Возможность чуда

«Дождь в Париже» – первая крупная вещь Романа Сенчина, вышедшая после книги «Зона затопления». Это очень сенчиновский роман, в нём получает развитие всё его творчество.

Герою Андрею Топкину немногим за сорок. После того как у него разрушился третий брак, он исполняет свою детскую мечту и по турпутёвке на неделю едет в Париж. Там он мало, что увидел: близлежащее кафе, несколько вылазок по окрестностям в дурную погоду, но в основном – алкогольные возлияния в одиночестве в гостиничном номере и инвентаризация жизни через воспоминания.

«О-о-о шанз элизе, о-о-о шанз элизе-е…» – песня из детства, тогда мама сказала о Париже, как о самом красивом городе в мире. Его родной Кызыл тоже лучший, «но по-другому», – ответил тогда на вопрос маленького Андрюши папа. Так и закрепились в сознании Топкина два города: реальный, родной, который невозможно покинуть, и город-мечта.

Мечта, купленная по турпутёвке, обернулась слякотью, всепроникающим холодом, который пронизывал насквозь. Такова разменянная и, по сути, не состоявшаяся жизнь героя, по которой он бредёт уже остывающим. Какой тут выбор? Замёрзнуть окончательно и остаться насовсем в номере парижской гостиницы, раствориться в мечте?.. Попытаться поймать её, всегда ускользающую, хоть таким образом?

Так бы, вероятно, поступил 30-летний Денис Чащин – герой сенчиновского романа «Лёд под ногами». У Андрея Топкина есть зацепка за жизнь – Кызыл. Там его дело, там – жизнь.

Хоть и родился герой в Благовещенске, но, по сути, вся его взрослая жизнь, начиная с 93-го, – это борьба с искушениями покинуть столицу Тувы, которая в то же время и сама становилась чужой. Он инстинктивно сопротивляется тому, чтобы влиться в общий поток покидающего эти места русского населения. Для него уезжающие, «будто исчезают, гибнут где-то в огромной стране», растворяются в ней, пропадают.

Топкин цеплялся за Кызыл даже ценой семьи. Первый раз, когда родители с сестрой в 93-м уехали на ПМЖ в Эстонию. Тогда Андрею было девятнадцать. Потом уже за год до Парижа, когда разбился вдребезги его третий брак: жена с сыном уехали в Воронежскую область.

Но Топкин прирос. Нельзя сказать, что он фанатичный патриот своей малой родины. Тут что-то другое, а вовсе не отсутствие стремления сдвинуться с места, не инфантилизм и боязнь перемен. В этом его нежелании уезжать из родного, но не всегда приветливого и даже опасного города, продолжение темы романа «Зона затопления» и повести «Полоса». Это на уровне инстинктов борьба с сужением пространства страны, исходом людей, появлением в ней многочисленных «медвежьих углов», с наступлением пустоты. Своей жене Алине, уехавшей с сыном в воронежский Бобров, он по телефону говорит, что и здесь в Кызыле – русская земля.

«Так можно всё отдать. И Воронеж с вашим Бобровым», – сказал он Алинке. С отъездом Кызыл окончательно потеряет русскую идентичность, и начнётся распад. Также теряют свою идентичность и уезжающие, например, русские в Эстонии. Пытаются приспособиться, у них появляется эстонский акцент, меняют имена, чтобы не идентифицировали их русскость. Всё это видел сам Андрей, когда ездил к родителям. С другой стороны, Алинка бежала вместе со своей семьей от проблем, но так оказалось, что совсем рядом началась настоящая война, и её брат добровольцем отправился в ЛНР. От предстоящего потопа не убежишь, ему необходимо сопротивляться, чтобы территория вокруг не стала «зоной затоп­ления».

Андрей – типичный сенчиновский персонаж. Банкрот по жизни, ничего не добившийся, но многое растерявший. Катится «равномерно по желобку год за годом». Возможно, весь его смысл и состоит в том, чтобы стать якорем, вешкой, горстью русской земли на дальней периферии страны, которая все последние десятилетия усиленными темпами теряла эту самую связующую русскую идентичность. Он, как герой повести «Полоса» – бывший директор аэропорта Сергей Шулин, не покидает вслед за детьми некогда перспективный посёлок Временный, но выполняет своё дело, следит за взлётной полосой. Хоть и видимого смысла во всём этом нет. В итоге – совершает чудо и спасает авиалайнер с пассажирами.

Андрей Топкин также садится в самолёт и покидает свою мечту – Париж, чтобы вернуться в Кызыл.

Важно, что он смог сохранить ощущение чуда, способность к его восприятию, и это также спасало его. Этакая внутренняя лампадка, поддерживающая остывающего и разочаровывающегося человека. «В моменты интереса к миру Андрей смотрел на людей, на каждого из них, как на чудо. Впрочем, тогда он всё воспринимал чудом…» – пишет автор.

