Убить декабриста

Олег Нехаев

Публикации, приуроченные к 200‑летию Декабрьского восстания, вызвали немало споров. Как относиться к декабристам? Исходя из романтического флёра, созданного советским кино? Следуя «большевистскому» подходу, видеть в них предтечу Октябрьской революции? Или, опираясь на «охранительную» концепцию, считать бунтовщиками, некими акторами «цветной революции» образца ХХI века? Продолжаем полемику…

Никак не могу забыть одну мою давнюю командировку в Сибирь.

Прямо перед входом в ветхую Старо-Читинскую церковь молилась старушка. Я ждал, когда она зайдёт внутрь. Заметив меня, женщина обернулась:

– Проходите, – сказала она. – Верующим туда нельзя. Осквернённое место…

В бывшей церкви меня гостеприимно встретили сотрудницы и сказали, чтобы я сам знакомился с размещённым здесь музеем декабристов. Для меня даже включили свет.

И почти сразу началось суетное хождение смотрительниц. Они несли кастрюли, разные закуски и исчезали за дверью переоборудованного алтаря. Смотрелось всё это кощунственно. По церковным канонам находиться там женщине было немыслимо. Ведь алтарь символизирует Престол Всевышнего. Причём на маковках этой церкви кресты так и оставались нетронутыми. А под куполами совмещалось несовместимое.

Вскоре из бывшего алтаря стали раздаваться здравицы и звон посуды. Девичник гудел на весь музей. Осмотрев экспозицию внизу, поднялся в полном одиночестве на второй этаж. Там было мрачновато и по свету, и по ощущению. На стенах висели портреты декабристов-каторжан. Сбоку стояла будка стражника. За ней – частокол из брёвен острога.

И вдруг в темноте я неожиданно увидел женщину. Она стояла, не двигаясь. В белом дорогом платье. С причёской знатной дамы. С горделивой статностью в позе.

Мы молча смотрели друг на друга.

– А вы почему не там? – после долгого молчания спросил я её.

– Где там? – неприязненно отреагировала женщина.

– Со всеми… Внизу. На пиршестве.

– Зачем же мне быть «внизу»? – спросила она надменно.

– Простите, а вы вообще кто?

– Я… Я – Волконская! Княгиня Волконская, – вызывающе ответила она и недовольно смерила меня взглядом.

«Сумасшедшая какая-то», – подумал я, машинально включая диктофон. Только странность заключалась в том, что женщина действительно была очень похожа на кого-то из декабристок. День назад я был в Иркутске в роскошном двухэтажном доме Волконских. И там со стен на меня смотрели величавые портреты бывших обитателей. В том числе и её мужа-декабриста, государственного преступника первого разряда… Но если она представлялась Волконской…

– Как же вы могли бросить в Петербурге грудного ребёнка и уехать в Сибирь? – резко спросил я её. – Он же потом умер…

– Это – любовь! Вы просто этого не понимаете, – страстно начала она меня убеждать. А потом настоятельно порекомендовала: – Вы оставайтесь, не уходите! У нас здесь будет представление, и вы сами многое поймёте…

Музей декабристов был открыт в Чите во время перестройки. В самом намоленном храме Забайкалья. И в этом вновь явственно проступила странная фантасмагория. Историю тех, кого Церковь предала проклятию, здесь сделали героическим содержанием древнего храма. Правда, к тому времени сам по себе декабризм уже возвели в ранг своеобразной религии. Вот и в этой церкви на место бывшего иконостаса повесили картину «Восстание 1825 года»… В подтверждение этого вы видите мой снимок из того времени с той самой «знатной дамой».

Кстати, именно в упомянутой церкви венчались декабрист Иван Анненков и француженка Полина Гебль. Эта романтичная мадемуазель, совершенно не знавшая русского языка, отправилась в Забайкалье, тоже оставив в Москве их внебрачную новорождённую дочку.

