  литературные образы в своём стиле, делая акцент на тех или иных чертах – как отличались бы портреты одного и того же человека, созданные японцем, голландцем,  русским или арабом. Фон эпохи и светотень исторических обстоятельств довершают композицию.
В России образу воина писатели традиционно придают героические черты. С одной стороны, это потребность народа в подтверждении, что ратный труд вершился не зря, с другой – негласный заказ государства.
Постперестроечные художественные тексты богаты персонажами, прошедшими Афган, Чечню, теперь добавится и Донбасс. От одним махом семерых побивахом богатырей до поющих в электричке инвалидов, забытых властью. Пока что сайт «Окопка» пополняется рассказами, среди которых есть как качественные, так и одиозные произведения.  
На тему межнациональных противостояний и войны отмечу два новых талантливых текста. Повесть «Чеканщик» («Новый мир» №12 2014): советский солдат, перешедший на сторону душманов, возвращается в Россию, но не находит там ни близких, ни приюта.
И о событиях двадцатилетней давности в Таджикистане — роман Владимира Медведева "Заххок": во время гражданской войны убивают врача, и его семью – русскую жену и детей, увозят в глухое среднеазиатское село, где им приходится уживаться с чужими традициями, а к дочке сватается полевой командир. Причём русская жена сталкивается с первой женой врача - таджичкой. («Дружба Народов»: № 3, 2015).
Исторические обстоятельства ставят перед женскими персонажами новые проблемы.
Например, героиня становится жертвой исламской культуры в её радикальном толковании. Как в книге «Проданная в рабство» Амани Уисааль - о русской девочке из неблагополучной семьи, которую собственные родители сбывают торговцу живым товаром. Автором повествования якобы она и является, только выступает под новым, арабским именем.
Образ эмигранта - без него немыслима литература тех, кто был вынужден покинуть родину. Раздвоенность его сознания, ностальгия, но и постепенное врастание в чужую культуру и быт. Как в книгах русскоязычных израильтян - Дины Рубиной и менее известного, но интересного мне Эли Люксембурга. В прозе замелькал и образ мигранта-кавказца, приехавшего в Москву, например, у Эдуарда Багирова. А в рассказе Вячеслава Пьецуха «Французский овраг» иностранец пытается наладить бизнес в России, но, увы, его разоряют партнёры и жена («Октябрь» №7 2015).
Лучшими молодыми представителями отечественной прозы я считаю Ирину Мамаеву и Алису Ганиеву. Первая достоверно рисует русскую провинцию века двадцать первого, вторая - колоритный мир современного Кавказа. У Алисы Ганиевой вышла новая повесть «Жених и невеста» («Октябрь» №4 2015) о дагестанской молодёжи, новых веяниях, актуальных проблемах и древних устоях патриархального общества.
Духовное лицо как персонаж наиболее ярко представлено в книге «Несвятые святые» отца Тихона Шевкунова, в периодически публикуемых «Нашим современником» рассказах отца Ярослава Шипова, в повести Александра Сегеня «Поп», по которой поставлен хороший одноимённый фильм.  И мне нравятся эти произведения. Но знаете, о ком ещё долго не напишут? О современном священнике оппозиционных взглядов, новом Аввакуме, обличающем пороки общества и государства, хотя в жизни такие изредка встречаются.
Отмечу, что в российской литературе не стало бунтарей и ниспровергателей ни со знаком плюс, ни со знаком минус. Писатели не создают образы защитников народа от произвола мафии или чиновников. Правда, такие герои встречаются в детективах, но эти томики-однодневки для чтения в метро никогда не войдут в историю из-за низкого художественного уровня. В мире серьёзной литературы стало не принято говорить о коррупции, о этнической преступности, не модно - о настоящей любви, её подменяют перверсиями. Для традиционных ценностей остался заповедник «деревенской прозы», которую хранит ряд консервативных журналов, но не каждому она интересна…
Богатые событиями и переменами последние годы, именно 2014-й, 2015-й, предоставляют много исходного материала писателям. Это вызов времени русской литературе – сможет ли отразить его достаточно талантливо и честно?

В битве за Слово

Для кого-то провинция – глухомань, а для нас – Большая Россия, по сравнению с которой столица – песчинка на огромной карте. Молодые, но уже достаточно известные поэтессы поколения двадцатилетних Влада Абаимова из Оренбурга и Карина Сейдаметова из Самары отвечают на три вопроса о том, как складываются их творческие судьбы.

- Какое значение имеет провинция для русской литературы?

- Что помогло бы авторам с периферии быстрее выйти к широкому читателю – не хватает внимания центральной прессы, недостаточно культурных мероприятий, поддержки Союза писателей, или таланту для признания достаточно Интернета?

- Есть ли цель у Вашего творчества, глобальная задача или это просто самореализация?


Влада АБАИМОВА. Автор книги стихов "Выжженная полоса". Член Союза писателей России, литературного объединения им.В.И.Даля. Лауреат премий им.Дельвига и «Капитанская дочка».
1
Провинция для русской литературы имеет точно такое же значение, как и столица, ни больше ни меньше. Таланты и графоманы есть везде. Способности никак не коррелируют с местом жительства. Было бы не совсем объективно утверждать, подобно некоторым землякам, что вот мы – такие искренние, самобытные, одухотворенные, а москвичи давно испорчены всем на свете, начиная с квартирного вопроса и заканчивая современным искусством. Вероятно, в конце двадцатого века еще можно было разграничивать провинциальную и столичную литературу, но сегодня, в эпоху глобализации, эта граница уже почти стерлась и скоро сотрется окончательно. У нас одна страна, и литература тоже должна быть одна. Нам нужно объединяться, а не создавать себе искусственные барьеры, как это часто происходит в творческой среде.
2.
На мой взгляд, проводником между писателем и читателем служат, в первую очередь, СМИ. Парадоксально, но не книга, потому что далеко не каждый желающий может ее издать, и если это все-таки происходит, то только благодаря спонсорам. Чтобы поехать на мероприятие в другой город, тоже нужны деньги. Так, билеты из Оренбурга в Москву и обратно обойдутся в целую зарплату. Интернет – гениальное изобретение, но это все-таки прерогатива молодежи, а что делать старикам, у которых порой не то что компьютера - печатной машинки-то нет? Они шлют рукописи в газету.
Таким образом, перед редактором все равны: и школьник, и пенсионер, и горожанин, и сельчанин. А у нас из десяти газет только одна имеет литературную рубрику. Существует также литературный альманах, но и он не может охватить всех авторов. Конечно, в таких стесненных обстоятельствах очень приятно внимание центральной прессы, в частности, вашего издания. Это дает ощущение дружеского плеча, необходимое для плодотворной работы.
3.
В народе бытует мнение, что стихи «льются из души». Я бы сказала иначе: стихи из души выковыриваются с болью и кровью, как занозы. Только то, что тяжело дается, имеет ценность. А если из тебя что-то «льется», засунь в дальний ящик и никому не показывай, потому что это не стихи.
Авторская философия у меня примитивная: не говорить того, чего не думаешь. Конечно, убеждения могут меняться, но всегда должны оставаться искренними. Если я пишу про онкодиспансер, детдом или митинг, то я там была, а не просто брякнула ради красного словца. Целью творчества, да и вообще жизненным кредо считаю сопротивление. Врагам, ведущим против нас информационную войну. Обывателям, ныне стыдливо именуемым средним классом. Своему внутреннему многогрешному «я».
Раз уж ненавидеть, по мнению критиков, мне удается лучше, чем любить, надо направлять эту ненависть в результативное русло. Ненависть, на самом деле, очень хороший мотиватор. Если десять человек прочитают мои стихи и забудут, а одиннадцатый прочитает и захочет изменить свою жизнь, это будет наградой большей, чем все литературные премии. Я пишу для честных людей, которые не боятся смотреть правде в глаза.

Карина СЕЙДАМЕТОВА.  Автор поэтических сборников «Позимник», «Соборный свет». Член Союза писателей России.  Лауреат премии им.Ю.Кузнецова.
1.
Помните, как говорят французы: «таланты рождаются в глубинке…». Не хочу проводить никаких аналогий, но т.н. «русская глубинка-провинция» дала «большой России» множество россыпей-созвездий величайших писателей. Таких как: Шолохов, Кедрин, Рубцов, Кузнецов, Прасолов… Всех и не перечесть!
Возможно, так происходит потому, что столичные устои по большому счету богаты на подмены понятий.  Под яркими вывесками о «бутафорской сказочной жизни» - в реалиях красуются нищета, беспробудство пороков и всепоглощающее одиночество. Нет времени приостановиться, поразмышлять о главном, о судьбе, о жизни. А в глубинке у человека есть возможность не столько утешить, сколько «утишить» многие из своих минутных прихотей, прислушаться к себе самому. Провинция до сих пор остается светочем-оберегом страны именно в глобальном понимании данного значения - страны с многовековыми верованиями, культурой и традициями. Не дозволяет выхолоститься-изжиться корневому и первородному. Это некий фундамент, без которого дом попросту рухнет. Богатство языка народного сокрыто в русских деревнях, опять-таки в глубинке. Деревень остается все меньше, но считаю одной из задач как раз молодых людей, пишущих или читающих, постараться сохранить эти знания и передать их следующим поколениям. А мы всё больше стремимся позабыть да отринуть своё, считая какие-то вещи то ли не модными, то ли пережитками советского прошлого. Отбрасывать старое, не обретя нового, согласитесь, довольно легкомысленно. Так же как, разрушив прежний  системный строй управления страной, не создали новый полноценный. Задача русской литературы в том, чтоб не отвергать «провинцию», а прирастать ею! Черпать в ней силы, стойкость и мужество.
2.
Самое главное не, то чтобы ускорить процесс «выхода автора к широкому читателю» - важно сделать это вовремя, своевременно. Конечно, сказываются и недостаток внимания центральной прессы, и нехватка культурных мероприятий именно литературно-художественного плана. Других-то мероприятий у нас завались! На данный момент - таланту для признания Интернет необходим, но отнюдь не достаточен. Преимуществ сетевой дистанционности множество, но она таит в себе и опасность. Если говорить о совсем еще молодых людях, просматривающих информацию в интернете, то она может быть как душеполезного свойства, так и запредельно-плохого качества, в том числе и литература. Всё находится в прямом доступе. Вопрос лишь в подготовленности и внутреннем редакторе человека. Знаю, что существует «бюро пропаганды художественной литературы» творчества писателей и т.д. Сейчас создаются в той же Сети сообщества по продвижению того или иного писателя.  Отклик-резонанс у таких сообществ неплох, да и эффективность проверена. При всём притом обретение себя в профессии всегда очень индивидуально. Можно говорить о случае, удаче, но очевидно одно: прежде всего – это судьба.

3.
Знаете, есть две фразы, которые в свое время произвели на меня ошеломляющее воздействие:  одна из них сказана Юрием Кузнецовым: «Россия в пропасть летит, а о чем же сегодня пишут молодые поэты?» Я фразу эту слышала, разумеется, с пересказов, от учеников Юрия Поликарповича. А вторая – это слова, прочитанные уже мной в статье под названием: «Цветы на руинах», где говорилось так: «…от частного — к общему, от одного села — к необъятной державе, от семейных преданий — к судьбе народа». Вот эти-то самые крупицы мысли и заставили в полной мере подойти ко всё более очевидному для меня: что в литературе сосредоточенность на выражении своих собственных личностных переживаний должна присутствовать лишь отчасти. Во многом это ещё и способность говорить с читателем, образовывая и воодушевляя людей, сплачивая их в нынешнее время современного раздрая.
Мы, новые авторы глубинной России, - духовное воинство в битве за Слово.
   Спрашивала Марина СТРУКОВА.

ПАРА ЖЕЛЕЗНЫХ БАШМАКОВ

 
 Тайны ярославского села

Встречаются в русских народных сказках такие слова: «когда пару железных башмаков износишь…», тогда, мол, друга сердечного найдёшь или сокровище. А я своими глазами видела такие железные башмаки. В краеведческом музее села Мартыново Мышкинского района Ярославской области. Посчастливилось там побывать в конце девяностых.  
Создатель музея – учитель и краевед Сергей Николаевич Темняткин. Тогда ему было чуть больше двадцати. Он и поведал мне историю своей малой родины. Когда-то проживало в этом краю финно-угорское племя, почитало, судя по находкам археологов, коня, бобра и змею. Ловили рыбу, обрабатывали поля. Потом пришли сюда славяне-кривичи. Местные жители – потомки этих двух племён. Причём в их диалекте сохранилось столь много старинных слов, что его можно счесть отдельным языком.
Кстати, одно из них - «примаскалить» означает обычный глагол «приехать», «прийти», происходящий от финно-угорского «маск» – «путь». Я сейчас думаю: не от него ли и Москва и москали? Если в слове «Москва», а ведь мы говорим «Масква», слог «маск» - путь, а слог «ва» означает воду, то речь идёт о водном пути, видимо, по реке, на которой и начали строить город. Правильно? А «москали» тогда – путешественники или приезжие? Меня всегда интересовало происхождение европейских языков…

Раньше село выпускало газету «Кацкая летопись». Теперь появился журнал с таким названием. Его адрес в интернете - http://kl-21.narod.ru/.
- Река, на которой стоит село, называется - Кадка. – Рассказывал Сергей. - История простого названия - трагическая. В 1236-м году сюда пришли монголо-татары и стали табором на одном из холмов. С тех пор село, там расположенное, называется Ордино. Оборонять родную землю вышли три князя – Нефодий, Хоробрый и Юрий. Сражения были короткими, поскольку сил у князей не хватало. Но одно из сражений местные жители выиграли. На карте есть лес, который называют Заманихой, потому что сюда они заманили отряд  монголо-татар и разбили их на голову. Село напротив леса называется Медливо, потому что тут захватчики замедлили свой свирепый поход. Пленных они казнили близ реки Топорки.  
Свой рассказ Сергей сопровождал показом упомянутых мест на карте.
- Битва произошла, по моим расчётам, 16 марта. Убирать трупы погибших воинов было некому, весной они поплыли по реке, заражая воду. Беда – нечего пить! Что делать? Какой-то мужичонка разыскал слабенький родник, поставил в него кадку без дна, набежала вода. Люди стали пить и спаслись. Говорят, именно с той поры нашу реку называют Кадкой. А местных жителей кацкарями.
Ещё есть в нашей округе Ханьево поле, посередине пруд и ракиты над водой. Под ракитами, ходит слух, зарыт клад. Уже двести лет люди пытаются отыскать сокровища, но сундуков с золотом пока не обнаружили. Зато нашли  драгоценный перстень с инициалами «К.И» и сочли, что он принадлежал князю Игорю.
- Прекрасная легенда! – Заметила я.
- Большинство из них я опубликовал в нашей газете.