Большая и лучшая часть жизни героя уже растрачена. Всё так. Но в этом романе Сенчин совершает разворот от своей традиционной безнадёги, от констатации льда под ногами и ищет человеческие зацепки за жизнь. То, что поддерживает если не у финишной черты, то там, где её контуры вполне можно разглядеть. Что избавляет от отчаяния.

Для понимания романа, да и всей картины мира Сенчина важно ухватить переклички с другими его произве­дениями.

Две крайние координаты сенчиновского творчества: это роман «Елтышевы» и повесть «Полоса». Если в романе показана территория тотальной смерти, разрастающейся пустыни, подобие посюстороннего ада, то повесть – это описание чуда, подвига жизни, рассказ о возможности спасения. Герой «Дождя в Париже», находящийся в номере парижской гостиницы, где-то посередине и стоит перед необходимостью выбора. Именно поэтому в городе своей мечты он производит ревизию жизни.

На него, как рукотворный потоп, давят социальные обстоятельства – стихия романа «Зона затопления», который по большому счёту об уничтожении Родины, о том, как строительство Богучарской ГЭС привело к затоплению огромной территории. В чём-то это уничтожение равносильно исходу людей из Тувы, которые пасуют черед смертоносными водами потопа. С другой стороны, тормозят личные обстоятельства: несовершенство природы человеческой, привыкание к жизни, затухание, безнадёга – все эти традиционные темы Сенчина. Они будто превращают наступающие воды социального потопа в лёд. Образуется своеобразное озеро Коцит, в которое вмерзает герой романа «Лёд под ногами». Отсюда прямая дорога в мир «Елтышевых». Отметим, что вода у Сенчина – стихийная разрушительная сила. Она поглощает пространство, превращается в подобие ледяного озера, становится снегом, которым заметает полосу, или спиртом, убивающим людей в Елтышевых. В новом сенчиновском романе дождевая стихия размывает мечту, делая из Парижа полотно импрессионистов без ярких и тёплых красок.

Остаётся лишь призрачная надежда на чудо, на то, что Шулин из «Полосы» никуда не уехал, не опустился, не опустил руки, а продолжает, несмотря ни на что, очищать полосу от снега. Таким Шулиным и остаётся Андрей Топкин, уезжающий от холодного парижского дождя. Оставшийся стойким перед соблазнами отправиться в небытие и оставить вместо себя пустоту.

Распад и катастрофа начинаются с малого и незначительного, с личного холода, что постепенно разъедает целые империи, накрывая их водами потопа. Топкин отлично помнит то, что происходило в 80-е годы.

Недавно в «Российской газете» критик Павел Басинский выступил с призывом «Вперёд, в 80-е!». Он говорит об усиливающемся писательском интересе к 70–80-м годам прошлого века. «Закат эпохи – это всегда интересно!» – пишет Басинский. Вот и Андрей Топкин, анализируя свою жизнь, подробно вспоминает этот период.

Для него – это детство, подростковое время. Марки, модельки автомобилей, видеосалоны, комиссионка, музыка на кассетах. В своих воспоминаниях он рассуждает по поводу бунтарского рока и перемен, которых требовали сердца. Считает, что по протестности тогда всех переплюнула группа «Мираж» со своим альбомом «Звёзды нас ждут сегодня»: «В восемьдесят восьмом для четырнадцатилетних-семнадцатилетних девчонок это был самый настоящий призыв к бунту». Там звучал вызов: «Я буду жить только так, как хочу». Был призыв: «Оставить стоит старый дом».

«Нежная музыка с жуткими по сути своей словами: «Люди проснутся завтра, а нас уже нет», – рассуждает герой. Отсюда и дуализм восприятия того времени: предчувствие раскрывающегося волшебного мира, который несёт в себе жуть, скрытую миражами этого волшебства.

Двойственным было и восприятие перестройки: «С одной стороны, повеяло свежестью, бодростью и желанием жить как-то осмысленней, плодотворней, а с другой – не очень-то милый, но привычный мир стал рушиться». За миражами пошла жуткая реальность: межнациональные конфликты, которые рвали в клочья тело некогда единой страны. Так было в Туве.

Если в своё время «Россия расширялась, несла культуру, просвещение, спасала такие вот народы вымирающие…», то теперь её саму надо спасать, теперь она сжимается и уходит с территорий. Андрей Топкин всё это чувствует, всё это видел с детства, поэтому сам он не может сжаться и бежать. В этом нет никакой идейности, нет героизма и даже намёка на него. Тут инстинктивное нечто. Но оно оставляет возможность чуда, надежду на него. Роман Сенчин на самом деле очень светлый писатель, и роман «Дождь в Париже» подтверждает это. Только свет ещё заслужить надо, пробраться к нему через осадки, через безнадёгу, холод и отчаяние.

_______________________________