Анна Долгарева:  «То полюблю, то разлюблю»

Беседу вёл Юрий Татаренко

А ещё о военной прозе, об отношении к праздникам, увлечении Сервантесом, сложностях в восприятии кино, котах и знаменитом стихотворении «Бог говорит Гагарину».

– Для начала спрошу тебя про писательскую гамму. Назову семь авторов современной военной прозы: Прилепин, Долгарева, Филиппов, Кубатьян, Троицкая, Рой, Артис. Какая из этих нот самая важная, по твоему ощущению?

– Я бы добавила в этот список Туленкова, пишущего на стыке документального и художественного. Из всех, кого вы назвали, безусловно, сильнейшая проза у Прилепина, потому что он большой писатель. Моя книга «Я здесь не женщина, а фотоаппарат» – это чисто документальная проза. Диму Филиппова хорошо знаю, читала его раньше, в его новом романе «Собиратели тишины» мне как читателю многого не хватило. Но понимаю, какие-то вещи в прозе трудно реализовать, пока ты действующий военный. Верю, ему по силам очень большая, серьёзная проза. Дима умеет подмечать детали, которые делают текст литературой. Фронтовых дневников, написанных солдатами, их же множество. И они, безусловно, ценны – как свидетельство, но не как литература. Думаю, в скором времени военного автофикшна будет создано ещё больше. Очень нравится то, что делает Елена Залесская. Недавно в издательстве «Яуза» вышел её роман «Зелёные мили», всем рекомендую.

– Готова ли ты продолжить работу над военной прозой? Или сконцентрируешься на поэзии?

– Мне было бы интересно написать новую прозу, но уже, безусловно, не автофикшн. Но для этого, во-первых, нужно время. А во-вторых, нужно не бояться. Я очень боюсь, потому что подметила смешную вещь. У меня получалось писать довольно приличные рассказики, но только в те годы, когда я не работала журналистом. Журналистика в моём случае почему-то очень ревнива. Когда ты пишешь документалку, художественный текст даётся сложнее, я его просто боюсь.

– Герои будущего романа уже есть в голове?

– Это будет ни в коем случае не роман. А рассказы, новеллы. Роман я не осилю никогда в жизни. Я человек короткой дистанции. У меня всегда короткие рассказы, которые пишутся максимум за несколько дней. Если я не буду писать стихи эти несколько дней, я этого даже не замечу.

– Ну Воденников не писал стихи 10 лет и сильно переживал...

– И это понятно. Но я не каждый день пишу стихи. Поэтому паузы в творчестве – это нормально.

– Недавно, выступая в Новосибирске, ты сказала: поэт – тот, кто ловит нерв эпохи. Это дар или подобное умение нарабатывается с годами?

– Конечно, какие-то языковые, стилистические вещи нарабатываются. А вот умение срезонировать с нервом эпохи – это как раз то, что не выработаешь.

– Сейчас много спорят об «Августе», наш фильм про войну. Смотрела его?

– У меня большие проблемы с тем, чтобы смотреть фильмы. Мне чудовищно не хватает концентрации. Могу смотреть фильм, только если рядом со мной кто-то сидит и заставляет меня смотреть. В моём детстве не ставили диагноз СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности). Не знаю, он у меня есть или нет. Но мне очень сложно сконцентрироваться на кинокартине, к сожалению.

– То есть «любимый фильм знаю наизусть» – это не про тебя?

– К сожалению, да. Я не хожу в кинотеатры и очень редко в принципе смотрю фильмы.

– Скажи, о чём жалеешь?

– Очень много о чём. Жалею, что после школы не пошла сразу на филфак. Вот да, вот об этом я чудовищно жалею. Мне очень не хватает академического образования. Думаю о поступлении на ВЛК при Литинституте или пойду на заочку.

Сейчас занимаюсь на курсах Бориса Кутенкова. Боря очень интересный.

– Где в Москве нравится бывать?

– Периодически гуляю в Коломенском, это недалеко от дома. Особенно, конечно, там хорошо весной, когда цветут яблони. Мне кажется, это вообще самое красивое место на Земле. Но всё-таки, наверное, самое-самое любимое место – Петербург.

– Анна, в Википедии написано, что у тебя сразу два псевдонима. Зачем они? Пользуешься ли ими до сих пор?