В преданиях кацкарей символом солнца была белая корова, а символом месяца, ночи – белая кобылица, увидеть кобылицу было к беде, а вот фраза: «Пусть к тебе белая корова придёт!» была пожеланием добра.
Во времена Ивана Грозного село Мартыново стало столицей Кацкого стана, куда входили часть Мышкинского, Угличского и Некоузского районов. И принадлежал этот край жёнам братьев Ивана Грозного. У кацкарей издавна есть герб – желтый круг с вписанными в него крестом, топором и секирой. Крест обозначает православие, топор символизирует плотницкий талант кацкарей,  секира – символ воинской чести. Был и свой флаг, на котором присутствуют малиновый и зеленый цвета. Каждая семья имела свой родовой знак – мету, геометрический рисунок, которым украшали имущество.

Много предметов старинного быта я увидела в музее, который тогда  располагался на втором этаже дома культуры. Собирали экспонаты ученики Сергея и другие односельчане. Вот там я и заметила железные башмаки - делали такие в годы  войны. И по рассказам старожилов, когда осенью начинало подмораживать, далеко было слышно, как идут на танцы в местный клуб жители соседнего села, гремя железными башмаками. Правда, тут их считали галошами. И, думаю, обували, когда на дорогах была грязь. Не иначе с настоящей осенней обувью в войну были проблемы.
А ещё, кроме прялок, вальков, расписных кувшинов, стояли на полках музея старинные фолианты, которые принадлежали местному священнику Р.А.Преображенскому, сосланному в тридцатые годы на строительство Беломорканала. До ареста он занимался и медициной, лечил земляков, поэтому здесь присутствуют книги не только религиозного характера, но и медицинские.
Удивительным показался мне амбарный ключ длиной с четверть метра. Зыбка с надписью - 19 февраля 1897 года. Векошка, которой наматывали большие катушки ниток, и аршин, которым «Россию не измерить». Многие предметы были украшены солярными символами.
И тут же на полке детский гробик.
- Зачем он вам? Откуда? – Удивилась я.
- Тут целая история. Гроб нашли при раскопках Николо-Топорской церкви. Но не в земле, а на колокольне под грудой мусора. Там оказалось аж 11 гробов. И хотелось их открыть, и страшно было: а имеем ли мы моральное право? Но, подумав крепко, прочитав «Отче наш», открыли первый гроб. А он оказался пустым, как и остальные. Оказалось, что здесь когда-то был склад гробов. Самый маленький, детский гробик мы взяли с собой. Он пахнет ёлкой и сделан без единого гвоздя. Сейчас в нём лежат книги Карла Маркса и Фридриха Энгельса – за неимением другого места.
- Там, наверное, были и другие находки?
- Под Николо-Топорской церковью мы обнаружили арку, а в ней подземный ход. Копать было трудно, грунт мокрый, как кисель. Лето кончилось, а мы так и не узнали, куда он ведёт. Ребятам надоело копаться в грязи. Жду, когда у меня появятся новые ученики, которым это будет интересно.
  Наверняка за эти годы подземный ход раскопали и нашли что-то  интересное…

В музее есть земля с могилы последней княгини, владевшей Кацкой волостью. Звали её Ульяна-Александра и похоронена она в Горицком монастыре, далеко от своих владений. Ведь монастырь находится в Вологодской области. Возле могилы Ульяны-Александры построен Троицкий собор, в нём до перестройки размещался клуб. Но теперь, - я нашла информацию в интернете, - клуб переведён за пределы монастыря, который с 1999-го года признан действующим.
Изменилось многое и в Мартынове – к лучшему. Сергей не разочаровался в своём деле. Он стал руководителем музея, который теперь занимает отдельный дом, а в составе коллектива оказались и несколько его учеников. Вместе они проводят мероприятия и экскурсии, которые имеют большой успех у туристов. За эти годы здесь побывали тысячи гостей. Десять лет в Мартыново проходили Кацкие краеведческие чтения. Есть и ещё один сайт об этом проекте  http://www.katskari.com/ .
  Сергей Темняткин - лауреат премии «Серебряный голубь» в номинации «Литература и искусство» (учредитель Российская Государственная библиотека), лауреат премии Международного благотворительного фонда имени Дмитрия Лихачева «За подвижничество». Автор краеведческой книги «Моя Кацкая Русь».

Дом и путь в русской культуре


В характере русского народа уживается много противоречий, одно из них — любовь к своему дому, малой родине, и в то же время готовность сорваться с места, пойти за тридевять земель и осесть там, сродниться с местными жителями, поделиться с ними своими традициями, построить новый дом среди тайги или у подножия гор. В русской культуре соседствуют  песни великого пути и родного дома. Свобода и покой в стихотворении Лермонтова не есть ли несочетаемое сочетание странствия и крова? Ведь поэт выходит на дорогу, и в то же время хочет забыться и заснуть.
В памяти каждого из нас остались воспоминания о домах, чем-то впечатливших, и о дорогах, сделавших нас немного иными. Однако мотив пути не свойственен русскому мышлению в качестве основного, мы не кочевники, не наша вина, что причуды политиков и исторические обстоятельства уводят каждое поколение всё дальше от фундаментальных ценностей.
В книге Владимира Личутина «Душа неизъяснимая» вторая глава посвящена деревенскому дому, его мистическим тайнам. Старое деревянное жилище, чьи стены помнят ни одно поколение сельчан, впитав и запомнив их радости и горести, и само кажется живым. Окружает нового жильца теплом, шорохом, шёпотом древних духов.

Я выросла в селе, но в нашем доме не было той исконно-русской атмосферы, как в некоторых соседских домах, может быть, потому что интеллигенция, хотя бы и провинциальная, уже не так крепко связана с землёй, с устоявшимся крестьянским бытом. И была в этой размеренной провинциальной жизни для меня экзотика, словно я зачарованно рассматривала иллюстрации в книге про старину, приметы которой ещё сохранялись слабым мерцанием в приметах и праздничных обычаях односельчан, в чужом уюте за окнами с резными наличниками, с вышитыми занавесками. В детстве меня впечатляли дома с обстановкой старинной, полные пленительных примет ушедших лет.  Лет десяти-одиннадцати я часто заходила в гости к одной из соседок бабушке  Матрёне. Помню горницу с огромной раскаленной русской печью, где был расстелен тулуп и лежали пышные подушки в пестрых наволочках, с этой печи я смотрела, как напротив, у окна сидит с прялкой старушка в белом платочке и ситцевом платье, свивая бесконечную нить из козьего пуха. В этой печи хозяйка пекла ароматные калинники, а на пасху куличи. Я, уже тогда интересовавшаяся прошлым, спрашиваю у неё о том, что здесь творилось в революцию, о бандах, гулявших в этом краю. Впрочем, ничего хорошего не слышу: «Налетят, саблями посекут». В красном углу перед иконой, украшенной самодельными цветами из фольги, горит лампада. На полу вытянулась домотканая дорожка. А в соседней комнате виднеется кровать с вышитыми подушками, тумбочка с кружевными салфетками, стол с ажурной скатертью. На стене, в одной большой раме, наклеенные на картон, теснились десятки фотографий - и совсем старых, выцветших, пожелтевших, и новых. Среди живых лиц было изображение старушки в гробу, в профиль, крупным планом. Мне запомнилось это простодушно-бесстрашное, не суеверное отношение хозяйки к смерти. Кто из нас так разместил бы фотографии?.. Из многих домов мне запомнился этот.

Теперь вещи рукодельные, в которых остаётся часть души их создательницы или создателя, все эти резные, шитые украшения деревенского быта, исчезают из жилищ, уступая место покупному ширпотребу, сделанному, как правило, в Китае. Теряется и любовь к малой родине. Лишь у старшего поколения русских осталась привязанность к дому, такая, что, переезжая в другое село, или в город, старики сразу умирают - с родными стенами их связывает сила мистическая. Сколько писателей и поэтов рассказывали об этой драме — расставании с домом, и шире с деревней. «Переселяйся к нам, тут газ и водопровод» - приглашают  родственники старика, считая, что облегчат ему жизнь. «А печки нет!» - Отвечает старик, - «Как же без печки?» Ему нужны привычные ритуалы — путь к колодцу за водой, созерцание  живого огня, пляшущего на поленьях.
Если русский человек отрывался от родного края, то чаще вынужденно - большинство искало плодородные земли, куда ещё не дотянулась в полной мере рука чиновника, кого-то манило желание разбогатеть вмиг на приисках, и немногие  грезили о местах священных - мистическом Беловодье или реальной Святой земле.

Сейчас в провинции возрождена по сути традиция отходничества, когда человек уезжает на какой-то период в город, затем возвращается с зарплатой, и снова в город. Так когда-то мой рязанский прадед Фёдор Кочетков работал на Путиловском заводе, где видел Ленина, тот являлся агитировать «с двумя пистолетами, сущий разбойник, не дай Бог возьмёт власть» - рассказывал прадед моему дяде, тогда мальчишке. А другой прадед - тамбовский Александр Струков — уезжал работать в Хабаровск, впрочем, для того, чтобы скрыться от ареста за участие в антоновском восстании. Но семьи их оставались в родном краю.
  Но и странствия возвышенные, экзистенциальные по духу, не миновали предков.
Всегда стремившаяся заглянуть в прошлое, я настойчиво расспрашивала старших родственников о пережитом, и знаю, что моя прабабушка Гликерия посетила Святую землю. Нескольких паломниц вела монахиня. Запомнились такие эпизоды. Поднялась песчаная буря и обвязавшись веревкой, держась за неё цепочкой, шли женщины по берегу Мёртвого моря. Впечатлило упоминание о яблоках, которые растут в том краю. Дескать, с виду это красивые плоды, но когда паломники сорвали несколько, то увидели  внутри труху, гниль, потому что место здесь проклятое и вода Мёртвого моря — слёзы грешников, томящихся на дне. Каково же было моё удивление, когда оказалось, что «содомское яблоко» существует, к тому же оно ядовито. Хорошая метафора, если говорить о некоторых явлениях современной культуры... Теперь паломники отправляются к святым местам на самолётах и автобусах и, возможно, избалованные комфортом, не очищение от грехов получают, а приобретают новые. Какой там духовный подвиг, только трата денег в сувенирных магазинах, где проводят больше времени, чем возле святынь.

В русской литературе есть писатели Дома — родового гнезда, дворянской усадьбы, собственного края, и есть писатели Пути — дорожных впечатлений, метаний по миру, искавшие край света. В апокрифах и былинах остались мудрецы Пути — калики перехожие, чьи советы спасительны для богатырей, и монахи, всю жизнь просидевшие в затворе, - мудрецы Дома. Мне лично близко предание об одном афонском святом, из пещеры которого открывалось малое оконце на прекрасный морской пейзаж. Однажды послушник, приносивший подвижнику пищу, заметил, что монах замуровал окно.
- Отче, зачем вы это сделали? - Изумился послушник.
- Я вижу сердцем такую красоту премудрости Божьей, что земное только мешает наслаждаться созерцанием духовного. - Примерно так объяснил старец.
Какой смысл отправляться за тридевять земель, если не знаешь собственной родины? Мне лично стал интересен собственный деревенский двор, который я могла бы преобразить из заросшего бурьяном в сад.
От человека, много путешествующего, ждёшь каких-то откровений об увиденном. Помню, как разочаровал меня один молодой бизнесмен, который из своих поездок по Испании вынес лишь впечатления от местных блюд. И пожилой лётчик, работавший в Азии, но не вынесший оттуда ни одного живого впечатления. И зачем только у них была возможность увидеть другие страны, если и там они не видели дальше своего носа.
Из писателей-путешественников для меня в юности много значил Василий Ян. В его повестях прекрасны Русь и Азия, которая отнюдь не однородна, и чьи нации не смешаны в евразийском котле, а показаны в борении, в розни культурной и религиозной — от огнепоклонников до мусульман. На страницах его произведений я видела, как Азию цивилизованную, с её поэтами, мудрецами и аристократами, подминает Орда, затем обрушившаяся на Русь. Именно книги Яна научили меня неприятию евразийских идей, отрицанию ордынской романтики, возмущению блоковским «да, азиаты мы». В Великую Отечественную, в 1942 году Василий Ян получил Сталинскую премию первой степени за роман «Чингисхан», поскольку была там остроактуальная тема сопротивления чужеземному вторжению. Тогда нашествие называли нашествием, а не экспансией и не защитой геополитических интересов. Любя Азию как явление культурное, исполненное дивных легенд и мистики, я как гражданин не могла принять Россию за азиатское государство.