К сведению. В Сибирь по приговору суда был этапирован 121 декабрист. Позднее, в разные годы, к ним приехали девять жён и две невесты. Они прекрасно знали, что обратной дороги царь им не обещал. Но они бросили всё. Этим их решением многие восхищаются до сих пор. Вот только знают ли эти восхитители, что семеро из этих женщин, уехав, оставили «в России» сиротами малолетних детей? Четырнадцать детей! Все они воспитывались без матерей роднёй и знакомыми. Несколько из них умерли. А амнистия декабристам была дарована новым царём только три десятилетия спустя. И ведь кому-то понадобилось делать из декабристок непорочных героинь, скрывая одно и выпячивая другое. Более того, поэт, барин-миллионер Николай Некрасов, именно их сделал олицетворением «русских женщин». Так ли это?

Как раз во время моего пребывания в Чите там надумали установить памятник декабристским жёнам. За пониманием обстоятельств такого решения обратился в городской отдел культуры. Дело в том, что в России ХIХ века за осуждёнными мужьями ежегодно отправлялись в Сибирь от трёх до шести тысяч жён. Но в отличие от декабристок они месяцами шли пешком, с детьми, и жили годами в холоде, голоде, полнейшей нищете.

Я спрашивал: почему бы не поставить памятник всем таким женщинам-страдалицам? Среди них, кстати, была и жена знаменитого протопопа Аввакума Настасья Марковна, отправившаяся с ним в далёкую ссылку ещё в середине XVII века. А ссылка эта как раз и проходила в читинских краях. Но в ответ услышал от высокопоставленной чиновницы резкую отповедь: «Как вы не понимаете?! Состоятельным декабристкам в отличие от других было что терять, потому именно их поступок и является подвигом, достойным памятника». Я переспросил: «Вы считаете, что степень подвига зависит от статусности и денежной состоятельности человека?» Из прозвучавшего ответа мне стало понятно, что у нас появляется новый класс чиновничьего дворянства.

Установленная скульптурная композиция получила в Чите название «Любовь и верность». Теперь к этому памятнику приезжают молодожёны и клянутся, как сообщает пресса, быть такими же преданными друг другу парами, как они показаны в фильме «Звезда пленительного счастья». Только вот киношная романтика очень и очень далека от реальности. Но именно благодаря ей живёт миф. За короткий период такие же памятники декабристкам были воздвигнуты в Тобольске и в Иркутске. То есть это не продолжение советского атавизма, а уже новое проявление памяти нынешнего поколения.

Нужно только не забывать, что несколько жён, после того как стало известно об участии их мужей в путче на Сенатской площади, решительно добились с ними развода. А в те времена это было сделать невероятно трудно. Причём декабристов уже тогда во всеуслышание называли «пламенными террористами» и «обезьянами Запада». Кого своим поступком олицетворяли эти женщины? Были и родители, которые прокляли и отреклись от преступных сыновей. Вот только у нас сегодняшних так до сих пор и нет по отношению к ним основополагающей нравственной определённости. А ведь прошло уже двести лет после событий декабря 1825 года. Но многие так и продолжают величать путчистов «благородными людьми» и «богатырями из стали». Очень уж страшен этот российский парадокс в своём противоречии.

Вы не найдёте ни одной цивилизованной страны, где за многочисленные преступления, совершённые декабристами, они бы не были приговорены к смертной казни или к длительным срокам заключения. Так было во все времена, и в советское тоже. А общество навсегда бы прокляло таких деятелей уже за одно омерзительное убийство героя нации. Почему же всё у нас не так однозначно?

Советские историки умалчивали слишком о многом. О том, кого убивали декабристы. Для России тех лет, например, генерал Михаил Милорадович являлся легендарной личностью. Это был удивительно бесстрашный человек. Солдаты его боготворили. Во время Отечественной войны он многократно ходил вместе с ними в атаку. Был смелым в сражениях и таким же остался и в гражданской жизни. Лично спас во время наводнения несколько десятков петербуржцев. Сотни человек нашли приют в его дворце, пока не спала вода.