– Алонсо Кихано – это был просто мой ник в «Живом журнале». Я не использовала его, чтобы им подписываться. Лемерт – ник из ролевой тусовки. У нас там все ходили с никами, с прозвищами, с кличками. Когда я в «ВКонтактике» что-то писала, то, естественно, указывала там не только своё имя, но и ник, потому что меня в тусовке знали по нику.

– Сервантес как возник в твоей жизни?

– В довольно юном возрасте мне сорвало крышу на этой истории. И Дон Кихот стал не то чтобы руководством к действию, но сама концепция очень привлекательна. Да, великанов может и не быть, все тебе говорят, что великанов нет, но ты видишь этих великанов, и ты пойдёшь в неравный бой с ними. Есть риск погибнуть героем. Погибнуть можно и не от великана. На самом деле ты встретишь ветряную мельницу, которая тебя переломает.

Мне кажется, самое великое проявляется в малом, в смешном, в нелепом. Именно поэтому «Дон Кихот» для меня, наверное, самая героическая книга в мире.

– Нужны ли твоему внутреннему Дон Кихоту Санчо Панса, Дульсинея, конь Росинант?

– Нужно ли мне какое-то окружение?.. Наверное, да. Я человек достаточно одинокий, но отражаться в чьих-то глазах, иметь иногда возможность опереться на чью-то руку  – это всё-таки очень важно.

– Найти своего человека – не каждому так везёт. А кот, например, может стать источником радости?

– Для меня кот является источником радости уже 10 лет. Да, я человек достаточно одинокий, асоциальный, но без кота я жизни своей просто не мыслю. Потому что это тёплое, живое, которое с тобой взаимодействует: протянул руку – и ты уже как бы не один.

– Я думаю, твою точку зрения разделяет множество людей… Скажи, есть ли в твоей жизни нейросети, искусственный интеллект? Пригодится ли он писателю в будущем?

– Ну в принципе DeepSeek я освоила. В основном я с ним балуюсь. Для каких-то серьёзных задач не использую. Я пыталась его научить писать короткие заметки для Телеграма по каким-то актуальным новостям. Честно говоря, по результату пока что видно, что автор – нейросеть. Но для каких-то шаблонных задач, мне кажется, ИИ очень даже подходит. Например, сделать типовой рерайт новости на сайт. А там, где уже нужна авторская подача и благородное безумие, там он, конечно, не нужен.

– Широко известно твоё стихотворение 2018 года «Бог говорит Гагарину…» Кто-то называет этот текст визитной карточкой Анны Долгаревой. С какой строчки ты начала его писать?

– Бывает, я начинаю с третьей строчки, бывает, с последней, но в основном с первой. Не знаю, за счёт чего «Гагарин» выстрелил. Стихотворение достаточно простое. В нём большой заряд надежды на то, что всё будет хорошо. Я бы сама в себе не заподозрила такого заряда надеж­ды, потому что я человек очень печальный и пессимистичный. А тут вдруг буковки как-то так сложились.

– А вообще стихи начались у тебя в институте или в школе?

– Я всю жизнь пишу. В три года начала сочинять, мама записывала.

– А с чем был связан твой максимальный прогресс в стихосложении?

– В девять лет меня и стихи, и биография Сергея Есенина очень впечатлили. В шестнадцать – Ахматова, причём именно ахматовская лирика, до гражданских её стихов я позже дошла. А уже добирала себе карту русской литературы значительно позднее, где-то курсе на втором-третьем. Главным поэтом для меня стал Бродский. Это было, конечно, чудовищно неудачное время, чтобы упороться по Бродскому, потому что на тот момент все упоролись по Бродскому.  И Верочка Полозкова (включена Росфинмониторингом в перечень лиц, причастных к терроризму и экстремизму. – Прим. ред.) стала эпигоном Бродского. Что поделать? Видимо, с людьми в определённом возрасте случается Бродский, уже ничего не сделаешь. Но сейчас не каждый хочет читать Бродского и писать под него.

– У меня был вопрос, кого из своих тёзок ты считаешь самой интересной личностью. Видимо, вопрос риторический – наверное, Ахматову назовёшь?

– Нет, я её разлюбила. Я чудовищно ветрена. Я могу полюбить поэта, а потом его со страшной силой разлюбить.

– А что не так с Анной Андреевной?