Что же значат дом и путь для нашего современника? Революция, коллективизация и индустриализация преследовали создание «нового человека», ломали привычные конструкции бытия, увлекали массы в города. Призывали молодёжь то на БАМ, то на целину, осваивая новое, теряли старое, испытанное. В годы перестройки не стояло подобной политической задачи, но очередное массовое переселение, отрыв от малых родин для многих произошел поневоле. Дом перестал быть фундаментальной ценностью, многие из нас, намаявшись по общежитиям и съемным квартирам, потеряли возможность быть в полной мере русскими, людьми традиции. Но и путь для нас зачастую лишь тягостная поездка из пункта А в пункт Б. Меня не раз удивляли верующие земляки, которые при наличии машин и материальных возможностей, не испытывали никакого желания поехать в соседний Воронежский монастырь с его своеобразным ландшафтом меловых гор, или к святому роднику. И добро бы жили они богатой духовной жизнью, подобно афонскому монаху, отказавшемуся от созерцания мира за окном...
Думаю, эти размышления лучше завершить рассказом не о дальней дороге, а о тропе через один тамбовский лес, который можно перейти за полчаса. Среди знакомых мне с детства полян, берёз и сосен есть место, которого опасаются, поскольку там человек начинает ходить по кругу, называется оно Калач. Видимо, какая-то магнитная аномалия заставляет путника сильнее, чем обычно, забирать вправо. Один мой земляк, пожилой учитель, презрев народные суеверия, решил пойти в райцентр через Калач. Счёл, что выбрал самый короткий путь. И всю ночь ходил по кругу в этом заколдованном месте, пока, забыв о своём принципиальном атеизме, не начал молиться и каяться. Не ходит ли и наш народ по кругу, словно этот интеллигент, вновь и вновь возвращаясь к прежним заблуждениям...

"Неформалы" стали другими

На мой взгляд, принадлежность молодого человека к определённой субкультуре означает один из этапов его социализации – включение в общество на локальном уровне.
И в то же время подразумевает формирование личности в среде, чуждой  официозному влиянию. Позже крайности в поведении нивелируются, но в характере на всю жизнь остаются черты, появившиеся в условиях подростковой субкультуры.
Федеральное агентство по делам молодежи (Росмолодежь) с октября 2015 года решило заняться  исследованием уже существующих и только формирующихся молодежных субкультур, чтобы использовать данные в своей работе. Будут задействованы, в том числе, социологические опросы. Почему-то привели в пример геймеров, как субкультуру, интересующую государство...
Субкультурами, распространёнными в годы моей юности, были панки, металлисты, скинхеды, рэперы, растаманы, байкеры. Потом появились готы, ролевики, реконструкторы, но на этих я уже смотрела как человек взрослый - со стороны. Хотя те же реконструкторы бывают разных возрастов.
Моя студенческая молодость прошла среди панков и нацистов, правда, это были разные компании. Но сколько тогда было читающих умных молодых людей…
Я ознакомилась с описанием современных субкультур и сделала вывод, что сейчас для подростков имеет большее значение не философия, которая формируется в кругу единомышленников, а одежда и аксессуары плюс предпочтение специфических для разных групп развлечений.
«Неформалы» стали более легкомысленными, им не приходится защищать свои взгляды от старшего поколения, им без проблем досталась возможность слушать ту или иную музыку, чтить тех или иных кумиров. В итоге многие субкультуры лишены смысловой наполненности.
Украсил себя проволочками и шестерёнками – готов кибер-гот, надела кружевное платьице нежного оттенка – «ванилька». И смех и горе.
За границей, откуда к нам приходит большинство мод, та же ситуация – например, появилась субкультура любителей электронных сигарет и трубок. Эти господа даже международные слёты устраивают. А субкультура завязана на один аксессуар – курительную принадлежность. Примитивно, согласитесь.
Или стремление одеваться как джентльмены прошлого века, характерное для молодёжи африканских народов, до сих пор изживающих комплекс раба.
Много в России поклонников анимации. Завсегдатаев ночных клубов, увлекающихся каким-либо танцевальным стилем. Футбольных болельщиков. На мой взгляд, это люди, зря убивающие время.
Исследователи делят субкультуры на основании приверженности тем или иным типам одежды и музыки.
Я бы разделила субкультуры на интеллектуальные и неинтеллектуальные.
Например, хакеры, несомненно, интеллектуальная субкультура, порой ведущая незаконную деятельность, но подразумевающая хорошее знание компьютерных технологий и декларирующая свободу в интернете.
Или деятельные защитники природы, которые достойны уважения.
Конечно, молодёжные движения необходимо изучать - хотя бы для борьбы с наркотиками, которые являются атрибутом некоторых субкультур.
Кто бы создал для российской молодёжи моду на классическую литературу…

Единственная ценность

Как распоряжаются наследством, оставшимся после покойных родственников, обычные люди, никому не интересно. Но когда речь заходит о вещах, имеющих отношение к знаменитостям, общество реагирует бурно. Не раз встречала в блогах обсуждение поступка актрисы Марины Влади, которая решилась выставить на аукцион «Drouot» рукопись стихотворения Высоцкого, его посмертную маску и несколько фотографий из семейного архива.
Стартовая цена посмертной маски определена оценщиками в 30-50 тысяч евро, автографа стихотворения – в 10-15 тысяч евро. Вероятнее всего, их приобретёт сын поэта и директор музея "Дом Высоцкого на Таганке" Никита Высоцкий. Кстати, бронзовая маска – одна из трёх, и получается, у Влади останутся две её копии. Торги пройдут 34-25 ноября.
Мне на ум сразу пришла строка Евгения Евтушенко «Жизнь кончилась и началась распродажа». Но я не восприняла новость так драматично, как многие поклонники Высоцкого. И не только потому, что он для меня просто хороший поэт, а не кумир.
Но сначала о реакции российского общества на это событие. По моим наблюдениям, в обсуждениях превалируют две точки зрения. Одни блоггеры заявляют, что вдова знаменитого певца и артиста просто «плюнула в душу» его поклонникам. Типичное высказывание: «Марина Влади, по сравнению с Владимиром Высоцким, для меня никто. Я считаю, что своими непродуманными действиями она оскорбила память поэта».
Другие замечают, что никакого особенного таланта у Высоцкого не было, тексты его примитивны и сам он «бабник и пьяница». Второе типичное мнение: «Неплохие стихи? Согласен, но бескультурные, не несущие в себе культуру. Скоро станут интересны только специалистам-филологом. А Гамлет в его исполнении, несмотря на все восторги, ниже плинтуса. Гамлет был аристократом, а у него замашки шпаны из подворотни».
Третья точка зрения прагматична и отражает буржуазное отношение к частной собственности: если вещи принадлежат Марине, она имеет право на их продажу. Может быть, у неё сложное финансовое положение.
Мне лично все три точки зрения чужды.
Я не понимаю, зачем платить тысячи евро за посмертную маску, автограф или фото? По сути, кусок металла и бумагу.
Я не вижу особого смысла и в существовании музеев знаменитостей. Зачем собирать и хранить побитые молью пиджаки, в которых они выступали, диваны, на которых они спали, стаканы, из которых пили?..
Я, при всём уважении к великим людям, считаю, что и ставить им памятники – ни к чему.
После этих людей осталась единственная ценность – их произведения!
А остальное – прах и тлен.

Не убудет дарованье Божье. (О поэзии Нины Карташовой)


Нина Васильевна Карташова – последняя аристократка русской поэзии, аристократка не только по духу, но и по происхождению, что придаёт её стихам особое чувство ответственности за свой народ, свойственное истинной национальной элите.

Помню, как читала она стихи в Славянском центре - вижу зал с высокими стрельчатыми окнами, портрет последнего императора и поэтессу, одетую в эффектное платье придворной дамы, словно героиня исторического фильма. Её жесты величественны, осанка горда, голос звучен. С жаром пророчицы она взывает к народу: «Держитесь, братья! Это лишь начало./А смерти нет. Не бойтесь умереть./Торжественная солнечная медь/Седьмой трубы Архангела звучала:/Держитесь, братья, это лишь начало».

Её поэзия осознанно традиционна, выверена в соответствии с давними канонами русской лирики. Замечу, что это же лишает большинство поэтов патриотического направления индивидуального стиля, разве что сами они пишут так живо и страстно, что не замечаешь отсутствия личных творческих находок, захваченный бурей эмоций. А Нина Васильевна вкладывает душу в свои строки: «В штатском шатаясь, в позоре и сраме./Вечная память златым эполетам!/Не были русские люди рабами./Вы, офицеры, забыли об этом.../Власть и начальство. Все так. Но вы сами/трубные марши в гитарах растлили./Не были русские люди рабами./Даже советские русскими были...».

Любовь к Родине является импульсом, направляющим развитие её сюжетов. Живые яркие образы, убедительные мысли находят отклик у читателя.

В стихах Нины Карташовой тесно взаимосвязано национальное и личное. Она сторонница патриархальных устоев, строгой нравственности, вековых испытанных взглядов на иерархию власти, где, как писала Марина Цветаева, «Царь - народу, царю - народ» . Дисгармония в государстве остро осознаётся ею и восстанавливается хотя бы в яростно-возмущённых стихах: « Нас мало осталось, но с нами Господь!/Пусть мы обнищали, худы и убоги,/Но в этом и сила – врага побороть./Кровавое войско убелится нами,/Державу и скипетр подымет страна!/И русская слава, и русское знамя/Наденут, как прежде, кресты-ордена!»

Тема царя и царской власти одна из важнейших для поэтессы. Монархия – фундамент государства. Власть Божия и власть царская – вертикаль, ось мира. Святые подвижники и просто верующие люди – основа общества. С чувством чести и долга поэтесса рассуждает об этом, дискутирует с оппонентами, взывает к единомышленникам. Архаические слои народного сознания хранят формулу истинной власти, освящённой свыше, и Нина Васильевна пишет, ориентируясь на эту формулу. Квинтэссенцией её поэзии являются строки, которые ставит эпиграфом к своим выступлениям: «Моя поэзия - судьба, а не профессия./Моя религия - Христос, не чужебесие./Мое Отечество - святая Русь державная./Все остальное для меня - не главное».

Её гражданской лирике чужда позиция страха, неуверенности, обречённости. Не чувствуется одиночества, потому что она ощущает себя в гуще народа, всегда ведёт диалог с союзником или оппонентом: «Мне есть что тратить, чтобы вам копить./И как только меня не назовете!/Все купите? - Меня вам не купить./Возьмете силой? - Душу не возьмете./Ничтожны вы, и злато, и булат./Дерзаю быть и нищей, и свободной./В России - русской и единородной,/Кому за простоту дается клад».

...Порой стихи Нины Васильевны осознанно назидательны, она строго советует жить так, как кажется правильным именно ей. Но источник этой назидательности – боль за народ. «Ты воин в Поле безоружный,/Народ свой бедный не злословь…», «Помогите тому, кто слабее…», «Люби своих – и обессилеет враг!» Характерные черты её творчества – уверенность в себе и нации, надежда на действенность слова – обличающего, призывающего. Это мироощущение человека, который убеждён, что творит судьбу страны. Несомненно, оно дано поэтессе как наследие предков: «Над верой вершили расправу,/Громили народов оплот./В двадцатых, тридцатых кровавых/Умучен был древний мой род./Дед в доблестной русской отваге/России был верен, Царю./До гроба был верен Присяге -/Во славу казнен Октябрю…»

Дворянство России изначально формировалось из тех, кто защищал и крепил её мощь, вёл к победам. Это не новомодная псевдоэлита аферистов-олигархов и лицемеров-политиков, которая «ест с герба на блюде» . Ответственность истинной аристократии за свой народ и государство осталось у немногих, оно в крови, а не на банковском счёте. К тем же, кто, кичась происхождением, заигрывает с врагами Отечества, Нина Васильевна обращается так: «…Да, господа, Империи не стало./Теперь не запретишь красиво жить./Как много спеси, только чести мало./Дворянство надо снова заслужить». Своей поэзией Нина Карташова подтверждает своё дворянство и древнюю славу рода. Но не менее дороги ей и предки по другой – материнской линии, простонародной: «Не откажусь от бабушки-крестьянки,/Не постыжусь посконной и сермяжной -/Горжусь красой иконной, непродажной,/Прямой в словах, поступках и осанке./За веру и за верность отсидевшей,/Не постаревшей - только поседевшей./Мне от нее неленостные руки,/Терпение на горе да муки./Не отрекусь от бабушки-княгини,/Благую честь у Господа избравшей,/В ней не было ни спеси, ни гордыни,/Был Свет, в грязи и ссылках просиявший./В миру, в семье носила тайный постриг…».

Личная нравственная позиция Нины Васильевны достойна уважения, тем более, что она никогда не противоречит себе. Таким видит поэтесса характер настоящей русской женщины: «Я нищая, но я не побирушка./Пред храмом встать с протянутой рукой?/Да никогда! По мне уж голод лучше/И лучше - со святыми упокой…/Прочь заберите деньги и футляры,/Прочь, битые, с набитою мошной!/Какие бары!? Те же комиссары!/Не вам носить мой черный шлейф за мной».

В наши дни для русской гражданской лирики характерен интерес к апокалиптике. Предощущение последних времён порождено крушением сильной государственности, социальными проблемами, сломом моральных норм. Там, где неверующий видит промахи реформаторов, верующий усматривает новый этап приближения к Божьему Суду.

