Михаил Кураев
...Нельзя вырвать с корнем прошедшее, но можно скрыть память о нём.
Л. Толстой. «Анна Каренина».
Я не интересуюсь тем, что пишут обо мне. Я обижаюсь, когда не пишут.
С. Довлатов. «Соло на IBM». Нью-Йорк, 1979–1990
В пьесе Михаила Булгакова «Иван Васильевич» режиссёр Якин уверяет Зиночку в том, что режиссёру Косому «Бориса Годунова» «законсервировали», так как не смогли найти исполнителя роли Ивана Грозного… Но Ивана Грозного в «Борисе Годунове» нет.
В неоднократно переиздававшемся романе Ольги Форш «Одеты камнем» арка Главного штаба на Дворцовой площади украшена квадригой Аполлона. А по правде, квадрига Аполлона украшает Александринский театр, а на арке Главного штаба шестёркой лошадей правит Марс…
В рассказе Сергея Довлатова в довоенном (!) Дворце культуры висит портрет «генералиссимуса» Сталина…
На известной картине косари расположены так, что непременно порежут друг другу ноги…
Перечень подобного рода огрехов может длиться и длиться. Ничего существенного эти огрехи не значат. Описка. Оговорка. Полно в художественной литературе куда более важных несообразностей.
Более того, есть жанры, где мерки сугубой реальности и вовсе не годятся. Пусть речь идёт об исторических событиях и реальных лицах – в художественном произведении они предстают перед читателем в том виде, какой продиктован волей автора.
И вот вопрос: есть ли какие-то ограничения этой воле?
Иван Грозный, а то и вовсе Сатана появляются в современной Москве, и мы безоговорочно принимаем эту условность.
Однако яблонька с золотыми яблоками сказочно хороша, а груши на вербе – вздор.
Литературная критика, литературоведение по праву занимаются изучением и прототипов, ставших персонажами художественных произведений, и реальных событий, послуживших в той или иной мере материалом для сочинения. Эти исследования удовлетворяют разного рода читательский интерес и одновременно позволяют отличить, грубо говоря, золотые яблочки от груши на вербе.
В сборнике «Зона» у Сергея Довлатова есть уморительный рассказ «Представление».
Это и водевиль, и готовый сценарий острокомедийного фильма для телевидения минут на тридцать.
Напомню.
В преддверии праздника 7 Ноября в лагере готовится спектакль по пьесе «Кремлёвские звёзды», рекомендованной лагерным начальством.
О достоинствах «революционной пьесы о Ленине» автор говорит лишь устами вольнонаёмной сотрудницы АХЧ Лебедевой, «биксы, хуже зечки», приглашённой на единственную женскую роль. Вот в её уста автор и вложил оценку пьесы, которую они репетируют:
«Ой, – воскликнула Лебедева, – до чего жизненно! Как в сказке…»
Пьеса с участием Ленина и Дзержинского – весёлая пародия на литературу и драматургию во вкусе Политуправления лагерей.
«Жизненно, как в сказке»! Очень ёмкая формула.
С сочинениями писателя Сергея Довлатова, младшего брата моего друга и однокурсника Бориса Довлатова, у меня установились отношения совершенно определённые.
Когда я читаю о том, чего не знаю и не видел, не был причастен, не был свидетелем: про жизнь экскурсоводов в Пушкинских Горах, про газетную работу в советском Таллине, про жизнь зэков и охранников в лагере, про эмигрантскую Америку, – читаю с интересом и доверием.
Но так уж случилось, что я знал людей, о которых пишет Довлатов, называя их своими именами, был так или иначе причастен к событиям, послужившим сюжетами для его рассказов…
Естественно, не покушаюсь на право автора видеть события так, как они ему видятся, допридумывать, умалчивать, выдерживать избранный стиль и жанр… Жанр! После того как Чехов назвал «Чайку» комедией?..
Впрочем, Данте своё бессмертное путешествие в загробье тоже назвал комедией.
Правдоподобие – не единственный пропуск на Олимп. Художник творит свою реальность…
Коллега и восторженный поклонник Довлатова, явно защищая его от упрёка, скажем мягко, в неточности в изображении реальных лиц и действительных событий, выдаёт мандат: «Проза Довлатова убедительна – намного убедительнее самой жизни».
Это уже из словаря влюблённых: «Люблю тебя больше жизни!»