– Просто я поменялась. Читаю её и думаю: какая же она надменная тётка, неприятная... В те годы, когда я безумно обожала и перечитывала Ахматову, я терпеть не могла Цветаеву, в каждом её стихотворении виделась истеричка. Причём я сейчас не говорю про какую-то биографическую историю, я говорю про вайб, сам вайб. А сейчас наоборот, меня любое стихотворение Цветаевой просто расколбашивает. Сегодня футболку не надела, у меня есть футболка с рябиной, со стихотворением Цветаевой. Но, конечно же, я верю, что пройдёт ещё два года, и я поменяюсь опять, у меня в голове что-то сместится, и я разлюблю так же страстно Цветаеву и снова полюблю Ахматову.

– То есть ты между ними обеими мечешься?

– Не то чтобы мечусь. Переоценка ценностей – это нормально. По молодости я не понимала поэтику Мандельштама. Потом научилась понимать. А всего несколько лет назад не воспринимала Гандлевского – вообще никак. Категорически мне это не заходило. Я считала, что  силлабо-тоника скучна, неинтересна, устарела и так далее.

Я же говорю, у меня в голове постоянно что-то меняется, поэтому я не говорю, кого из поэтов люблю, потому что завтра всё опять поменяется.

– Свои дни рождения ты периодически отмечаешь то в необычных местах, то в кафе на 500 человек, то в театре на тысячу мест. Есть ли какие-то мечты, идёт ли подготовка к новому дню рождения в интересной локации?

– Честно говоря, не уверена, что у меня сил на это хватит. В этом году свой день рождения я праздновала в Комарове на даче у Галины Илюхиной. Было очень лайтовенько, собрались маленькой и тесной компанией, посидели, винишко попили. Приходила Катя Полякова с котом. Я его жамкала.

– Главный праздник для тебя – Новый год?

– Я вообще не очень люблю праздники. Потому что нужно собраться, что-то придумать и быть счастливым. А у меня это не всегда получается. С Новым годом у меня это особенно не получается. Я уже много лет не была счастлива на Новый год.

– Во «ВКонтакте» ты объявила о том, что ищешь какую-то нору на зимний условный период. Нашла ли подходящий санаторий? Будешь ли там писать что-то? Или планируешь просто тотальный релакс?

– Да, я нашла нору: планирую провести дома минимум полтора месяца. Вот, замечательная нора. Надеюсь, в 26‑м году поеду на Соловки. А пока у меня безумный график, и так последние полгода, я дома не бываю вообще. Хочется пожить спокойно: готовить еду, ходить в бассейн, в спортзал.

– Это называется – вести жизнь поэта?

– На самом деле жизни поэта в этом будет очень много, потому что я наконец-то не буду носиться. Вот как раз, когда моя жизнь размеренная, у меня всё намного лучше с производством текста. А когда я бегаю и тык-дыкаю, то всё это отвлекает. А поэзия, мне кажется, ревнива.

– Подожди, по моему опыту, можно в поезде за 20 минут написать стихотворение – и весь день свободен.

– Можно. И раньше у меня вообще с этим проблем не возникало. Но вся эта история с поездками «на ленточку» отнимает у меня много эмоциональных сил. Когда постоянно этот белый шум в голове, и дефицит сил, и раздёрганность общая, то у меня, честно говоря, в поезде хватает сил только на то, чтобы открыть какое-нибудь фэнтези и залипнуть в него.

– Ты сказала, что собираешься на Соловки – это после прилепинской «Обители»? Почему тянет в такое экзотическое место?

– Я очень люблю Соловки. Я езжу туда с 2022 года – когда раз в год, когда два раза в год. Я подружилась с тамошними монахами, трудницами. В этом году трудницей ездила. Я очень люблю это место, оно для меня совершенно родное. У Соловков очень древняя история, их покой был немножечко поколеблен в XX веке. А так оно такое вечное.

– Как тебе кажется, это место для ведения дневников?

– Нет. Но, наверное, было бы хорошо, если бы я там вела дневник. Это хорошая мысль, да.

Когда я трудницей работала, могла бы вести дневник мыслей и наблюдений, а не дневник событий. Потому что события простые, монотонные – гладишь, гладишь, гладишь, гладишь. О, освободилась пораньше, сгоняю-ка я на Секирную гору, 10 километров в один конец. Прошла 20 километров, встретила лису... Не считаю свои размышления настолько ценными, чтобы вести дневник размышлений.

– Что такое взрослый человек, более или менее ясно. А кто такой взрослый поэт?

– Взрослый поэт, мне кажется, тот, кто умеет себя редактировать. Когда ты научился себя редактировать, когда у тебя глаз не замылен, ты в своём готовом тексте понимаешь, что с ним надо сделать.