«Церковь Православная, рыдай!/Что с твоим народом сотворили?/Вольным воля, а спасенным рай?/Только не спасли нас, погубили./Только воли не было и нет./Кровь царя на всех. И оправданье/всероссийских и вселенских бед./Нет причастия без покаянья».

Рассматриваемые в таком ключе правители кажутся носителями инфернального зла, глобализация ведёт к власти Антихриста, русский народ – последняя надежда человечества, удерживает мир на краю бездны.

Нина Васильевна говорит: «Даже наши лучшие православные христианские качества враги Божии и враги России стараются приспособить к себе. Нас, рабов Божиих, они хотят превратить в рабов для себя: “Смиряйтесь, терпите!”. Но, дорогие мои, смиряться мы должны перед Богом; перед врагами смиряться - сугубый грех. Любить их можно, но смиряться, позволять им делать бесчинства - это грех. Наступили те времена, когда компромиссы уже неприемлемы, уже нельзя ладить. Середины между злом и добром не может быть».

Но поэтесса смотрит в будущее с надеждой и отвагой, хотя кому как не ей, находящейся в центре русской оппозиции, знать о слабости окружающих и ненадёжности лидеров. Как говорил некий старец: «Бог отнимет всех вождей, чтобы только на него взирали русские люди».

«Ля рюс хотите? Вот вам балалайка, Фольклор.../Но править вами будем мы!" -/И торжествует мировая шайка,/И в патриотах ходят слуги тьмы»;

«Вождя не вижу в русском стане./Терпение и бесплатный труд./С двойным гражданством россияне/За экстремизм меня сметут./Но все же я смиренным слогом/Напомню русским об одном:/Смиряться надо перед Богом,/Но не смиряться перед злом!»

Её философия преисполнена святым чаянием спасения Отечества и спасения души, что взаимосвязано.

О любви Нина Васильевна рассуждает не одержимо-страстно, а со спокойным достоинством аристократки, умеющей взвешивать слова, ожидающей от своего избранника рыцарственности и понимания своих чувств. Это монолог требовательный, но требует она только, чтобы мужчина соответствовал своему предназначению – быть защитником, созидателем. Не согласна размениваться на тех, кто не равен ей по вере и преданности Родине. Желает видеть вокруг героев. Взывает к ним словно воплощение вечной женственности: «Ты говоришь: "Прощай, Славянка!" - /Прощаю. И благословлю:/Воюй! Горда твоя осанка/И взгляд, который я люблю!/Воюй. Мечом, крестом и словом./Не медли, ангел ждет, трубя./Ты не один в строю Христовом. -/"Иду, Славянка! За тебя!»

В её любовной лирике сталкиваются и взаимодействуют характеры сильные и благородные. Верность неколебима, супружество свято, а драма безответного чувства высока, как в давние времена: «Умен и одинок, и зол,/Ты насмерть с этой жизнью бился./Не я, а ты меня нашел,/Не я, а ты в меня влюбился.../И ум считается с душой -/Жизнь обрела успокоенье,/И миром завершился бой/С самим собою, во спасенье./На поле боя бытия/Белеют спелые колосья./А то, что не с тобою я,/Тем лучше. Выше дух возносит».

Я цитирую многие тексты не полностью, но думаю, и несколько строк могут передать суть. Вот необычный сюжет – мужчина защищает не просто свою женщину, а женщину-поэта: «Как дуэль? Неужели в наш век/Есть мужчины? Есть слово чести?/Черной речки кровавый снег/Убелился от этой вести.../Год прошел. Я спросить могу?/Пуля вынута - шрам, как мета./Почему не стрелял по врагу?-/«Чтоб читал он и чтил Поэта!»

Её тексты богаты мудростью, порождённой крепкой верой и правильным пониманием мира: « Не бойся старости - оттуда ближе Бог!», «От слабости твоя жестокость воли, Ведь сильные всегда великодушны», «Что тело без души? Холодный труп./А что душа без тела? Божья тайна», «И весь свой дар мы даром отдаем -/И не убудет дарованье Божье». «Не труд, а только наслажденье, Любовь и нежность ко всему - Вот что такое вдохновенье, И все ответствует ему!», «Не победить врага в бою земном,/Когда слабеем мы в бою духовном»,«Многобожие - суть безбожие,/Многовластие - суть безвластие», «Спасай Отечество - спасешь себя».

А вот это прелестное стихотворение я воспринимаю как автопортрет поэтессы и в то же время собирательный образ своей соплеменницы: «Приподнятый славянский нос,/И детский рот неискушенный,/И легкость русая волос, И лоб от мира отрешенный./Но шеи гордость и изгиб,/Плечей покатая картинность -/Не девственный, а женский тип./Но все-таки и в нем невинность./И взгляд души не подведен/Тенями красок и страстями,/Он чистотою огражден,/Как будто осенен крестами».

Но эта милая хрупкая хранительница очага и молитвенница не отворачивается от действительности, а встречает её прямым уверенным взором. Несмотря на объективное видение происходящего в России, Нина Карташова оптимистична. Она автор множества светлых стихотворений, которые передают настроение надежды, радости, единства с родной природой и горним миром, отражённым в ней, как в зеркале: «Этот запах снегов, запах хвойных лесов/И безгрешность смиренной природы./ Эти тихие звуки ее голосов,/Ход небесных, сияющих ровно часов,/Отмеряющих в вечности годы./Мир мой прост и спокоен, и благословлен./Все, что Бог подает - все во благо./Вот и ты примирен, вот и ты исцелен,/Слезы в радость - целебная влага».  

Силы можно черпать как в ненависти, так и в любви. Для Нины Карташовой ближе второе, как для глубоко религиозного человека. Поэтесса способна и в тумане уныния, окутывающем сегодняшнюю Россию, рассмотреть искры лучших чувств:

« Нет! Не могу отречься и предать/Вот этот мир, пусть тленный, но прекрасный,/Поверженный во зло и тем несчастный,/Но все-таки способный снова встать./Дано любить улыбки и цветы,/Весенний гром, пречистый воздух зимний/Любовью самой чистой и взаимной!/Дано живое чувство красоты...».

Она воспринимает жизнь не как драму, а как дар, за который должно благодарить Творца, потому что, несмотря ни на что, на земле всегда останутся и любовь, и верность, и справедливость, и отвага. Сделать правильный выбор должны мы сами. Посему «На эту страницу цветок заложи,/И лучшему, ближнему так и скажи:/Во имя добра удалимся от зла…». Звучит по-библейски просто.  

В защиту шансона. (Комментарий к законопроекту).

Депутаты Госдумы от КПРФ внесли закон о сокращении доли иностранной музыки на радио и телевидении до 25%. Кто-то назвал это предложение маразматическим. Кто-то одобрил, но скептически поинтересовался: а чем, собственно, будут заменять иностранную музыку?
Надо сказать, что я всю жизнь, независимо от политических взглядов, питаю отвращение к английскому языку, на котором исполняется большинство песен зарубежной эстрады. Поэтому законопроект как радиослушатель поддерживаю. Для меня важен, прежде всего, текст - качественный, русский.
Да, отечественная поп-музыка – явление низкопробное. Никто не контролирует художественный уровень текстов, и порой я с раздражением замечаю корявую рифму или полное её отсутствие – профессионализм доморощенных песенников, продающих свои поделки «звёздам» - крайне низок. Поэтому нельзя не согласиться с критикой в адрес попсы.
Но шансон, который на самом деле не только песни про гоп-стоп, сможет заполнить эфир. Публицисты-патриоты традиционно пеняют шансону тюремной тематикой, тогда как в его активе песни на все темы – и о любви, и о политике, и о войне, и о казачестве, которые  я особенно люблю.
Поп-певцы исполняют песни на чужие тексты и под чужую музыку. Поэтому их творческий век зачастую недолог. Сколько ансамблей-однодневок и фальшивых кумиров Россия забыла без сожаления. А сколькие держатся только благодаря связям и деньгам…
Но шансонье, как правило, сочиняют и музыку и стихи самостоятельно, выстраивают собственный мир, создают свой стиль, это, по сути, поющие поэты, которым есть что сказать публике.
Шансон отражает реальную жизнь, не сглаживая её противоречий, не скрывая трудностей, и людям нравится то, что созвучно их переживаниям. Авторская песня приняла на себя миссию умолкнувшего русского рока – говорить правду.

Исследую территорию поэзии. (Беседа с Михаилом Сипером)

Корреспондент. Михаил, Ваши строки «Я не хочу ни в чём участвовать, ведь я отдельный человек» – это воинствующий индивидуализм, вызов поэта толпе или нечто иное?

Михаил Сипер. Это скорее осознание того, что мой внутренний мир для меня важнее внешнего. Гонка за различными почестями или преимуществами, наступание (или наступление?) на себя с целью обретения каких-либо благ – это не моё. Стихи надо писать, а не суетиться. При этом я совершенно не возражаю против призов, премий, славы и прочих ярких заплат. Я для себя определил своё состояние: «Пассивное честолюбие». Мои друзья считают, что я не использую свои таланты и на четверть. Мне кажется, что они изрядно преувеличивают количество моих талантов. Просто они путают таланты и способности. Талант невозможно использовать не полностью. А вот способности – можно. Способности могут даже вообще не раскрыться, оставаясь где-то под спудом вредных привычек, самая главная из которых – лень. Но лень, хоть и вредная привычка, а всё же мной любима и желанна. Я предаюсь лени от всей души. Видимо, это и не даёт моим способностям раскрываться в полную мощь, чтобы привести меня к пирогам и пышкам. Конечно, на виллу в районе Лазурного Берега мне всё равно рассчитывать не приходится, да и на звонок из Нобелевского комитета я не надеюсь, но, может, чего-нибудь я в жизни бы и добился, если б не любовь к дивану… Но я отвлёкся.

Корр. Я пытаюсь увидеть в творческом человеке выразителя духа его нации. В ваших стихах много упоминаний о России, кажется, ностальгических. Вы российско-израильский поэт, израильский, или ощущаете себя гражданином мира?

М.С. Честно говоря, я никогда не пытался определить себя с этой точки зрения. Я, видимо, русский литератор, живущий в Израиле, беды, заботы и проблемы которого мне очень близки. Точно так же, как мне близки беды, заботы и проблемы России. Я знаю, что среди эмигрантов существует некая мантра: «А, мне наплевать на то, что в России, я там не живу». Это скорее для аутотренинга говорится, а ТВ-каналы российские всё равно просматриваются регулярно... Я внимательно слежу за происходящим в России, стараюсь быть в курсе литературной жизни и новинок. Да и общественная жизнь мне интересна, я ведь бываю ежегодно в России, и не только в Москве, а в глубинке, на Урале.
Честно говоря, ответ на ваш с виду простой вопрос вовсе непрост. И я отболтался, а не ответил. Что бы хотелось добавить? Я – человек, воспитанный и на русской литературе и на книгах Шолом-Алейхема. И на мировой литературе. И на «Житие протопопа Аввакума». И на «Привычном деле». И на «Сандро из Чегема». И на Библии. И на Торе. Поверьте, что всё это прекрасно сочетается, ибо содержит Мудрость. А она – одна на всех.

Корр. Вы – лауреат и победитель многих конкурсов, фестивалей, частый гость культурных мероприятий, а есть поэты-затворники. Вас привлекает азарт состязаний, желание путешествовать, новые впечатления или что-то иное?

М.С. Во всех конкурсах, фестивалях и турнирах меня привлекает живой дух общения. Весёлая, мудрая и весьма остроязычная компания, сложившаяся у нас за годы участия в турнире «Пушкин в Британии» – это лучше всех призов, почестей и наград. Разумеется, желание путешествовать тоже присутствует, но это вряд ли объяснит семикратное участие в «Пушкине…». Лондон-то я уже изучил изрядно. А вот хорошая компания талантливых людей – это ни с чем не сравнимо. Даже с азартом состязаний или медалями. Что поделать, люблю я умных и весёлых собеседников... А других не люблю.

Корр. Интересуются ли поэзий в других странах или зарубежные мероприятия собирают только русскоязычных авторов?

М.С.
На этот вопрос я не могу ответить, ведь я участвую в мероприятиях только русскоязычных. Правда, получение Золотой медали Франца Кафки в Праге и изучение моих стихов студентами-славистами в Норвегии показывают, что стихами интересуются и иностранцы. К сожалению, большинство иноязычных поэтов пишут верлибром, не давая себе труда поработать с размером и рифмой. А я сторонник классического стиха. Чем сильнее себя ограничиваешь, чем сложнее размер и рифма, тем красивее (в хорошем смысле слова) выходит произведение.
А про верлибр я так сказал не потому, что я отказываю верлибру в праве на существование, просто я его не понимаю. Я вообще много разных вещей не понимаю – оперу, балет, например. Наверное, это недостатки воспитания. Что поделать, меня воспитывал нижнетагильский двор. Зато пишу грамотно и без ошибок!

Корр. На мой взгляд, требования к песенному тексту и стихотворению разнятся, текст песни может быть более упрощенным. Для вас существует такое различие?

М.С. Да, конечно. Песня и стих – это родственники, но далеко не одно и то же. Стих можно перечитать, вернуться на строчку ранее, а песня должна «стрельнуть» сразу, причем, на слух. Поэтому текст песни, в отличие от стиха, должен легче восприниматься, а значит – не быть усложненным. Это не означает примитива, это означает, как говорил Пастернак, «неслыханную простоту». Лучшие из бардов этого достигли. К сожалению, подавляющее большинство авторов стихов для эстрадных песен перешли грань простоты и углубилось в дебри примитива. Есть буквально считанные поэты, пишущие для эстрады умные, простые и талантливые стихи. Например, прекрасный поэт Лилия Виноградова.

