Мария Гринберг,
Новосибирская обл., 17 лет
Бежать. Бежать как можно быстрее и ни за что не останавливаться. Первые пять минут легко, потом терпеть боль в боку. И всё равно бежать. Лишь бы успеть. Не слышать и не видеть, всем телом обратиться в бег, сосредоточиться на сгибании и разгибании колен, на ударах пяток об асфальт. Когда начнёт не хватать воздуха, его заменит страшная мысль, которой достаточно, чтобы пробежать ещё хоть световой год: где-то сейчас умирает дом.
Успел. Вот она, та самая девятиэтажка отчаянно-серого цвета. Со звуком обречённости разбиваются выпадающие из окон стёкла, бетонные стены изрезаны чёрными трещинами-ранами – здание погибает. Многоквартирное чудовище устало кладёт голову на лапы и закрывает глаза. Нет! Нужно всего лишь подпрыгнуть, сжать пальцами ближайший выступ – край разлома, впечатать в кожу пыль и мелкие камушки, в которых ещё ощущается слабое трепыхание жизни. Надежда есть. И её хватит, чтобы с усилием подтянуться, упереться в бетонную стену и поползти вверх вдоль разлома. Зажмуриться на полсекунды, оживляя на сетчатке маленький деревянный домик, воздух внутри которого на семьдесят процентов состоит из чистейшего смеха. Сконцентрировать этот смех в поток тёплой золотистой энергии, направить его в дрожащую ладонь и провести ею по рваному краю трещины. Убедиться, что работает. А потом прыжками-скачками-перебежками залечить всю пустоту, паутиной расползающуюся по стене.
«Белка, приём, приём, агент Белка…» – возвращается слух. Но всё вокруг такое громкое, что лучше бы не возвращался. Отталкиваюсь ногами от стены в последний раз и падаю на асфальт. Лежать хорошо, приятно. Было бы ещё приятнее, будь небо, нависшее надо мной, хоть чуточку голубее. И я отворачиваю голову вправо, чтобы не видеть это бледное недоразумение. Надо устроить соревнования, кто серее: небо или девятиэтажка. Ставлю на ничью.
Надо мной склоняется всё больше и больше людей, они заслоняют небо и повторяют моё имя. Надо было другой позывной выбирать, а то человек-белка как-то не по-геройски звучит. Но Сибирь сурова и беспощадна, и если тебя укусила белка-мутант, и ты после этого не умер, а всего лишь начал бегать по стенам, то сомнений нет – быть тебе Белкой.
Ко мне подбегает Маруся, тормошит и заставляет выпить какую-то питательную гадость, а я не обращаю на неё внимания, ищу взглядом сирень, которая, я точно помню, росла прямо здесь, у подъезда. Но её нет. Наверное, затянуло в один из разломов, а я не успел спасти. Взгляд больно ударяется об пустоту на месте, где росло дерево.
– Сирень… – вырывается из меня растерянное слово. Маруся плачет, позволяя прислониться к своему плечу.
Я знал, что это мой последний вызов. Чувствовал. Золотистых искорок внутри оставалось ровно на эту девятиэтажку, больше не наскребётся. А пустота, разлёгшаяся на их месте, царапалась нещадно. Я потёр рёбра, пытаясь притупить боль, но, естественно, не помогло. Я встал и пошёл. Коридором справа и слева выстроились люди, небо сверху низким потолком давило на голову, асфальт нехотя отталкивал ботинки. Господи, как же больно. А все стоят так, будто умер кто. Но я-то жив. Наверное. И девятиэтажка, устало глядящая мне в спину, тоже жива.