– Долго этому училась Анна Долгарева?

– А я не научилась. Никто не говорил, что я взрослый поэт. Но периодически читаю свои стихи и думаю: ну, как можно было это слово тут поставить, оно же просто торчит, оно просто неуместное. Мне кажется, что взрослый – тот, кто не допускает в речи и на письме торчащих слов.

– Припоминаю, ты поездила по семинарам. Неужели ни один не принёс пользы?

– Ну, что-то семинар, безусловно, даёт. Видимо, я просто мало поездила. Была на фестивале Анищенко. Три раза на «Липках» была – с 2019 по 2022 год, в семинарах «Ариона», «Невы» и «Дружбы народов». Хотела посмотреть, сравнить.

– И что, Алёхин тебя ругал?

– Нет, Алёхин как раз хвалил, Крючков ругал.

– Вопрос про 7 нот поэзии. Есть детская поэзия, юмор, гражданская лирика, любовная, социальная, военная и философская. Какая нота самая громкая в России на сегодняшний день?

– Наверное, социальная нота самая громкая в современной российской поэзии. Да и у меня тоже.

– А кого к своим единомышленникам причисляешь?

– У меня нет единомышленников. Крутую социалку пишет Игорь Караулов, хотя сейчас отдаляется уже от этого. Уходит в философскую лирику, в которой ему равных мало. У Егора Сергеева интересный сплав личного и социального, он очень хорошо работает. Ещё мне очень нравится то, что делает Амир Сабиров.

– В марте в Барнауле прошёл большой концерт, приезжали Ватутина, Месяц, Остудин, Артис, Мурзин, Кондакова... Тебя очень не хватало.

– Стараюсь ориентироваться по своему свободному времени, потому что мне же ещё работать надо. К тому же меня не везде зовут, я человек не самый удобный и довольно конфликтный.

– А что, у тебя райдер какой-то заоблачный?

– Да нет у меня никакого райдера... Недавно дважды выступала в Красноярске, по приглашению СПР и на Волошинский фестиваль потом приехала. Это было просто потрясающе: пришли люди, которые читают меня по 10–15 лет! Из Красноярска мы 7 часов на автобусе ехали в Минусинск, я обалдела от невероятной красоты сибирской степи. Она абсолютно не похожа на донецкую: очень разноцветная, волнистая, холмистая...

– Интересна тебе невоенная проза – Водолазкин, Сенчин?

– Водолазкин меня интересует и как писатель, и как личность. Когда сажусь перечитывать «Лавра», мне становится безумно хорошо. По Сенчину смотрю, что можно делать с прозой. Он делает крутые вещи, и мне интересно, как это получается. У Прилепина мне очень многое нравится. А вот, например, «Одсун» Варламова – это не совсем моё.

Почти всё читаю в электронке. У меня съёмная комната, где совершенно нет места, и я не могу себе, к сожалению, позволить покупать книги. Буквально на днях мы с историком Женей Нориным обсуждали забавный славянский хоррор Ивана Белова. Это то, что последнее я прочитала. Это скорее больше массовая литература, чем высокая проза. Но читать интересно.

Однозначно мой автор – Чехов. Люблю его рассказы. Смотрю спектакли по его пьесам. И вот, кстати, в случае хороших спектаклей у меня не возникает того рассеивания внимания, из-за которого не могу фильмы смотреть. Была, к примеру, в Новом театре на спектакле «Розовое платье», где главная героиня – Наташа из «Трёх сестёр», у неё монолог на полтора часа – нетривиальный взгляд на Чехова, конечно. Жалею, что пропустила показы «Лавра» по Водолазкину – во МХАТе имени Горького.

– Пора задать вопрос, который меня особенно волнует. Помнишь свой первый поцелуй?

– Да. Это был мальчик из ролевой тусовки. Вся моя юность, вся моя социализация – это ролевая тусовка, толкиенисты, неформалы. Мне было 17, а ему 18. Нереальной красоты, двухметровый, с чёрными волосами до плеч, тонкими чертами лица. Мы гуляли по лесу по заснеженному. Это был самый красивый первый поцелуй, который можно представить.

– Закончилось ли всё стихотворением?

– Не помню. Куда-то пропали все стихи, которые я писала до определённого времени. Думала, что они никуда не денутся, а они делись. Но, наверное, если найти мою книжку «Время ждать» 2007 года, то, может быть, там есть стихи того времени. Я всегда была довольно небрежна по отношению к тому, что пишу, к сожалению.