Корр. Вдохновение приходит само, либо нужна какая-то эмоциональная встряска или создание специальной обстановки: любимая музыка, ночь, крепкий кофе?

М.С. Вы знаете, я не люблю выспренных слов «творчество», «вдохновение»... Когда-то мудрый Михаил Анчаров предложил заменить красивое слово «творчество» чем-нибудь противно-мерзким, например, словом «фердипюкс». Каждый рад сказать, что занимается творчеством, а кто признается, что его свободное время занято фердипюксом?
Чтобы родился стих, должна начать свербить внутри какая-либо строчка. Гул какой-то внутренний. А от неё и пойдет стих. Сама же она может в окончательную редакцию и не войти, сыграв роль катализатора. А специальная обстановка тут не нужна. Приход этой строчки случаен и внутренен, от окружающей среды не зависит.

Корр. Вы романтик или реалист?

М.С. Я скорее романтик. Но мне не кажется, что понятия «романтик» и «реалист» – это противоположности. Одно другому не мешает. То есть, я вполне реалистический романтик. Как пел Александр Дольский, «и верить в сны и добрые приметы...». Для меня книга «Алые паруса» – великая вещь, нисколько не ниже «Войны и мира».

Корр. Многие поэты так и не нашли пристанища, где могли бы быть счастливы. Очаровательный Кфар Масарик – это райский уголок, где спокойно жить и легко творить, или так только кажется со стороны?

М.С. Это взгляд туриста. Есть тут масса своих проблем, как в любой точке, где живёт человек. Но для сочинительства это и впрямь неплохое место, даже со всеми его недостатками, впрочем, не очень многочисленными. Эдакая ближневосточная Малеевка с обязательным привлечением к труду. У меня, что самое главное, дома есть своя комната с книгами и компьютером. Кроме этого, моя работа (починка компьютеров в кибуце) позволяет тратить много времени на свои поэтические забавы. А это здорово, правда?

Корр. В своём блоге вы рассказываете о выступлениях сына. Видимо, он унаследовал ваш поэтический и музыкальный дар?

М.С. Это совсем другое. Он – рокер. Тяжёлый металл и прочее. Там и текст другой, я такое написать вряд ли смогу, мне не хватит энергетики, драйва. Это он сам в себе открыл. Ну, а музыкальный дар на него с небес упал, так как у меня совершенно отсутствует музыкальный слух. Медведь на ухо... Сын же сам сочиняет довольно мелодичную музыку, хоть и весьма тяжёлую на мой вкус. А тексты песен пишет на иврите и английском. И, между прочим, с рифмами и ритмом. Я его не учил.

Корр. Каких современных поэтов, на ваш взгляд, должны непременно знать читатели?

М.С. Я не могу сказать, что ДОЛЖНЫ знать читатели. Я могу только сказать, что я люблю читать. Из современных поэтов я очень люблю читать и перечитывать Алексея Цветкова, Тимура Кибирова, Игоря Иртеньева, Бахыта Кенжеева, Веронику Долину, Виктора Коркия, Вилли Брайнина, Максима Амелина, Алю Кудряшову, Марину Вирта, а также прекрасных поэтов творческого объединения «Ристалище» (Асю Гликсон, Наталью Резник, Александра Габриэля, Михаила Юдовского, Льва Вайсфельда, Михаила Пономарёва, Михаила Фельдмана, Марию Рубину и др.). Вот этих поэтов я бы ПОСОВЕТОВАЛ знать современному читателю. А уж что он выберет…

Корр. У вас замечательно получается проза, судя по рассказам и воспоминаниям. Не планируете серьёзно заняться этим жанром?

М.С. Я им занимаюсь параллельно. Но я люблю реальные описания, а не выдуманные. Например, путевые заметки, мемуары, эссе. В них реальность переплетается с моей фантазией, но всё-таки основа – реально происходящее. А написать вещь, которая будет полностью состоять из выдуманных героев, положений и ситуаций – этого я не умею. А то, что я не умею – я не делаю. Проза – это другой материк. Я пока что исследую территорию поэзии. Там много для меня белых пятен…

Корр. Как, на ваш взгляд, в обществе можно поддерживать интерес к литературе?

М.С.
Понятия не имею. Я читаю с 4 лет, постоянно и непрерывно. Мои друзья – тоже. А как это распространить на других людей, литературу не читающих и не уважающих, – я не знаю. И не уверен, что это возможно. Есть крамольная мысль – а нужно ли?
Я очень рано научился беглому чтению. Первым делом я прочёл восьмитомник Шекспира, восемь чёрных томов в кофейных суперобложках. Особенно мне понравились «Сон в летнюю ночь» и почему-то «Гамлет». Потом я стал подбираться к толстому красному тому, который мои консервативно-целомудренные родители от меня прятали в шкаф за стопы простыней. Том носил загадочное название «Декамерон». Читать приходилось урывками, так как книга постоянно перепрятывалась. Ни черта я не понял причину такой строгости, потому что книга была нудная и неинтересная. Но прочесть её мне удалось. А нечего было прятать... Потом, увидев старшего брата, читающего «Три мушкетёра», я перешёл на них. И всё. Завяз в Дюма. Это в пять лет... Атос, Портос и Арамис, д’Артаньян, Эдмон Дантес, лорд Винтер и Рауль де Бражелон заполнили мой лексикон и досуг. Затем настала очередь собраний сочинений Майн Рида, Жюля Верна, Купера, рассказов О.Генри и Джерома Джерома. Потом на меня обрушились и остались до сих пор со мной братья Стругацкие. Словом, обычное детство советского ребёнка...
Во дворе мои продвижения в чтении имели разнообразный успех. Иногда меня зазывали в гости, сажали рядом с великовозрастным балбесом – третьеклассником, совали мне газету и говорили: «А ну-ка, сбацай!». Я бацал без малейшей паузы, бегло и отчётливо. Через несколько минут подобного чтения балбес-третьеклассник получал оглушительной силы затрещину, и на него обрушивалась лавина родительского гнева: «Полудурок! В школе учится! Вон жидёнок и в садик не ходит, а читает! А ты буквы даже не все знаешь!!!» Я уходил во двор, через некоторое время там появлялся тот самый балбес, и я получал полностью гонорар за свой талант. Меня это ничему не учило, и всё повторялось. Так что битый я ходил часто. Битый, но гордый. Иногда вокруг меня во дворе садились кружком не умевшие или слабо умевшие читать, и я на память рассказывал им то историю алмазных подвесок королевы, то о побеге из замка Иф. Постепенно двор запал на чтение. Детей моего возраста или чуть старше было штук пятнадцать. Мы собирались компанией и шли через весь район в читальный зал детской библиотеки. Вы только не подумайте, что все пятнадцать были из интеллигентных культурных семей. Ничего подобного! Я жил в рабочем районе, и это были дети алкоголиков, бывших (и будущих) зэков, или совсем безотцовщина. Но они все стали читать! Мы устраивали игры во дворе (сейчас бы сказали, «ролевые») по прочитанному. Это не означает, что драки прекратились, или что все эти дети выросли и стали поголовно членкорами. Нет, большинство пошло проторённой тропой отцов, пополнив собой многомиллионный коллектив тружеников лесоповала. Впрочем, кого и когда чтение автоматически делало хорошим человеком? Разве что меня... А-а? Как я о себе, любимом!..  

Герои и граффити

Когда едешь в электричке вдоль бесконечных подмосковных заборов, за которыми прячутся заводы или складские помещения, то приятно заметить среди скучного пейзажа яркие граффити и порадоваться, что их не закрасили белой или серой краской, как бывало прежде. Особенно радуют эти пёстрые рисунки осенью и зимой, когда окружающая природа смотрится особенно уныло. Но их содержание, в отличие от броских красок, оставляет желать лучшего – раньше это были цитаты из рок-групп, теперь фразы сократились до их названий, да ещё и на английском языке. Порой бросится в глаза  политический лозунг - причём глупый, с бранью.  

Помню, как удивилась, заметив цитату из Есенина: «Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю», я скажу: не надо рая, дайте Родину мою».
Подумала: значит, читают подростки классику – это замечательно!  

Поэтому считаю своевременным арт-проект, в рамках которого московские дома украсят изображениями на тему Великой Отечественной войны. Работы будут размещены на фасадах зданий. Это задумка Департамента культуры города Москвы совместно с Российским военно-историческим обществом (РВИО). Авторами граффити станут  популярные уличные художники. Первое граффити - "Советские летчики" - на Садовой-Каретной улице, д. 24/7 презентуют 30 сентября глава департамента культуры Александр Кибовский и министр культуры РФ, председатель РВИО Владимир Мединский.
При создании рисунков проследят, чтобы и ордена бойцов, и модели самолётов были запечатлены без ошибок.
«Максим Торопов, автор работ "Регулировщица", "Николай Гастелло" и "Советские летчики", заметил, что при создании граффити наблюдал интерес к проекту со стороны прохожих и услышал множество положительных отзывов» (izvestia.ru).

Современный подход к изображению исторических событий, несомненно, вызовет  внимание к ним у молодого поколения и даст хороший пример творчества, наполненного глубоким духовным смыслом.  

«Не надо даже счастья...». О поэзии Бориса Рыжего.