Именно он как генерал-губернатор Петербурга и начал убеждать солдат вернуться в казармы. Потому что расчёт восставших не допустить приведения к присяге нового царя провалился. Николай I обрёл власть буквально за час до появления путчистов перед его окнами. И ему уже присягнули некоторые подразделения, вставшие на его защиту.

Это и пытался объяснить солдатам Милорадович, уверенно заявивший, что на площади не может быть среди восставших русского солдата и русского офицера, если они действительно русские. И его тут же смертельно ранили. Удар штыком нанёс Оболенский, а Каховский выстрелил в него сзади из пистолета. Последний, по материалам следствия и «по словам князя Одоевского, убил и полковника Стюрлера и потом, бросая пистолет, сказал: «Довольно! У меня сегодня двое на душе». Он же ранил свитского офицера кинжалом». Солдаты помешали выстрелить Вильгельму Кюхельбекеру, когда тот прицеливался в великого князя Михаила Павловича. Затем декабристы Дмитрий Щепин, Александр Сутгоф и Николай Панов приказали гвардейцам открыть огонь. По своим же братушкам. Только после выяснения этого замалчиваемого факта мне стало понятно, почему впоследствии солдаты засекли до смерти несколько таких возмутителей, которым выпало наказание пройти через строй шпицрутенов. Это был своеобразный суд присяжных.

Михаил Милорадович, когда узнал от врача, что удалённая из груди пуля была пистолетная, воспринял это с облегчением: солдаты в него не стреляли. Перед самой кончиной он успел сделать завещание, по которому освобождались от крепостной зависимости полторы тысячи принадлежавших ему крестьянских душ. Никто из декабристов ничего подобного не предпринял ни до восстания, ни после его поражения. Хотя многие были состоятельными дворянами. И на словах они все стремились к обретению власти, чтобы сделать прогрессивные изменения в государственном устройстве и прежде всего отменить «позорное крепостное право».

Организованность путчистов была на таком уровне, что со стороны Николая I не с кем было даже вести переговоры. Когда большую часть толпившихся зевак вытеснили с площади, по стоявшим полкам, так и не получившим приказа разойтись, ударили картечью из пушек.

«В промежутках между выстрелами можно было слышать, как лилась кровь струями по мостовой, растопляя снег», – вспоминал потом декабрист Николай Бестужев. Свидетель событий, знаменитый историк Николай Карамзин с горечью писал: «Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж. Ни крест, ни митрополит не действовали!»

Чистым снегом засыпят кровь на Сенатской площади, а писарь имперского Министерства юстиции аккуратно напишет об «убитом народе»: «генералов – 1, штаб-офицеров – 1, обер-офицеров разных полков – 17, нижних чинов – 282, во фраках и шинелях – 39, женска пола – 9, малолетних – 19, черни – 903. Общий итог убитых – 1271 человек». Но власть не предаст огласке эту цифру. В газетных сообщениях укажут почти десятикратно заниженное число «убиенных».

Когда смотрю сделанные в последнее время фильмы и программы о декабристах, нутром чувствую, как же трудно приходилось некоторым их создателям в виртуозном лавировании, чтобы были и волки сыты, и овцы целы.

Владимир Путин ещё в статусе и.о. президента приехал в 2000 году в Иркутск и посетил мемориальный комплекс декабристов. Этого было достаточно для очень многого. Чуть позже вручили Государственную премию за спектакль «Казнь декабристов», в котором главных героев «любят горячо и самозабвенно, почти как в фильме «Звезда пленительного счастья», говорилось в одной из рецензий того времени.

Тогда же, после полемичной публикации о «рыцарях из стали» в общероссийском издании, четырнадцать докторов исторических наук, профессора государственных университетов, подписали протестующее письмо, в котором декабристов уверенно именовали «талантливыми, честными, самоотверженными патриотами России». То есть выходило, мы вновь переставали их считать террористами и путчистами?