Верим, но Киев должен стоять на Днепре, а Старая Ладога – на Волхове… Всё понимаю, художник творит свою реальность, но куда деться мне и тем, кто своими глазами видел, как Волга впадает в Каспийское море, а Волхов – в Ладогу?..
«Евтушенко – пошляк…» «Пастернаку не хватает вкуса…»
«Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему, беспрецедентному шарлатанству. Не исключено, что, как многие художники, он был глуп».
Спорить?
Вспоминается дама, выходящая из филармонии: «От Моцарта я ожидала большего...»
Так думает возведённый на Олимп своими читателями и почитателями Сергей Довлатов. Принимаю к сведению.
Речь о другом. В данном случае об обязательствах, если они есть, эти обязательства, художника перед действительностью.
Речь только об этом.
Я слышал публичное признание коллеги: «Жизнь будет такой, какой мы её опишем». Но только фантасты в лучшем случае и прожектёры в худшем сочиняют жизнь и предписывают, какой ей надлежит быть по разумению нового «творца».
Пожалуй, это несколько горделивое признание – «будет такой, как мы (!) опишем…»
Мир, созданный нас не спросясь, живёт своими законами, не оглядываясь на предписания даже серьёзных сочинителей, каким ему надлежит быть.
Мои заметки скорее впечатление читателя, ставшего свидетелем того, как его друг оказался между двумя жерновами: сверху – весёлое сочинение (какой жизнь должна быть?), а снизу – жёсткая реальность…
Однажды Сергей Довлатов заметил своему приятелю, что его забавные двустишия «не по делу написаны». И разъяснил: «Писать стихи без трёпа и вполне серьёзно очень трудно».
Знаменательная подробность, помогающая увидеть взгляд писателя на своё дело.
«…Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик – о том, как должны жить люди. Писатель – о том, ради чего живут люди».
С. Довлатов. «Соло на IBM». Нью-Йорк, 1979–1990
I.
«Фантастически неумеренные мечты овладевают нами только тогда, когда мы слишком скудны в действительности».
Утверждение не бесспорное, но явно защищающее действительность, отдающее в литературе предпочтение жизни подлинной.
Рискую спугнуть читателя цитатой из Чернышевского, едва ли занимательного для тех, кто ищет чтения острого, бойкого, по возможности, прикольного.
Начинаю с помина Чернышевского, поскольку его всерьёз занимал вопрос, ответ на который люди мыслящие ищут две с половиной тысячи лет, никак не меньше. И вопрос этот вовсе не головоломка, открываемая двумя-тремя поворотами ключа. Хуже того, на этот неотступный вопрос в каждую пору находится ответ, и, что самое удивительное, «правильный ответ». Правильный для своего века, для своей культуры. И такое может быть только в эстетике, именующейся наукой.
Но в какой же ещё науке, имеющей твёрдое основание, ответы на фундаментальные вопросы менялись бы с течением времени? Быть может, именно поэтому эстетику предпочитают именовать философским учением об искусстве, о формах и сущности прекрасного, об искусстве как особой форме общественного сознания.
Приходится признать, что основание эстетики чем-то уж точно отличается от основания прочих наук, располагающих фундаментальными законами. Можно убеждённо защищать автономию эстетики, защищать искусство от социологии, от общественных наук, но подвижность в определении эстетических категорий со всей очевидностью зависит от состояния общества, его развития, исторического контекста. Греческий идеал, вложенный в формулу «мужественный и прекрасный» («колос агатос»), не может служить на века, как закон Архимеда.
Полагаю, всё дело в том, что в основании искусства – сама жизнь, непредсказуемо меняющаяся, и потому такие фундаментальные для эстетики понятия: «прекрасное», «возвышенное» и т.д., отличаются от «суммы углов треугольника», которые в евклидовой геометрии на все времена и для всех народов одни.
Иное дело – вопрос об отношении искусства к действительности, фундаментальный вопрос эстетики.
И в отличие от вопроса о «сумме углов треугольника», в различные времена, в различных культурах ответы были различными.
А теперь надо признаться, что, не зная за собой склонности к отвлечённому знанию, вовсе не решаюсь просветить читателя и, погружаясь в премудрости эстетики, утверждать, какое отношение художника к действительности правильное, а какое – нет. Ничуть не бывало.
Продолжение в следующем номере
Кураев Михаил Подробнее об авторе