С тех пор, как стали умирать дома, все ходят в трауре, носят чёрное. А я – нет. У меня ярко-оранжевая кофта, штаны с тремя полосками и глаза светящиеся, яркие. Были. Теперь они стеклянные, а стекло бесцветное. Я не один такой. Это происходит со всеми, кто может лечить дома – мы заканчиваемся, истрачиваем весь внутренний свет на такие вот девятиэтажки. Но случаев, когда стены рушатся до основания, всё больше, на одно спасённое здание приходится десять потерянных. Мы не справляемся, надо действовать по-другому, надо вспомнить, с чего всё началось. А началось с того, что люди перестали любить свои дома – одинаковые бездушные квартиры и до катастрофы диктовали тревогу, а сейчас… Сейчас уже просто страшно. Страшно смотреть на стены, на которых ничего не написано, заходить в прихожие, в которых не слышно громких голосов, ложиться на стандартную железную кровать, садиться за стол, такой же, как в тысячах кабинетов рядом. Моя геройская душа вопила пожарной сиреной, мол, спасать их всех надо, спасать! Ещё чуть-чуть – и перегорят, срочно всех из брандспойта облить небезразличием!
Но я больше не герой. Я не по-геройски ссутуливаюсь и опускаю голову, не по-геройски плетусь вперёд. Сажусь в дребезжащий автобус, не посмотрев на номер. Какая разница, двадцать первый или двадцать третий, да хоть стопятьсотый – в какую сторону бы он ни ехал, никогда не приедет туда, куда мне нужно. Нужно мне домой, а дома больше нет, нет тёплых ласковых искорок под сердцем. Глазам становится холодно смотреть на каменное небо, и я закрываю их, чтобы окончательно не замёрзнуть. Вместо прекрасного далёка я стремительно двигаюсь в пугающее поближе. Мимо поликлиники, школы и супермаркета – прямиком в ледяное никуда. Засыпаю.
С усилием разделяю веки. Слышу, что «конечная». Выхожу, наигранно-задорно спрыгивая с последней ступеньки. Ноги встают на траву. Взгляд жадно хватается за поле, за потемневшие дачные домики, рассыпанные по пространству, как корм для птиц. Птиц не видно, зато есть я, и я бегу по радостно-зелёной траве, по тёмной земле, по цветам к ближайшей избушке. Внутренним чутьём пытаюсь определить, жива ли она. Конечно, нет, её забросили небось ещё до катастрофы, где ж ей быть живой, но вдруг?
Я заглядываю в окно, а окно заглядывает в меня в ответ, грустно изгибает свои голубые брови-занавески. Но у окна в отличие от меня нет ни малейшей заинтересованности в мире снаружи. Ему не нужен я с моей круглой головой, квадратным лицом и остроугольным колким взглядом. Оно смотрит за собственную раму, вглубь дома. И если бы окно могло, оно бы зажмурилось. Но оно не умело. И, наверное, ощущало себя раздетым догола каждый раз, когда кто-нибудь снаружи заглядывал в него и всматривался в беззащитную темноту за ним. Я даже подумал, что делаю что-то неприличное, когда смотрю в это окно. Но я же не специально.
Тяну дверь на себя, вежливо, уважительно. Несколько секунд стою на пороге, позволяя темноте с ромашковым запахом потыкаться в ладони. Захожу. Сердце вдруг ёкает, мурашки разбегаются по спине, что-то необъяснимое щекочет за рёбрами. Там, в конце темноты, есть свет. Я иду к нему, каждый шаг делая шире и стремительнее. Я бегу к нему. Забегаю в комнату, жмурюсь от света и вижу Марусю, это от неё расходятся живые лучики. Она вскакивает со стула, бросается ко мне.
– Белка, там сирень цветёт! Я видела, правда, видела! – её блестящий взгляд отражает моё удивлённое круглое лицо.
– Чего?
– Да ну сирень, сирень!
– Какая сирень?
– Самая настоящая! Сиреневая!
– Но ведь…
– Ты мне веришь?
Я верю. Она хватает меня за руку, мы вместе выбегаем из домика в поле. Она бежит и смеётся, я не успеваю за ней, хватаю ртом воздух и чувствую, что он ровно на семьдесят процентов состоит из смеха. Я больше не задыхаюсь. Надо мной высоченное голубое небо.
Бежать. Бежать как можно быстрее и ни за что не останавливаться. Бежать, потому что светящийся от смеха воздух никогда не закончится. Бежать, оставляя за спиной оживающие деревянные домики, ощущая жмущееся к сердцу тепло золотистых искорок. Бежать, зная, что я дома.