Никто толком не разбирался, был ли упомянутый визит Владимира Путина проявлением знаковой поддержки «дворянских революционеров», а этого не было и в помине, но музеи, посвящённые их персонам, вновь оказались в государственном фаворе. Их перестроечная неопределённость существования, доходившая до грани закрытия, кончилась, их стали активно посещать чиновники высшего ранга, оставлявшие восторженные записи в книгах отзывов. На бюджетные деньги, как и в советские времена, снова начали проводить всевозможные «декабристские вечера», издавать книги, возводить памятники. Сегодня это всё на особенном юбилейном взлёте.

То есть, с одной стороны, мы боремся со «страшным злом», а с другой – снисходительно делаем подсознательную установку на героизм его допустимости. Получается, что идеология, которой у нас нет, ведёт себя, как хмельной ямщик. Везёт, не разбирая дороги. То в советскую колею вскочим, то в капиталистическую. Попасть бы в человеческую.

Поразительно, что сами декабристы в отличие от будущих поколений очень быстро поняли, что «помыслы их были высоки, а замыслы – преступны». И убедило их в этом не только произошедшее на Сенатской площади.

В конце декабря 1825 года декабристы взбунтовали на юге Черниговский полк. В ход пошла привычная ложь. В Петербурге братья Бестужевы убеждали ночами солдат в караулах, что недалеко от города незаконно удерживают в кандалах хорошего царя, который хочет убавить им срок службы на целых десять лет. Для очень многих служивых это означало, что они могли вернуться домой.

В Киевской губернии в ход уже пошла гораздо большая ложь. Там зачитывали перед строем подтасованное божественное писание, задабривали солдат деньгами, подкупили священника, объяснившего праведность восстания.

Кстати, предводитель южных путчистов Сергей Муравьёв-Апостол заявил тогда то, что как раз и отражало отношение большинства декабристов к простолюдинам. Эти «первенцы свободы» не были «страшно далеки от народа», как это утверждал Ленин. Они прекрасно знали, для чего он им нужен. Вот убеждение Муравьёва: «…простой народ добр, он никогда не рассуждает, и потому он должен быть орудием для достижения цели».

Если в Петербурге восстание продолжалось пять часов, то на юге – несколько дней. И этого было достаточно, чтобы произошло то, чего так боялся Пушкин: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка – полушка, да и своя шейка – копейка».

Уже на третьи сутки войско, возглавляемое «вождём» Муравьёвым-Апостолом, превратилось в плохо управляемую толпу. Восставшие напивались до беспамятства, до полнейшего омерзения. Глумились над иконами, таскали по улице старика-покойника, как тряпичную куклу. Заходы в селения сопровождались грабежами и избиениями жителей. Мирянам пришлось сполна хлебнуть горя от бунтарей. По материалам следствия, из хатёнок забирали всё, что под руку попадалось. Даже женскую одежду. Когда восставших разогнали картечью, подсчитали убытки, нанесённые жителям. Они составили 32 тысячи рублей (для сравнения: месячное жалованье солдата не превышало тогда 90 копеек). Были арестованы 895 солдат и 6 офицеров. Эти бунтари были поименованы пленными, как будто причислили их к пришедшим чужестранцам, выступившим против России.

А начался этот разгульный бунт под Киевом с избиения командира полка, героя войны, орденоносца Густава Гебеля. Тот арестовал их «вождя». Но тут же появились его защитники. Сначала декабрист Щепилло «ответил на его выговоры сильным ударом штыка в брюхо». Затем подоспел единомышленник Кузьмин, и они вместе «начали колоть и бить». Потом, как описывает в «Записках» декабрист Иван Горбачевский, штабс-капитан Соловьёв увидел, как их «вождь» «С. Муравьёв наносит тяжёлые удары ружейным прикладом по голове Гебелю». Соловьёв, «желая как можно скорее кончить сию отвратительную сцену, схватил ружьё и сильным ударом штыка в живот повергнул Гебеля на землю. Обратясь потом к С. Муравьёву, начал его просить, чтобы он прекратил бесполезные жестокости над человеком...» Но тут вновь появился декабрист Кузьмин и нанёс шпагой Гебелю «ещё восемь тяжёлых ран».

