Всех съел крокодил

Крокодил в новом романе Марины Ахмедовой – не гигантская рептилия, а беспощадный наркотик дезоморфин, быстро покрывающий кожу буграми и отделяющий мясо от костей. Не обеспеченные финансами декаденты пользуются им, а выходцы из бедных семей и те ловцы кайфа, кто в процессе пикирования растерял всё своё состояние и способность работать.

Типажи соответствуют веществу, контролирующему атмосферу повествования. Анюта с гнилыми ногами, молящаяся о смерти свекрови. Дешёвая проститутка Жаба, готовая треснуть по швам от избыточного веса и тыкающая себя гвоздём в борьбе с внутренними инопланетянами. ВИЧ-инфицированная Светка, возвратившаяся к «крокодилу» и теряющая ребёнка перед самыми родами. Тихоня Миша, главный специалист по превращению аптечных препаратов в смертельную дрянь.

Все они пришли из жизни, из екатеринбургской реальности, отразившейся в нашумевшем репортаже М. Ахмедовой 2012 года. Репортаж, надо сказать, сильный – в силу своей чёрной правды, предсмертного диалогизма и лаконизма, не позволяющего читателю расслабиться. Роман же производит странное впечатление: словно обречённые наркоманы договорились с автором о литературном продлении своего неказистого бытия и оккупировали текст, растянув газетную статью до 300-страничного художественного произведения.

Нет в романе прошлого и будущего, отсутствуют ломка и временное просветление. Натуралистическая концепция давит жизнь, и не найти в этой книге участка, на котором завязалась бы борьба со смертью. Жуть состоявшегося уничтожения повсеместна, безнадёжность навсегда очерченного и замкнутого круга не знает границ. На каждой странице раздаётся отчаянный, злой мат, транслируемый М. Ахмедовой с постоянством человека, решившего, что в данном случае надо позволить героям до конца жить больно и говорить плохо. Постепенно, когда привыкаешь к однообразию медленно меняющихся кадров, зреет вопрос: весь этот мрак – результат действия «крокодила», под которого попали персонажи, или поэтики, под действием которой оказался автор?

Раз мы имеем дело с романом, то уместнее выбрать второй вариант ответа. Герои здесь будто и не люди, достойные жалости или хотя бы мгновенно приходящего и исчезающего сочувствия, а особые существа, не только сейчас пребывающие в склепе, но всегда находившиеся там. Это относится даже к женщине по имени Яга – самой динамичной героине, которая в лучших сценах романа катит коляску с младенцем, напоминающим «новорождённого слепого зверя с безволосой кожей».

Яга – запущенное, исколотое тело, и душа в нём превратилась в прибор, способный лишь к одному действию – вынюхивать сочетание препаратов, которые надо загнать в практически отсутствующую вену: «Яга достала из пакета шприц со светло-зелёным поршнем. Подошла к плите и потянула шприцем раствор, похожий на мочу заболевшего гепатитом… По всему её опухшему лицу разливалось тупое блаженство».

Именно Яга – местный философ, указывающий на «теоретические» основы разложения. Любви не существует, и во всём виноваты те, кто рассказывает сказки о любви, заставляющие искать спасения от обмана в шприцах и таблетках. Бога нет, но, несомненно, присутствует Змей, который пытался спасти Еву. Надо было полностью съесть яблоко со всеми его косточками, и кончились бы все иллюзии, испарились надежды. А ещё есть ничто, которое бесконечно. В нём исчезают Яга и её сестра Светка, скоро там без следа пропадут Мишка и Жаба. Да и сам Екатеринбург, качаясь на волнах единого романного уныния, грозит оказаться миражем в дезоморфиновой пустыне. Кстати, размышляющую о Еве Ягу хоронит могильщик Адам, чьи предки тоже были могильщиками.

Яга тускло славит середину: нет, мол, добра и зла. Это здорово подмечено М. Ахмедовой: порабощённое веществами сознание быстро покидает пространство спасительных для человека эпосов и отказывается от борьбы. Вместо сталкивающихся в постоянных противоборствах света и тьмы – опущенные руки, слипшиеся глаза и мысль о том, что всё напрасно и предрешено, каждый попадёт в больницу «Последний путь».

Алкоголизм и наркомания – отказ от восприятия мира как столкновения добра и зла, торжествующее неразличение, власть уныния, прерываемого лишь очередной дозой. М. Ахмедова это хорошо понимает, но в самом романе фатально отсутствует другое – сознание, способное подняться над «трещиной мира», о которой с полным знанием дела говорит Яга. Стиль склепа навязывает автору свои законы. Когда М. Ахмедова приводит своих героев в храм, только «дохлые мухи» валяются в иконных рамах, а рядом бродят монахини, почему-то похожие на наркоманов. Вот прошла мимо бабушка-прихожанка: «Из её спины рос горб, маленький и твёрдый. Казалось, бабка носит на спине окаменевшего ребёнка».

«Негативный катарсис» – один из кошмаров современной словесности. Автор отказывается от активного присутствия в собственном тексте и говорит нам: чем страшнее и безнадёжнее изображённая мною реальность, тем радостнее будет ваше возвращение в жизнь и надёжнее ваше доверие к миру. Вот и получается, что само бытие в романе М. Ахмедовой – крокодил.