– На юбилее Довлатова гулял весь Питер, где писателю поставили памятник. Так что популярность Довлатова только растёт. Вопрос – насколько популярность связана с гениальностью, с тем вкладом, который автор сделал в литературу? Половина популярности Довлатова – в обаянии его имиджа, образа очаровательного балбеса, который он создал ещё раньше, чем стал серьёзно писать, и угадал: сейчас больше читают тех, кого видят по телевизору, а телеэкранами той поры были Невский проспект, университет, пивные – и Сергей стал всюду звездой. Всё он написал потом – и образа не испортил, стиль выдержал. Сравнивать его с Шекспиром или Толстым не надо. Никому не охота сейчас жить в Зимнем дворце, с его роскошью и громоздкой мебелью. А Довлатов лёгкий, компактный, удобный, «переносной», не грузит, как некоторые другие, поэтому его и берут с собой в будущее. Он угадал пожелания молодых: читать, но не перенапрягаться. И во всей этой незатейливой упаковке рассказы – алмазы. А крупные ли они? А кому сейчас крупные-то нужны? С ними запаришься! А у него – в самый раз…
Михаил ГОЛУБКОВ:
– 75 лет. По нынешним временам вовсе не возраст – а Довлатов ушёл уже более четверти века назад. Созданное им принадлежит литературной истории.
Юнна МОРИЦ:
– Сергей Довлатов – смех и слёзы Чарли Чаплина русской прозы. Многие из тех, кто знал Довлатова лично, были страшно сердиты на его посмертную славу, содрогательно возмущались его посмертным успехом у благодарных читателей и с трудом пережили эту славу и этот абсолютно заслуженный успех, до которых Сергей Довлатов не дожил – совсем чуть-чуть… Мне больно, что не дожил, не увидел море читательской любви к прекрасному и главное – родному (!) русскому классику, чьи лучшие произведения изданы в Америке при его жизни, поскольку в нашей стране издавать их было запрещено, и в этом смысле никакой жизни в нашей стране у Сергея Довлатова не было, в чём немалая заслуга «общественного мнения» членов писсоюза, которые до сих пор сражаются с посмертной славой Довлатова.
ДОВЛАТОВ В НЬЮ-ЙОРКЕ
Идёт сквозь тропический зной,
Панама сверкает над нами
И машет своей белизной.
Он хочет холодного пива,
Коньяк тошнотворен в жару.
Он праздника хочет, прорыва
Сквозь пошлых кошмаров муру.
Долги ему жизнь отравляют,
И нету поместья в заклад.
И плохо себе представляют
Друзья его внутренний ад.
Качаются в ритме баллады
Улыбка его и судьба.
Панамкою цвета прохлады
Он пот утирает со лба.
И всяк его шутке смеётся,
И женщины млеют при нём,
И сердце его разорвётся
Лишь в пятницу, в августе, днём.
А нынче суббота июля,
Он молод, красив, знаменит.
Нью-Йорк, как большая кастрюля,
Под крышкой панамы звенит.
1990
Юрий ПОЛЯКОВ:
– То, что Сергей Довлатов – талант, очевидно. Еще очевиднее то, что сравнивать его следует не с Чеховым, а с Аркадием Аверченко. Такова его реальная «весовая категория» без корпоративно-племенной предвзятости. Слушая юбилейные кантаты в духе: «Довлатов всегда живой, Довлатов всегда со мной», я вдруг задумался о его доэмигрантской судьбе. Не о том, почему его не печатали. Тогда не печатали многих, как и сейчас. Зайдите в «Новый мир» с рукописью тёплой прозы о русской деревне, и вас вытолкнут пинком. Меня заинтересовало другое: почему я, читавший в 1970-е почти весь ходивший по рукам «самиздат» и «отсев», не выделил для себя прозу Довлатова из потока непечатных сочинений? Думаю, потому, что в такой же стилистике иронического «мемуара» писало большинство непризнанных прозаиков, часто не хуже Довлатова. То был, если хотите, «мейнстрим андеграунда». Многие из этого «пула отверженных», проявив упорство, начали вскоре печататься: Евгений и Валерий Поповы, Пьецух, Нарбикова… Но Сергею Донатовичу, гордому выходцу из окололитературной семьи, не хватило терпения, хотя был он на подходе, сборник, подготовленный к печати в Таллинне, тому свидетельство. Ещё год-два… В начале 80-х отношение к «трудным рукописям» начало быстро меняться. Однако он выбрал эмиграцию, где и выделился из «мейнстрима» не только талантом, но и активной общественно-политической позицией, озвученной «Голосом Америки». А для советских кухонных диссидентов, еженощно припадавших к радиоприёмникам, «наш человек», прогремевший в Нью-Йорке, был пророком. Вскоре начался погром советской цивилизации, в том числе и литературы. Срочно понадобились новые, не запятнанные сотрудничеством с режимом классики: служба в конвое и в партийной «Советской Эстонии», конечно, не в счёт. Внезапная смерть в расцвете дарования довершила формирование легенды. Это была первая серьёзная и потому особенно запомнившаяся утрата среди тех, кого принято именовать «третьей волной». Так большевики, утверждаясь, называли улицы именами своих рано ушедших соратников, даже не особо выдающихся. Из-за этого позже не хватало переулков для увековечивания и более заслуженных деятелей. В заключение вопрос к губернатору Полтавченко. Георгий Сергеевич, а Вы памятники Льву Гумилёву или Виктору Конецкому ставить собираетесь? Или наше государство в Вашем лице отпускает бронзу только на помин тех, кто из Отечества эмигрировал? Умершие на родном пепелище проходят у Вас по второй категории? Или как?
Виктория ТОКАРЕВА:
– Писателем не становятся. Писателем рождаются.
– Довлатов – настоящий писатель. Именно потому он не был нужен раньше, не очень-то нужен и сейчас. Потому что настоящие всегда мешают тем, кто себя изо всех сил делает писателями. Мешают своей лёгкостью, естественностью и жизненными смыслами, которые подаются как бы невзначай, без натужного проповедничества и давления на читательское сознание. Довлатов – русский прозаик с утончённым и ненапускным чувством России, русский в своей неприкаянности, неумении устроить жизнь, сделать карьеру, добиться процветания, материального благополучия. Его отвергали публикаторы в Советском Союзе, а когда в эмиграции к нему стал приходить успех и за 12 лет вышло 12 книг, это тоже не понравилось – там. И сейчас из уст какого-нибудь литератора, возомнившего себя мэтром, можно услышать с укоризной и презрением: «Почему любят Довлатова? Он слишком доходчивый». А разве Пушкин, Лермонтов, Шолохов, Шукшин не вполне доходчивы до читателя? Доходчивость, проникновенность, душевная теплота, сопереживание своим героям, грусть и радость жизни – вот что составляет творчество настоящего писателя, каковым я считаю Сергея Донатовича Довлатова с его великолепными сборниками «Заповедник», «Чемодан» и другими произведениями, чуть менее, но тоже значительными.