Этот эпизод также отражён в следственных материалах. Но до сих пор о Сергее Муравьёве-Апостоле в большинстве случаев привычно пишут в советской традиции как о «добрейшем человеке и категоричном противнике насилия». Впрочем, подобная оценка давно стала традиционным приложением к биографии очень многих из «невинных мечтателей». Обряжая их в одеяния романтиков, гуманистов, либерал-демократов, подобные историки скромно умалчивают о многих реальностях. Например, тот же Сергей Муравьёв-Апостол уверенно заявлял: «Масса ничто, она будет тем, чего захотят личности, которые всё».

А декабрист Пётр Каховский уверял следователей, что «для блага отечества я готов был и отца моего принести на жертву, я так чувствовал». А императору Николаю он напишет из заточения: «Мы были заговорщики против Вас, преступная цель была наша: истребить всю ныне Царствующую фамилию и хотя с ужасным потоком крови основать правление народное». Кстати, декабристы обсуждали, в какой форме лучше всего расправиться с царским семейством. Вариант повешения на реях взрослых и детей в виде гирлянд нашёл большую поддержку.

Декабристы накануне восстания многократно говорили: «Ах, как славно мы умрём!» Только никто из них на Сенатской площади не погиб, но тысячи людей были ими «благородно» подставлены под картечь. Однако вовсе не безвинные жертвы оказались поимённо вписаны в историю, а их губители. И в этом наша извечная российская дилемма: великая идея очень часто ставится выше человеческой жизни тех, кого определяют в исполнители. Этому очень способствует романтизация насилия и жестокости, когда добродетель втаптывается в грязь, а порок предстаёт прекрасным мифом.

Никто не знает, во что бы превратилось восстание на юге, если бы накануне не арестовали главного идеолога, полкового командира Павла Пестеля. Его позорное казнокрадство, как выяснит современный историк Оксана Киянская, вскроется уже после того, как его повесят по приговору вместе с четырьмя другими декабристами. В полковой кассе обнаружится баснословная недостача в 60 тысяч рублей. Так что ему терять было нечего.

«Признаться, что наш заговор состоял преимущественно в болтовне, существенного мы ничего не сделали, да и не делали, – писал в якутской ссылке Александр Бестужев. – Зато на юге дело шло серьёзнее. Там ужаснейший честолюбец Пестель написал даже Русскую правду, или устройство правления… А как себя считал он вторым Наполеоном, то был уверен, что непременно будет сперва президентом временного правительства, а потом и государем. Признаться, и все мы были не чужды этой обольстительной мысли. Каждого из нас тяготила подчинённость и жажда повелевать другими, а заговорщики все были 22‑летние юноши».

Некоторые из этих «юношей» действительно были честными людьми, не успевшими вовремя разобраться, в какую радикальную когорту им пришлось попасть в 1825 году. Они хотели выступить против конкретных злоупотреблений. Но власть не пожалела никого из них, даже тех, кто вообще не проявил никаких действий. Забирали за малейшие помыслы. На вечную каторгу отправились и те, кто давно отошёл от тайных обществ.

Именно с этого периода, наверное, и берёт начало наша история судьбоносного выбора между эволюцией и революцией. С «бунтарской заразой» власть всё время будет бороться введением общенародных карантинов, забывая о лучшем средстве – улучшении условий проживания своих сограждан. Революционный декабризм тут же отразится в зеркале правительства репрессивной контрреволюционностью. Пушкин напишет: «Ценсура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке: Царствуй, лёжа на боку…» В этой атмосфере спёртого воздуха и родится будущий «красный петух» великих революционных потрясений.

В переписке со мной декабристовед, доктор исторических наук Оксана Киянская напишет поразительные строки: «Думаю, что сколько бы мы с вами не клеймили декабристов, всё равно ощущение их романтического подвига живёт в каждом из нас. Мы с этим родились. Это, так сказать, базовый миф русской интеллигенции… Так что прежде чем их критиковать, нужно убить декабриста в себе. А это практически невозможно».

Хотя и с трудом, но мне это удалось. И думается, что с этим не мешало бы разобраться каждому из нас.