Удивительно, что стихи Бориса Рыжего, столь естественные и безыскусные, сразу
смогли завоевать мир большой литературы. Божественная ясность — в этом сила
таланта, который бывает принят всеми, независимо от мировоззрений.
Успех Бориса нельзя объяснить ни новизной, ни оригинальностью: «Я прост, как три рубля».
Обаяние его поэзии складывается из мыслей и образов малозначительных, но
усиливающих друг друга в общей композиции. Хрупкая гармония царит в мире грубого
тусклого города и наивных чувств: «Клочок земли под синим небом // Неприторный и
чистый воздух. // И на губах, как крошки хлеба, // глаза небес: огни и звёзды.
// Прижмусь спиной к стене сарая. // Ни звука праздного, ни тени. // Земля — она
всегда родная, // чем меньше значишь, тем роднее». Куда же проще, что же проще,
а отзывается в душе.
Вековая беспричинная печаль, которая порой мучает нашего соотечественника,
толкая то ли спасти мир, то ли уйти в скит, то ли в запой, то ли умереть от
любви — счастливой ли несчастной — всё равно, озвучена им с пронзительной
ясностью и силой. И не осмыслена, не расшифрована, потому что Россию всё равно
не понять, а просто выплакана с нежностью к серым городам в фабричном дыму, к
обычным людям, к природе — чаще осенней, предвещающей стальную зиму. «Мне дал
Господь не розовое море, // не силы, чтоб с врагами поквитаться — // возможность
плакать от чужого горя, // любя, чужому счастью улыбаться».
Но там, где другой поэт проецирует свою печаль на всю страну, на общество, Рыжий
не прикрывается этими понятиями, говорит именно о себе и конкретных знакомых.
Примитивно, как в дворовой песне, но вдруг одна-две строки превращают текст в
шедевр.
Он говорит языком эмоций и ощущений, а не логических рассуждений. Мне поэзия
Рыжего напоминает ахматовскую, где что-то значит и «я на правую руку надела
перчатку с левой руки». Фрагменты впечатлений, удачно озвученные. История
обычного человека, рассказанная гением.
Он как будто понял и романтизировал своих сверстников из 90-х, расстреливавших
друг друга на бандитских разборках, без презрения став с ними в один ряд —
«земная шваль — бандиты и поэты». Думаю, потому что и выбора у него не
оставалось — это были друзья детства. Его стихи не лишены подростковой бравады,
вызова, но не кому-то старше, а кому-то благоразумнее, приземлённее,
расчётливее. Замечали вы, как лихо порой, хвастливо рассказывают знакомые о
количестве выпитого? И такое есть в стихах Рыжего. «Это пьяный Рыжий Борька,
первый в городе поэт». Думаю, и с Рубцовым Рыжего уже сравнивали: «...буду я и
каменный навеселе».
Его урбанистические пейзажи наивны, словно картины провинциального художника,
который не видел ничего красивее и может рисовать только это, но вкладывает душу
в свои работы. «…чтобы лес и река // в сентябре начинали грустить // для меня
дурака. // чтоб летели кругом облака. // Я о чём? Да о том: // облака для меня
дурака. // А ещё, а потом, // чтобы лес золотой, голубой // блеск реки и небес.
// Не прохладно проститься с собой // чтоб — в слезах, а не без».
В поэзии Бориса города столько же, сколько кладбища, а свиданий столько же,
сколько похорон. Две главных темы — любовь и смерть. Причём смерть,
рассматриваемая во всём мрачном антураже, зачастую соотносится с любовью — с
тем, что значил умерший для близких и что будет значить для них сам автор, когда
придёт неизбежное. Будут ли о нём скорбеть, будет ли он стоить сожалений и
искренних слов над могилой? «На чьих-нибудь чужих похоронах // какого-нибудь
хмурого коллеги // почувствовать невыразимый страх, // не зная, что сказать о
человеке...».
Рыжий постоянно «примеряет» на себя смерть, прокручивает варианты её: случайное
убийство, самоубийство, мирный уход в старости. Глядя на манекен в витрине,
девятнадцатилетний замечает спутнице: «Ты запомни его костюм, // я хочу умереть
в таком».
Он воспринимает смерть спокойно не оттого, что силён духом и готовит себя к ней
как самурай по совету «Хагакурэ». Это смирение человека, который знает —  будет
рано и страшно — без воли, без протеста, абсолютный фатализм. Молод для такой
мудрости с неотступной памятью о неизбежном уходе. И все в жизни случается на
фоне этой памяти — памятника в ограде, окружённой осинами. Небытие вписывается в
действительность инфернальным сквознячком, падением листьев и звёзд, эхом
траурных маршей, осознанием сиюминутности бытия. «...Пойду, чтобы в лицо так
давно // с предстмертною разлукою сроднился, // что все равно...».
Готовность отдать душу пронизывает всё в поэзии Рыжего — события, пейзаж. А
город более «смертелен», чем провинция, ибо живая природа здесь сдавлена
асфальтом и бетоном, окутана смогом. Поэзия ментального тупика среди ободранных
домов и облетевших деревьев, откуда можно уйти только вверх — по смерти. Все
промахи и преступления в тупике может оправдать только любовь.
Он часто пишет о том, как приходит к могилам друзей — каждому отдельное
стихотворение. Явление «готической» культуры на русской почве, танатофилия —
увлечение символикой смерти. На самом деле эсхатология в творчестве Рыжего имеет
тот же источник, что и мрачные депрессивные творения некоторых отечественных
классиков, где «маленькие» люди маются в беспросветности глухомани или трущоб —
российская действительность. Порой появляется человек, превращающий это отчаяние
в строки, картины, мелодии. «Попрощаться бы с кем-нибудь, что ли, // да уйти
безразлично куда // с чувством собственной боли. // Вытирая ладонью со лба //
капли влаги холодной. // Да с котомкой, да с палкой. Вот так, // как идут по
России голодной // тени странных бродяг».
В стихах Рыжего силён фатализм задворок, провинции, где знают — лучше не станет,
но может быть хуже. Впрочем, это не зависит от нас. Только откуда-то свыше — от
власти ли, от Бога… Что же остаётся — водка, случайная драка, любовь. А
настоящего счастья нет и неизвестно, в чём оно заключается. И как писал Георгий
Иванов «никто нам не поможет // и не надо помогать».
Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною расплачется он, протрезвев.
Знаю я на Руси невесёлое место,
где весёлые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать — бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.
Там такие в тайге замурованы реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зэки
в третью степень возводят любой кругозор.
Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету чёрного горя, и чёрные ели
мне надёжное чёрное горе сулят.
Лирический герой Рыжего свободен от какого-либо предназначения, цели, он как
цоевский «Бездельник», человек лишний, но не озлобленный, болтающийся по белому
свету в беспричинной печали. Внутренний смысл его стихов вполне
обывательски-общечеловеческий, ведь не считать же серьёзным протестом против
обыденности периодические уходы в хмельной дурман. Протестующий что-то
предлагает, но Рыжий не предлагает ничего. Это поэзия созерцания, не
претендующая на особую философию. Она построена на капризном перебое эмоций, на
интуиции, на случайных порывах.
«Повторяю: добрее // я с годами и смерти боюсь. // Я пройду по аллее // до
конца, а потом оглянусь. // Пусть осины, берёзы, // это небо и этот закат //
расплывутся сквозь слёзы // и уже не сплывутся назад».
Нет надежды на прозрение, просветление, преодоление. Находится и оправдание
этому:
«Зеленый змий мне преградил дорогу // к таким непоборимым высотам, // что я
твержу порою: слава богу, // что я не там...».
Не в силах преодолеть ощущение смертности он попытался полюбить его, сродниться
с ним. Рыжий смотрит на жизнь не как на осуществление надежд, а как на умирание.
«Похоронная музыка/на холодном ветру./Прижимается муза ко // мне: я тоже умру.
// Духовые, ударные // в плане вечного сна. // О мои безударные // “о”, ударные
“а”. // Отрешенность водителя, // землекопа возня. // Не хотите, хотите ли, // и
меня, и меня/до отверстия в глобусе // повезут на убой // в этом желтом автобусе
// с полосой голубой».
Я читала статьи, посвящённые последним предсмертным стихам русских классиков. А
у Рыжего всё творчество — предсмертно, всё у последнего края. Вот поэтому «не
надо даже счастья», раз счастье так хрупко, ненадёжно перед лицом Вечности,
которая всё расточит в пустоте.
У меня нет любимых поэтов, есть любимые стихи. В творчестве Рыжего тоже отмечаю
такой текст, квинтэссенцию депрессии, когда все отбрасываешь, непонятно почему,
даже руку помощи. А вот почему — в этом свобода, в этом гордыня, когда унижает
сочувствие и понимание. И сгинуть — красиво. Бессмысленный вызов романтика.
Иррациональный героизм изгоя. «Некоторые жизни созданы для того, чтобы их
прос.али…» — грубо заявляет Чарльз Буковски, для которого «лучшие зачастую
кончают самоубийством // просто, чтобы свалить // а те, кто остался // так и не
могут понять // почему кто-то // вообще хочет // уйти // от // них».
Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит —
небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.
И ещё сильное впечатление на меня оказал этот образ:
«Не гляди на меня виновато, // я сейчас докурю и усну — // полусгнившую изгородь
ада // по-мальчишески перемахну».
Представился мне сад-ад, где вечная поздняя осень, и на чёрных ветвях дрожат
несколько жёлтых листьев. Из тёмной глубины пахнет влажной земляной прелью, и
туда, перемахнув покосившийся трухлявый забор, уходит молодой поэт. Сад —
противоположность цветущему яркому раю.
Восприятие реальности поэтом столь беспросветно, что любое иное измерение
занимательнее. Несмотря на картины простого грубого быта, иногда возникает
впечатление ненастоящести окружающего, потому что читатель вслед за поэтом
чувствует: где-то есть действительно настоящее, вечное — в яблоневом саду рая и
за полусгнившей изгородью ада. Но не на земле, где всё до ужаса минутно,
ускользающе.
«…Воду ржавую хлещешь из крана, // и не спится, и бродишь всю ночь // коридором
больничным при свете // синем-синем, глядишь за окно. // Как же мало ты прожил
на свете, // неужели тебе всё равно?» Этот мотив — всё равно, ничего не надо,
оставьте в покое — повторяется в стихах Бориса и, наконец, утверждается его
смертью — действительно, чем дорожить, если всё так временно и хрупко.
Самоубийство — отречение от мира наоборот — не для Бога, а для другой силы.
Заметьте, известные поэты дореволюционной поры при всех депрессивных мотивах
творчества редко завершали жизнь суицидом, объяснение просто — религия
запрещает. Губя тело, страшились погубить душу. Постреволюционных поэтов это не
пугает. Мы можем рассуждать о высшем измерении, но на самом деле полагаем:
умереть — это как выключить свет... «Я часто дохожу до храма, // но в помещенье
не вхожу —  // на позолоченного хлама // горы с слезами не гляжу. // В руке, как
свечка, сигарета. // Стою минуту у ворот. // Со мною только небо это // и
полупьяный нищий сброд. // А ты, протягивая руку, // меня, дающего, прости // за
жизнь, за ангелов, за скуку, // благослови и отпусти. // Я не набит деньгами
туго. // Но, уронив платочек в грязь, // ещё подаст моя подруга, // с моей
могилы возвратясь».
Неизвестно, куда привёл бы Бориса его дар. Вряд ли поэт, весь массив текстов
которого проникнут вниманием к переживаниям реальных людей, мог увлечься
отвлечёнными стилистическими экспериментами в ущерб смыслу и сюжету. Им уже был
обозначен основной вектор творческого направления: «Не верю в моду, верю в жизнь
и смерть. //  Мой друг, о чём угодно можно петь //. О чём угодно можно говорить
— // и улыбаться мило и хитрить. //  Взрослею я, и мне с недавних пор //  
необходим серьёзный разговор //. О гордости, о чести, о земле //, где жизнь
проходит, о добре и зле».
В коротких любительских фильмах о Борисе Рыжем, где с ним беседуют, где он
читает стихи на фоне тусклой зимней природы, можно заметить, какой детской
доверчивостью, открытостью, добротой он лучится. Молодость без маски цинизма и
гордыни рано добившегося признания. Мало таких людей...
Особой загадкой для читателей и критиков стали строки «Что убьет тебя, молодой?
Вина. // Но вину свою береги. // Перед кем вина? Перед тем, что жив…». Что это
за вина? В чём причина её? Аналогичную мысль я заметила в другом стихотворении —
«И вроде не было войны»: «А жизнь, что жив, стыдом полна». Значит, настроение
это не случайно, часть философии автора. Объясняет его уход. Почему он умер: не
потому ли, что попытался взять на себя всю печаль этой земли, как берут на суде
чужую вину?

Любовь земная и небесная. (О поэзии Тимура Зульфикарова)

Философия одной из мировых религий гласит, что весь мир создан из букв. Мир – текст, бесконечно длящийся в пустоте, где подобран ритм историческим событиям и стиль человеческим судьбам. Поэзия Зульфикарова – эхо необъятного вселенского текста,   бесконечно сложной мелодии жизни.
Как декламировать Зульфикарова? Это не привычные нам стихи с короткими фразами и выраженным ритмом и это не песни в привычном нам смысле. Я вспомнила, как в детстве бабушка учила меня читать Псалтырь, акафисты – у этого напевного речитатива был свой размер, подразумевались особые модуляции голосом. Для декламации Зульфикарова нужно нечто подобное – не песня и не проза, заклинательный, молитвенный мотив. Но это молитва, преобладающие эмоции которой не уныние и раскаяние, а страстная любовь к миру и людям, духовная и чувственная, земная и небесная. Правда, менее всего мне нравятся тексты, где Зульфикаров обращается к реалиям современной России, этим заземляется его высокий стиль. Достойны ли жалкие политики того, чтобы отразиться в зеркале такого мастера? Кто помнит имена царей, при которых жили и творили Низами, Фирдоуси, Хайям? Народу памятнее их персонажи.
Лирический герой Зульфикарова – не плоский схематичный рисунок, а мыслящий  эмоциональный индивидуум, наделенный устойчивыми психологическими характеристиками. Он любит жизнь, свободу, красавиц и вино, странствия и знания. Взрослея, становится мудрецом, философом, проницательно и милосердно  взирающим на окружающих. Основная идея, та нить, на которую нанизаны сюжеты поэта – путь духовного роста человека через его детство, взросление, старость. Старость – время достижения совершенства, обретение всех чаемых знаний, когда взгляд, наконец, видит истинную суть вещей и чувств. Такая старость – то, зачем люди приходят в мир.
Но есть и вторая мудрость – мудрость младенца. Мудрость старца – плод долгих раздумий, тяжёлого опыта. Мудрость дитя – безоблачное доверие, невинность и доброта. В «Книге детства Иисуса Христа» именно о второй мудрости говорят возле Креста люди: «Он был и остался Дитя, Агнец, Младенец… Мы казнили, распяли Младенца… Мы казнили долгое непреходящее, лучезарное Детство… Мы не простили Ему, что стареем, болеем, ветшаем, рушимся, а Он остаётся Младенцем… И, как всякое Дитя, Он излучал великую беззащитную любовь, и льнул ко всем коленям и упирался в подолы всех жён и талифы всех мужей… Он любил и любит всех и ждал ответной любви, а мы любовью оскудели». И об этом же «Вход Господень в Иерусалим»: «А Он и был тридцатитрёхлетнее Дитя которого все человеки чистые как матери блаженные лелеяли ласкали провожали привечали уповали… И на Его вселенской ладони как игрушка детская лежал витал плыл весь весь пыльный еще слепой еще заблудший Иерусалим слепых могил».
Каждый служит Богу тем даром, который получил. Тимур Зульфикаров служить своим талантом, который обретает пророческую силу. Приметы индивидуальной биографии таких поэтов, редких избранников Вечности, в их творчестве вольно или невольно обобщаются до всечеловеческой парадигмы, а каждый факт и деталь превращаются в символ. Кстати, к этому стремился Юрий Кузнецов, стараясь вернуть образу поэта значение мифологическое. И Зульфикаров создал свой миф - даже в обыденной жизни он говорит столь же красиво и мудро, как герои его книг, и также знает, видит Азию и Русь, где главное для него не красота природы и величие древних памятников, а люди. Он - странствующий между этими мирами мудрец, пытающийся образумить и примирить издревле расколотое противоречиями общество.

Зульфикаров идеализирует русский народ. Он воспевает его совершенство и оплакивает его ошибки, в которых обвиняет других. Его «русский божий необъятный человек» забывает о свих бедах, о своём горе и рыдает о далёком Ираке», он светел и безупречен в глубине своей души, но сбит с пути, обманут, ограблен:  «Надо всё время твердить себе: - это мой народ! Это мой русский человек! Брат!... Мой! Мой! Мой!.. И всё русские люди – мои братья! Да! На всей огромной кишащей человеками планете, только они говорят на моём родном русском языке, и только они понимают меня, а я чую их душу, а они – мою! Если встретишь ты русского чужого человека – то полюби, обласкай, приветь, приюти его… Если ты будешь любить себя только себя и своих ближних – то умрёшь бесследно, и имя твоё умрёт, а если ты будешь любить всех людей русских, весь свой рассеянный, наивный, нежный, потерянный в адово наше Смутное время русский народ, - то будешь бессмертным», - говорит он в «Обращении к русскому человеку».  Но так же горячо и убедительно взывает и к таджикскому народу в поэме «Тысячелетний караван благородных согдийцев», написанной под впечатлением Гражданской войны в Таджикистане: «Разве букет разноцветных роз не прекраснее роз одного цвета? Разве красные, и белые, и золотые розы должны спорить и воевать друг с другом? Разве мужество кулябцев, мудрость ходжентцев, доброта памирцев, стойкость гармцев – это не наше общее таджикское богатство?... Мы – народ-дитя. Мы наивны. И в этом наша сила и слабость. Я думаю, только два народа после разгрома СССР остались наивными, доверчивыми. Это русские и таджики».
Азия Тимура Зульфикарова – арийская, носительница нордического в своём истоке духа. Поэтому в его стихах она так естественно сливается с Русью. Родина в поэзии Зульфикарова - синтез России и Таджикистана в их лучших проявлениях, существующая только в его романтическом воображении. И сам поэт в своих призывах к примирению порой наивен, так наивен человек любящий, который готов прощать и не замечать недостатки и противоречия дорогих сердцу людей и народов.

