Тепло родового гнезда

Распрощаться навеки решила я с ней,
С нелюбовью отчаянно прожитых дней
Каждой из одинаково тягостных зим
С кучей дров, обречённых на пепел и дым,
Пленом снега на долгой дороге домой –
Этим зимам я так и не стала родной.

На весеннюю роскошь таёжной реки
На прощанье взглянула я из-под руки.
Столько вод унесла океану река,
На её берегу я томилась пока.

Серебро безвозвратности режет глаза,
Тонкой ниткой травы прорастает слеза.
Сколько слабых корней на чужом берегу
Оборвать просто так я уже не смогу.

* * *
Сбежавшие из деревень в столицы,
Легко вам вашу родину любить:
С лубочною картинкою носиться
Куда как проще, чем в деревне жить.
Когда дорогу заметает снегом,
Когда на лыжах – в магазин за хлебом,
Когда лютует поздняя зима,
Когда колодцы вымерзли до дна,
Когда с утра вода, дрова, навоз,
Когда у печки бабе не до слёз
По пропитой и проданной Руси,
С одной молитвой: Господи, спаси!

Но вот апрель отмельтешит в окне.
Наедут городские по весне,
Дорвутся до парного молока –
И чья-то исхолённая рука
Начнёт стихи про родину слагать,
Да так цветисто, что и не понять.
А тётка Марья в стареньком пальто
Смотается в убогое сельпо,
Возьмёт бутылку крепкого вина
И выпьет стопку полную до дна
За красоту неведомых ей слов,
Да за здоровье спившихся сынков,
Да за холодный – хлебородный – май,
За пахоту, покос и урожай.
Слегка хмельная выйдет на крыльцо
Подставить ветру вешнему лицо
И не нарочно родиной дышать,
Чтоб никогда её не предавать.

* * *
Я в городе, который не люблю
За суету, за непонятный гонор,
За выдающий снисхожденье говор,
За неуклюжесть сельскую свою,
За узловатость нехолёных рук,
Что так заметна в модных магазинах,
За умноженье в глянцевых витринах
Невзрачности, усталости и мук.
Я в городе, который мне не мил.
Взаимно, впрочем, что уж там рядиться:
Смешно мечтать, что мне он покорится.
Но ведь и он меня не покорил.

* * *
М. Оверину

* * *
Я дома возводила, в которых потом не жила,
и полжизни ушло на попутки меж двух деревень.
И любовь неземная со мной невзаимной была,
а земная не грела и в самый засушливый день.

Я устала от строек, дорог и своей нелюбви.
Как без этого жить, я покуда не знаю сама.
Унимаю усталость, но только и вижу вдали,
что огарок мечты задувает метелью зима.

* * *
Я обращаюсь к солнцу и луне.
Бывает, разговариваю с ветром.
Бывает, ветер отвечает мне,
но тут же забывает сам об этом.
Я не в обиде – ветру недосуг,
да он ещё и ветреник к тому же…
И даже дождь бывает мне как друг,
когда мои слезинки прячет в луже.

* * *
Беспрестанной чередою
дождевые рвутся тучи.
В межкартофельном пространстве
топи рисовых полей.
Может, где-то в дальних странах,
фермер засухой замучен,
а у нас, видать, надолго
подрядился водолей.

Зарастают сорняками
неухоженные грядки,
на лугу в земном поклоне
раздобревшая трава…
В огородное безделье
в скуку клетчатой тетрадки
с окон списываю ливня
вертикальные слова.

* * *
Я письменный стол не тревожу
в ожидании музы.
Но появится слово и, может,
мне станет обузой
в постоянной толоке моей,
в бесконечности смуты
вязкой жизни –
в мелькании дней
не заметны минуты.
И пока я бумаги клочком
да пером разживаюсь,
это слово тихонько, бочком
отойдёт, не прощаясь.
Но, бывает, успею вернуть
уходящее слово.
И тогда только бы не спугнуть
гостя, мне дорогого.

8 Марта

Восьмого утром баба топором
ломала лёд, намёрзший у колодца.
А в небе расплескалось море солнца.
И птичий гомон слышался кругом.
И в сельском клубе ставили цветы
на праздником окутанную сцену…
А женщина, себе не зная цену,
привычно натаскала в дом воды
и печку затопила, а потом
ещё полдня с обедом хлопотала –
восьмого марта гостя поджидала,
абы какого, баба-ледолом.

* * *
Оглянуться боюсь и вперёд страшновато смотреть.
Кто я? Что я? Зачем? И нужны ли кому-то ответы?
В глухомани своей довелось мне и плакать и петь.
Что ещё доведётся? И кто мне расскажет об этом?

Не успела за тем и за этим уже не спешу:
Ни чинов, ни деньжищ, ни наград, ни почёта, ни званья.
И у трудной судьбы я давно ничего не прошу,
Кроме лёгкой судьбы своим детям, а мне – покаянья.

И с Кольёлем расстаться, наверно, уже не смогу –
Деревенщина я, ни о чём мне Коэльо с Ремарком.
Что удержит меня?
Этот домик, да жизнь на бегу,
Да на жалких листочках небрежно – сплошные помарки.

Накануне

Ещё не ослепившее сомненье
затеплилось, но сердца не прожгло.
Ещё едва заметное волненье
меня в пучину бурь не унесло.
Ещё не сносит крышу робкий ветер,
предчувствие вороной не кричит.
Но уши настораживает вечер,
свернувшийся клубочком на печи.

* * *
Над разбитой чашкою век не горевала,
а осколки клеить даже не бралась.
И судьбу нескладную простенько вязала,
а она, зараза, глядь, и удалась.

* * *
Разбивая вдребезги стекло
юной льдины,
выгребало старое весло
на стремнину.
Утлой лодки серые бока
обжигала
холодом неверная река –
замерзала.
Но весло упрямее реки
в эту осень.
И всего-то надо две руки.
Надо.
Очень.

Попутчику

А я тебе зачем-то про стихи,
про музу и крылатого коня,
про лезвие отточенной строки,
зажатое в ладони у меня.

Потом ещё про горние слова,
про звездопад и майскую метель…
Зачем я в эту даль тебя вела,
когда ты звал настойчиво в постель?

* * *
Скукота предзимья.
Тусклый свет,
чудом одолевший толщу лет.
Моросящим муторным дождём
время истекает хмурым днём.

Серый лес, безрадостно-чужой,
серый луг, задушенный водой,
дряхлой пашни серая тоска…
Кажется, что серость – на века.

Но воздушный двинется поток,
небо рассупонится чуток.
Время, застывая на ветру,
инеем окажется к утру.

Суббота

Суматошным банный день бывал:
всю семью он в кучку собирал.
Не хватало иногда воды –
доливали. Это полбеды.

Банный день, суббота, тишина –
баню я теперь топлю одна.
«С лёгким паром!» некому сказать.
Ничего. Я стала привыкать.

* * *
В доме направо
пустые холодные окна,
В доме налево
пока ещё теплится свет.
Я – посредине,
и жизнь моя свечке подобна:
Ветер покрепче
подует – и пламени нет.
К дому налево
тропинка всё уже и уже,
К дому направо
по снегу не сыщешь следов.
Я – посредине,
и дом мой заранее тужит,
Как бы ему
не застыть
среди мёртвых снегов.
Дому направо
названье придумано: дача,
К дому налево
с сиротством крадётся беда.
Мне бы хотелось,
чтобы стало в деревне иначе:
Каждому дому –
тепло родового гнезда.