Любовь земная и небесная пронизывает сюжеты Зульфикарова. Любовь к деве, любовь к матери, страсть к познанию мудрости. Это чувство – солнечная кровь его поэзии, первозданная сила. Женские образы у Зульфикарова не просто прекрасны, они сексуальны. Их тела манят, притягивают, заставляют думать о наслаждении. Это «Тысяча и одна ночь», сочинённые философом. Борьба мудрости и чувственности и победа второй, потому что о ней говорится больше. «В реке купались, плескались атласные шелковые полунагие, а иногда вдруг и ослепительно упоительно нагие ярые девы спелотелые алчногрудые, алчногубые, алчноногие. Одна живоатласная спелоспелоспело лядвейная вышла из изумрудной реки и лоснящаяся легла на песок дремучий близ двух мудрецов жародышащая, и легла, возлегла затаенно... Козьи безвинные бездонные нагие наглые изумруды глаз ее глядели лакомо доверчиво преданно на старцев переспелых от воспоминаний».
Порой упоение страстью долженствует просто выразить чувства автора, что характерно для его ранних произведений, где на лоне природы предаются неге разные персонажи: монахи, разбойники, цари, воины, пастухи, и бесчисленные девы. Эти образы дев напоминают о богинях, они - сама победная торжествующая жизнь, к ним одержимо стремятся и нищие и облечённые властью, и юнцы и старцы. Перед ними бессильны схимники и завоеватели. От картин пасторалей автор перешёл к картинам эпическим, которые ещё предстоит расшифровывать и разгадывать через столетия литературоведам, но по-прежнему обращается к читателю через эмоции. Любовь не толкуется им только как стремление к чувственному наслаждению, это взаимопроникновение двух духовных миров, диалог характеров и событийность судеб. «Древние опьяненные суфии говорили и говорят ныне пьяно пыльно туманно на пыльных пьяных туманных дорогах, что Рай – это и есть бесконечное опьяненное Соитье совокупленье сотленье совладенье сотеченье совпаденье слиянье сотворенье мужа и жены, где Двое стали Одно, а потом Одно стало Три». Его возлюбленные – центры Вселенных, окружённые созвездиями чудес и тайных знаков, предсказанные, вдохновляющие, совершенные – девы, несущие в себе обещание материнства и вечности. Сила торжествующей женственности, которой служит лирический герой. «И кто женщину постиг?.. И женщина, жена - Коран мужей, мужчин?»
Образ матери в поэзии Зульфикарова окутывает теплом, заботой и нежностью. Мать – личность яркая, сильная и в то же время милосердная, как сама Россия. Утешительница и защитница. Её образ родственен образу Богоматери в народном представлении, которую не раз воспевал поэт: «Дивноступающая росодательная тишайшая Сошественница Богоблаженная Богородица/В дивноструящемся византийском летнем неоглядном лазурном сквозистом июньском плате-омофоре/Грядёт, плывёт царит парит в переславльском снежном дымном зимнем поле поле поле/… Матерь кого ищешь да жалеешь в вьюжном мартовском ополье поле перлов жемчугов снегов струящихся пуховых? Или стозвонный затерянный златогребень? Иль немой святой заблудший пьян народ мой?» И даже не лик Богородицы, а «Лик Бога является в лице матери склонившейся над колыбелью».
Взгляд Зульфикарова на религию отчасти близок мне – он считает, что все религии это лестницы в небо, и я думаю, что все религии – пути к одному Богу или Высшей силе.
«От Индуизма – остались Колесо сансары да радостные пляшущие боги
От Буддизма – остались вечные гимны да нирвана под древом «бодхи»
От Иудаизма – остались вечные скрижали, базары и беседы с Богом
От Христианства – остались кресты, молитвы любви и гефсиманские оливы
От Эллинизма – остались амфоры, академии и мифы
От Зороастризма – остались костры, звёзды и загробные грифы
От Ислама – остались Великая Книга в руках у Аллаха, паранджа – хранительница чистоты жен, верозащитный Меч и мужи, не боящиеся умереть за Веру…
И всё это – Ты!.. О Боже!.. О Господь необъятный мой!..
И всё это со мною… в душе моей…»
Или:
«- В России – я православный
В Азии – мусульманин
В Индии – индуист саньясин монах
В Китае – буддист
В Израиле – древний иудей
Я алчу всех вер и всех дорог…
И там где смерть застанет меня – у того храма утихнет в исходе жизнь моя»…

В поэзии Зульфикарова мирно уживаются боги и пророки, что характерно и для других крупных поэтов, которым тесно в рамках одной религии. Но у тех  увлечённость одной религией сменяет другую, как, например, у Алексея Широпаева. У Зульфикарова же боги и пророки мирно соседствуют, как бы с высоты свой мудрости взирая на враждующих во имя них человеков. И приходит понимание, что на самом деле эти высшие существа в его поэзии -  одно. «На свете есть только две партии – партия Бога и партия Сатаны» - мне показалась великолепно-лаконичной и точной эта фраза Тимура Касымовича.
Но не только монументальные полотна, запечатлевшие великих пророков, древних воителей и старинные города, создаёт Зульфикаров. Ему подвластна любая тема и становятся ярким поэтическим полотном скромные образы - «древляя родимая сиротская изба над обрывом», «тысячелетние раздумья однодневных бабочек», «заблудший дымчатый ёжик» и «ночная степь, исполненная летучих тучных звёзд». Скромный пейзаж начинает играть переливами всех красок роскошной поэтической палитры. Одно слово, заключающее в себе спектр значений, разворачивается словно бутон, превращаясь в цветок с тысячью лепестков. Псалмы и восточная поэзия Средневековья, русская народная песня и апокрифы придают поэзии Зульфикарова неисчерпаемость смыслов, красок и многозвучия. Его описания природы поражают тонкостью наблюдений, точностью деталей, изысканной пластичностью и заставляют по-новому смотреть на обыденные явления – вьюгу ли, дождь ли, степной путь или лесную чащу. «Русь безглагольная», «поле колыбельное», «податливый камыш», «колодезная ночь», «хищная пена», «невинный снег» и «алмазно-вспыльчивый ручей». Для усиления эмоций используются повторы, всесторонне, подробно описывающие одно явление. Характерная черта зульфикаровского стиля — перечисления, которыми усиливается экспрессия, энергетика текста. Они поддерживают друг друга, подталкивают, словно набегающие морские валы или катящиеся с горы камни. «Я проснулся в дымучих златоопадных златолистобойных златожелудёвых златотуманных  златоклубящихся тульских сентябрьских лесах», «пуля рьяная повальная чекистская привольно сатанинская», «в беспробудном самогонном сонном пьяном утлом древлерусском ливне», «святые холщовые льняные простодушные крестьяне-пахари».
Каждый текст Зульфикарова сплетён из множества нитей, словно замысловатый орнамент, где сложность узора заключена в рамки гармонии. Как и в библейской поэзии, основой является не рифма, не ритм, а строфа, наполненная перекличкой звуков и многослойностью смыслов. Его поэзия - сокровищница, где среди янтарей Запада, лалов Востока, жемчугов Юга и алмазов Севера таятся древние монеты с профилями забытых царей, скифская пектораль, рязанский колт с соколом и простой медный крест. Но эстетическое богатство слога не затеняет этических принципов, утверждаемых поэтом…
Не каждому понятна такая литература. Зульфикаров предлагает альтернативный путь русской поэзии - как будто после Бояна не было Державина, Пушкина, Лермонтова, и тысячи мастеров не утверждали строгости твёрдых форм построения стиха, а главным жанром осталась былина, вольная и долгая, как равнинная река, и духовный стих, философский, умиротворяющий. Он дал речи свободное течение, не ограниченное рамками размеров и рифм. Восстал против окаменевших канонов. Вы скажете, что сейчас многие пишут верлибром. Это так, но их поэзия строится не на фундаменте традиции, как у Зульфикарова, а на песке сиюминутности, тексты выдают заурядность личностей авторов, неспособность создать собственную философию, стройную систему воззрений на мир. Большинство поэтов, населяющих толстые литературные журналы, занимаются перепевом уже сказанного. Не надо подражать. Поэты, учитесь у Зульфикарова! Учитесь быть особенными, исключительными, не похожими на других.

Мнимый китаец.

В западном обществе, где политкорректность определяет многое не только в политической, но и в культурной жизни, произошёл литературный скандал. Белый американец, поэт, разуверившись в успехе под собственным английским именем, взял китайское. Майкл Дэррик стал Джоу Ифенем.
После этого его произведение попало в антологию лучших стихотворений американских поэтов за 2015-й год. До этого упомянутый стих был 40 раз  отвергнут журналами. Затем поэт признался прессе в мистификации.
Надо отдать должное, после этой новости составитель антологии всё же не исключил стих мнимого китайца из книги. Сам составитель - индейского происхождения и честно признался, что хотел дать шанс автору с такой же, как у него, смуглой кожей.
Некоторые американцы стали обвинять Майкла Дэррика в «спекулятивном использовании расовой политкорректности». Но, на мой взгляд, это попытка белого одиночки адаптироваться в обществе солидарных национальных меньшинств.
Известно, что и в американской киноиндустрии режиссёры, во избежание обвинений в расизме, приглашают в свои фильмы темнокожих актёров, что не всегда сочетается с исторической обстановкой, о которой идёт речь в сценарии.
«…дикие формы гипертрофированная терпимость приобрела в системе образования США. Многие конгрессмены регулярно предлагают запретить в школах теорию эволюции и неполиткорректные произведения классики вроде «Тома Сойера» Марка Твена и пьес Бернарда Шоу.
Советник по культуре губернатора штата Аризона, требует исключить из школьной программы произведения Толкиена, только потому, что у писателя нет ни одного положительного образа темных сил. Из Чехова и Толстого убрали все упоминания о национальной и религиозной принадлежности героев»(http://www.pravda-tv.ru/).
Но что говорить об Америке, если и в нашем обществе есть свои национальные междусобойчики. Интересно, какой псевдоним выгоднее взять писателю в современной России?  

Интернет формирует личность. Дети и глобальная Сеть

«Отупляет ли людей, и в частности детей, интернет?» - таким вопросом в очередной раз задались россияне. Одни считают, что сегодня не обойтись без информации с различных сайтов хотя бы для учёбы. Другие говорят, что скачивание рефератов из многочисленных онлайн-библиотек не приведёт к добру – скажите, какие специалисты получатся из школьников и студентов, которым остаётся только поставить на обложке чужого распечатанного труда своё имя и отдать его учителю? Как мы этим специалистам впоследствии доверим российское образование, медицину, экономику и многое другое?
Рассказывают, как к деду приехала в гости внучка-школьница. И говорит: «Нам учительница дала задание сделать реферат и посоветовала поискать материалы в интернете. Дед, у тебя есть интернет?» А интернета у деда не оказалось, зато есть большая библиотека, а там, как он сказал, «много хороших книг, в том числе по истории».
«И вот она целый день просидела с книжками, второй, третий. Читала, что-то выписывала и сделала реферат, - рассказывает дед. - Принесла его в школу и, как сказала учительница, он был самым лучшим. А работы других ребят, скопированные в интернете, оказались хуже. И главное, внучка хоть что-то почитала, поработала головой, а тот, кто скачал чужое, что получил?»
Я совершенно согласна с теми, что  доступ детей к Интернету надо ограничить.
На одном сайте я публикую свои заметки, и иногда рассказы. Когда публикую короткие тексты, люди довольны, лайкают, а под длинными ноют: «много букав», «простыни не читаем». Клиповое сознание, характерное для молодёжи, привыкшей к коротким постам в блогах и коротким роликам.
Комментаторы говорят, что к интернету специально формирует негативное отношение власть, но в случае, когда речь идёт о детях, я с этим не соглашусь. Они, как правило, лезут в Сеть не за информацией, а за пустыми развлечениями. И говорить об этой проблеме нужно.
Но, кстати, не меньшей дрянью считаю и телевизор. В интернете хотя бы есть выбор мнений и идеологий, а телевизор выбора не предоставляет – это целенаправленная глушилка всего честного, доброго, умного. Вот уж поистине в стране надо проводить флешмобы: выброси телевизор.
Интернет формирует личность, но, думаю, многое зависит и от школы, и от семьи, и от обстановки в стране. Неблагополучны ни школа, ни семья, ни страна, где дети умирают за компьютером, играя онлайн подряд несколько суток. А это происходит не только в России, но и по всему миру. Что это за мир, где компьютер становится смыслом жизни?  

Смущённая толерантность.

Когда-то по отношению к расстрелянным карикатуристам французского журнала оппозиционеры опознавали своих. Если ты не твердишь вместе с ними: «Я – Шарли!», значит, таки однозначно сторонник тоталитаризма и ксенофобии. Я вообще-то тоже в оппозиции, и к исламистам отношусь отрицательно, и за свободу творчества. Но увидела  в те дни фото, где один из убитых впоследствии художников лежит голый на полу и брызгает чернилами из ануса на лист бумаги. Извините за подробности. Вот такой  перфоманс.
Чем только не рисуют в наши дни… Одна дама грудью Путина нарисовала, надо же как-то выделиться. Но то фото определило моё отношение к убитым карикатуристам. И потом, когда тысячи людей писали в Фейсбук, что они тоже «Шарли», и западные президенты заявляли об этом, я невольно представляла их в той позе.  
И думала: «Э нет, я не Шарли». Поскольку мои представления об искусстве абсолютно не сочетаются с этой мерзостью.
Когда мы принимаем какую-то идеологию, чьи-то взгляды, мы в каком-то смысле берём на себя и грехи наших предшественников. И если ты называешь себя националистом, тебя время от времени упрекают Третьим Рейхом. Если считаешь себя коммунистом, то оппонент видит за твоей спиной бараки ГУЛАГа. А если твердишь, что ты «Шарли», то дурацкое фото относится и к тебе.  
Конечно, французские карикатуристы не злодеи, они просто публикуют всё, что им взбредёт в голову, полагая, что живут в действительно свободном мире. Между тем многие из тех, кто называет себя либералами, на самом деле также загнаны в рамки определённых представлений. И у них тоже есть большинство, которое диктует, и шаг влево, шаг вправо – пусть не расстрел, но обструкция.
Поэтому я сторонюсь любого большинства, а они недовольны мной.
На днях журнал «Шарли» преподнёс своим многочисленным толерантным поклонникам неприятный сюрприз. И среди них начался раздрай. «Вы всё ещё Шарли?» - в панике спрашивают они друг друга. Поскольку в их сознании столкнулись дотоле мирно уживавшиеся понятия – любовь к свободе слова и любовь к мигрантам.
«Шарли» изобразили на карикатуре утонувшего сирийского мальчика, над которым стоит реклама Макдональдса «Два детских меню по цене одного», и надпись – «Так близко к цели».
Поклонники «Шарли» разделились на два лагеря: часть по-прежнему соглашается с кумирами и ищет в карикатуре более глубокий смысл, чем кажется на первый взгляд: «Это чёрный юмор, который популярен на Западе, так «Шарли» хочет привлечь внимание к проблемам беженцев», «пытается показать, что пока европейские лидеры тянут с решением, гибнут люди». Часть считает, что карикатуристы хватили лишку и «Цинизм зашкаливает». Я же вижу в рисунке насмешку над стремлением беженцев к дешевым прелестям чужой цивилизации.
Дискуссия о карикатуре показала, как глупо поддаваться общему порыву, поддерживать дружный хор. Но кто не совершал подобных ошибок? И я когда-то вступила в партию, позицию которой сейчас не разделяю, но мне будут долго напоминать о ней.
…В общем, сели поклонники «Шарли» в ту чернильную лужу.

Взаимное недоверие. Интернет и контроль.

Сейчас зачастую так получается – нажимаешь на какую-нибудь ссылку, а вместо статьи открывается чистая страница с комментарием, что материал заблокирован на территории России. Видимо, тот, кто пресёк его распространение, считает, что читатель тяжело вздохнёт и откажется от попыток ознакомиться с текстом. На самом деле, и чиновники и пользователи Сети знают, что это не так, просто первые исполняют некий указ, как ритуал, а вторые находят анонимайзер или запускают Тор, и – поехали! Тогда какой смысл в попытках контролировать?
По данным социологов, количество пользователей Тор в России намного увеличилось в последнее время. Наши соотечественники постят эту новость с некоторым злорадством, хотя ситуация характерна и для ряда других стран, где ужесточают цензуру. Кстати, Тор и прочие анонимайзеры официально не запрещены в России.  
Но налицо взаимное недоверие граждан и государства. Первые конспирируются, считая, что ущемлены их свободы, второе даёт понять: да, вы не способны различить хорошее и плохое, Иванушки-дурачки. Вас могут затащить в свои сети клубы самоубийц и банды наркоторговцев, завербовать террористы и экстремисты, соблазнить геи или проститутки, в онлайн-казино вы проиграетесь в пух и прах, и сами разорите режиссёров и писателей, скачивая их творения с пиратских сайтов...
Порой мы слышим, что есть немало людей, которым запреты по душе, они воспринимают их, как спасение от контента, который неприятен им, и, по их мнению, опасен для общества, особенно для молодёжи.
Другие возмущаются: мы не дети, и сами способны сделать выбор! Один блоггер пишет:
«Давайте введём цветовую дифференциацию паспортов. Каждый сможет самостоятельно выбрать, какой паспорт получить: синий или красный. Это, конечно, сложное решение, но его придётся сделать один раз.
Обладатели синих паспортов смогут ходить везде, в любые заведения и учреждения, смотреть любые фильмы и слушать любую музыку, покупать любые товары, посещать любые спектакли и ходить в чистый, нефильтрованный интернет. Выбирай, что угодно и сам страдай, если не понравилось.
Обладатели красных паспортов не смогут, например, травиться фастфудом, смотреть оскорбительные фильмы, посещать нефильтрованные сайты, покупать несертифицированные товары. Их просто не будут туда пускать, зато их жизнь будет легка и избавлена от оскорблений, унижений и отравлений. Всё как хотели. Давайте так сделаем, а?
Хотя, вероятно, вот тут-то и вылезет настоящая причина: все эти люди, кричащие о необходимости и желательности запретов, вовсе не хотят сами себя ограничивать. Они хотят ограничивать других, чтобы не смотрели, не читали, не пробовали, не рисовали и не говорили».
Я лично не против цензуры в области морали и нравственности. Думаю, запреты необходимы, но в разумном количестве. Иначе они вызывают эффект, противоположный ожидаемому.

Живые книги

Книжный киоск, где я несколько дней заменяла знакомую продавщицу, стоял в вестибюле метро, как раз там, где люди, поднявшиеся вверх по эскалатору, направлялись на выход. Зарплата зависела от выручки. Книги доставляли с базы. Стоимость хозяин устанавливал в два раза большую, и если видел, что книга пользуется спросом, накидывал ещё рублей тридцать при следующий закупке, а затем ещё и ещё. Порой мне казалось, что даже чересчур. За аренду он платил администрации метро тысяч тридцать.

Расставив книги по своему вкусу, я, как человек не очень толерантный, для себя определила, что полка слева – «для дураков», справа – «для умных». Для первых предназначалась бульварщина, для вторых классика, поэзия и контркультура. По центру расположила – ни то, ни сё, - как определяет такие книги «Новый мир» - «мидл-литературу»: Акунина, Рубину, Глуховского. Честно сказать, когда я начала читать на работе, то брала книги с любой полки, не только «для умных». Но многие сразу же возвращала на место. Из детективного широпотреба отметила только мистические повести Александра Варго. За эти дни я прочла несколько книг разной тематики: Флобера, Акунина, психолога Правдиной, сборник Волошина...

Торговля шла неплохо. Правда, вопреки политике нашего государства,  принимающего всех, кто приезжает законно и незаконно, шедшие мимо смуглые гости столицы, даже вида не дворницкого, русской литературой не интересовались абсолютно. Ни единого нерусского покупателя я за эти дни так и не увидела. Не желали они, как трогательно надеются патриоты-евразийцы, ассимилироваться и включаться в мир русской культуры. Их - выбор - рыночные гетто да администрации торговых компаний. А вот русские покупатели были разного возраста.

Заметила, что вымотанные работой мужчины и женщины средних лет предпочитают детективы и дамские романы, лидируют – Маринина, Дашкова, Шилова, Донцова, их берут «почитать в метро».

Помоложе приобретают более продвинутую литературу – Пелевин, Бегбедер, Фрай - лёгкая альтернатива.

Теперь о хорошем – русская классика имеет большой успех, толстые тома Шолохова, Чехова, Достоевского, Гоголя, Распутина приобретают люди любого возраста.

Анализируя выбор покупателей, я думала: какая же литература нужна народу? Вот, например, поэзия. Рейтинг читательских предпочтений, тех стихов, за которые люди готовы платить: Цветаева, Есенин, Ахматова, Пушкин, Блок, Волошин, Пастернак и... Маяковский! Красную миниатюрную книгу с золотым тиснением, окружающим фотографию «агитатора, горлана, главаря» и его роковой женщины - Лилечки Брик, расхватывали.

Из современной прозы все книги обогнал сборник рассказов «Несвятые святые» архимандрита Тихона Шевкунова - вот что я перечитала два раза подряд. Люблю околорелигиозную литературу. «Несвятых» покупали по нескольку экземпляров. Радовало, что порой достойные писатели могут пробиться к народу при жизни, находят отклик.
Лично я для себя взяла книги Юрия Кузнецова, Марины Цветаевой и Дмитрия Воденникова - последнего просто, чтобы быть в курсе.  

Удивляет то, что цены на книги растут, тогда как всё больше людей пользуются онлайн-библиотеками. Я тоже вынуждена скачивать бесплатно. Многие покупатели уходили, неприятно удивлённые названной суммой. С жалостью смотрела я на какую-нибудь старушку, которая долго колебалась, прежде чем потратить немалую сумму из убогой пенсии на приглянувшуюся книгу. Одна решительно произнесла:

- Лучше я себе новую кофточку не куплю, старую залатаю, а внучке Есенина подарю!

Не придумываю, цитирую.

Но что молодёжь? Почему не всегда выбираем файлы с «Альдебарана» или   «Либрусека», но тратимся на бумажный вариант произведения? Одна студентка сказала своей подруге:

- Хочется держать в руках живую книгу!

А книги из интернета - мёртвые, потому что виртуальны?..

Иногда я прохожу мимо того магазина. Как прежде ярко освещена витрина с пёстрыми обложками и к ней подходят люди. А значит, кому-то в России по-прежнему нужны живые книги.


 

Учителя в погонах. Форма для работников образования


Нужна ли ученикам школьная форма? Когда-то было много споров на эту тему. Сторонники утверждали: нужна, потому что это обеспечивает хотя бы визуальное равенство детей, иначе одетые менее нарядно и дорого будут комплексовать перед более обеспеченными одноклассниками. Противники унификации говорили, что это не равенство, а уравниловка, что форма неудобна, её фасон давно устарел и не отвечает модным тенденциям.
Мне в детстве школьная форма была не по душе, не нравилась её жесткая ткань, да и вообще брюки с блузкой считаю более комфортной одеждой. Но в наши дни знаю случай, когда  одноклассники невзлюбили дочь бизнесмена за то, что одевается лучше них. Стильная, нарядная, но в одиночестве, выслушивая колкости от завистливых сверстников, девочка была не слишком счастлива…
Теперь форму хотят ввести и для учителей, и споры идут на эту тему. Есть несколько вариантов дамских и мужских костюмов, пошить которые учителя должны будут за свой счёт – кто бы сомневался. Блоггеры хихикают над длинным платьем с белым фартуком, напоминающим одеяние горничной девятнадцатого века: «фрёкен Бок», «теперь в класс нужна ещё и лавка для порки», «это влияние РПЦ, скоро будут преподавать дьячки», «наши власти нас троллят».
Но есть много более современных фасонов, чем предмет их иронии.
Речь о форме для учителей шла ещё в 2013-м году. Тогда Сергей Карпов, академик РАН, декан исторического факультета МГУ прокомментировал: «Я положительно отношусь к форме для учителей и для учеников. Это укрепляет их чувство гордости, принадлежности к своему сообществу. На форме должны быть и знаки различия, как на гимназических и университетских мундирах старой России. Начиная с Петра I, в России существовала общая для всех служащих табель о рангах. Сегодня у нас есть таковая для чиновников госслужбы, но для остальных, кто служит государству и выполняет столь же важную работу, ее нет».
Влияет ли на обстановку в классе то, как выглядит учитель? Первая учительница моей сестры - Татьяна Световна, красавица и модница, несомненно, повлияла на своих учениц. Те старательно ей подражали, и выросли такими же модницами и кокетками. Правда, на  успеваемости воспитанников её пристрастие к нарядам не отражалось ни в плохом, ни в хорошем смысле – были отличники, были двоечники, как в каждом классе.
Мне лично было всё равно, как одеты мои наставники. Я любила учителей, которые могли интересно подать материал и относились к ученикам неофициально, дружески.
Думаю то, как одеты учителя, не имеет никакого отношения ни к качеству знаний, ни к дисциплине. Невежду не будут уважать ни за погоны, ни за нашивки на мундире, которые  когда-то обещал учителям модельер Зайцев.
Говорит же народ, что по одёжке встречают, но провожают по уму.

Источник фото: "КП"


Новости
16.11.2017

Торжество литературы

С 23 по 27 ноября в столице Урала выберут лучших поэтов и прозаиков страны!
16.11.2017

«Огонь фламенко»

21 декабря танцевально-музыкальное шоу на сцене киноконцертного зала ЦДХ
15.11.2017

Скрипка Паганини

В столицу привозят подлинный раритет – скрипку, принадлежавшую некогда великому скрипачу и композитору
12.11.2017

Телеведущий Борис Ноткин

найден мертвым в поселке Рождествено в Одинцовском районе Московской области

Все новости

Книга недели
Пешком в историю Петербурга

Пешком в историю Петербурга

Борис Кириков. Золотой треугольник Петербурга. Конюшенные: улицы, площади, мосты М. Центрполиграф 2017 608 с. 1500 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Без штампов

Это не кинорецензия, их уже немало. Это своего рода удовлетворение восстановленн...

Болдырев Юрий

Уважать прошлое ради будущего

Как сегодня оценивать Великую Октябрьскую социалистическую революцию?